Но все это никак не меняло того, что врачом ее мама не работала уже очень давно. Значит, обманула полицию, и лучше было Зинке этого не слышать. Правда, особого возмущения девочка не испытывала – понимала же, почему мама говорит именно так.

Конечно, врать вообще нехорошо, особенно если пытаешься скрыть какую-нибудь пакость, которую сотворил. Или свалить вину на другого – это вообще подло… Но Зинка уже давно поняла, что есть в жизни такие моменты, когда правда всем навредит больше, чем ложь. И зачем она тогда нужна?

Вот хоть сейчас: если б мама не назвалась врачом, Антошку могли бы утащить на ночь глядя… И где бы он ночевал? Кто за ним следил бы? Может, плакал бы до утра… И тогда температура точно взлетела бы до небес! Разве правда того стоит?

Поэтому маме Зинка не сказала ни слова. Пусть думает, что она ничего не слышала. А полиция спорить и доискиваться правды не стала: их вполне устроило, что малыш под присмотром и не придется самим с ним возиться. Ночь за окном, куда его денешь, если родители не объявятся немедленно?

– Почему они не следили за ним? – проворчала Зинка и отбросила одеяло.

Ее вдруг бросило в жар: а если Тошкины родители какие-нибудь пьяницы? И он сам убежал от них куда глаза глядят… Полиция вернет его домой, а он удерет снова!

Уложив поудобнее больную ногу, Зинка уселась на диване, где спала с тех пор, как они переехали к бабушке, и включила телефон. Нет, она помнила, конечно, что мама велела отключать его на ночь. Но ей нужно было срочно поговорить с Валеркой, а как это сделать среди ночи и никого не разбудить? Только через сеть «ВКонтакте», где они уже подружились.

Повезло: из сети он еще не вышел, и Зинка быстро написала о своих сомнениях. Ответил Валерка так же моментально. Наверное, тоже прятал телефон в постели.

«Знаешь, что я думаю? Если б Антошку искали, то уже нашли бы».

Зинку поразила эта мысль. Просто пришпилила к спинке дивана. Неужели можно даже не заметить, что у тебя пропал ребенок?!

«Думаешь, они такие?» – написала она.

Но Валерка только прислал смайлик, выражающий недоумение. А что он мог знать о людях, которых они оба в глаза не видели?

«Не спится?» – спросил он следом.

«За Тошку переживаю», – призналась Зинка.

«Только не говори, что он стал тебе родным!»

«Нет, – согласилась она, подумав. – Но и не чужой уже! Хехе…»

Следующий вопрос пришел не сразу, видно, Валерка не сразу решился его задать: «А тебя не бесит, что твоя мама с другим ребенком нянчится?»

Можно было ответить так, чтобы он думал о ней только хорошее. Разве в чате уличишь во лжи? Ты ведь даже глаз не видишь! Но почему-то Зинке не хотелось ему врать.

«Честно? Маленько бесит, – призналась она. – Я же привыкла быть для мамы единственной. И бабушка всегда меня так называла. Но Тошка же у нас временно. Скоро его родители найдутся».

«А если нет?»

«В смысле?!»

«Вдруг он останется у вас навсегда?»

Громко сглотнув, Зинка задышала так часто, будто опять бежала от реки, превозмогая боль. В те минуты она хотела только одного – спасти малыша. Куда же делось это желание?

«Я тебя понимаю, – прилетело от Валерки. – Когда Машку нам подкинули, я вообще чуть не сдох! Не знаю, от ревности, наверное».

«Может, мы с тобой – конченые эгоисты? – напряглась Зинка. – Это, знаешь, не очень-то хорошо…»

Но Валерка не отозвался. Уснул, что ли? Подождав, Зинка все равно добавила: «Мы же его спасли, теперь отвечаем».

Тут же пришло: «С чего это? И спасла его Роза».

Зинка улыбнулась, представив светящуюся собачью морду.

«Мне больше нравится называть ее Розочкой».

«Мне тоже. Но писать дольше».

«Ахах! Ты не добавил ее имя в Т9?!»

«Я вообще его отключил. Он такую фигню пишет!»

Зинке не хотелось, чтобы их разговор скатился на обычный треп, и она деловито спросила: «Как будем их искать?»

Конечно, Валерка мог бы огрызнуться: «А с чего это мы должны их искать?!» Или ответить еще что-нибудь в этом духе, чтобы у Зинки сразу пропало желание считать их командой. Но от него пришло: «Надо подумать». И хотя это прозвучало очень туманно, Зинка так и подскочила: он в деле! Вдвоем они обязательно что-нибудь придумают. А если еще их мамы подключатся…

«Еее! Слушай, а почему у вас с мамой одинаковые имена?»

Ей с самого начала хотелось спросить об этом. Но сперва не было удобного случая, а за шахматами Зинка обо всем забыла – так ей хотелось выиграть. Но, проиграв, она нисколько не расстроилась, ведь Валера так просиял, что Зинка решила: да она готова сдать ему еще несколько партий, раз его это делает таким счастливым!

«Ну вообще-то маму все зовут Лерой. Не особо похоже, да? Если только по имени-отчеству».

«Хых. Но зачем мама дала тебе похожее имя?»

«Не знаю. Не спрашивал…»

«Наверное, ей хочется, чтобы ты во всем походил на нее. Получилось! Она классная».

«И я тоже?»

Подмигивающие смайлики, целых три штуки, намекали, что этот вопрос задан не совсем всерьез. Но от того, как надолго Валерка замолчал, стало ясно: для него важно ее мнение. Почему интересно?

«О да! Ты тоже классный». – Она действительно так решила, но ответила не совсем всерьез, чтобы он не вообразил чего…

По правилам вежливости Валерка должен был ответить тем же, но неожиданно для Зинки он написал: «А твоя бабушка продолжит сказку про коростеля? Она – настоящая писательница, да?» Зинка даже сглотнула от удивления. Но тут же нашла Валерке оправдание: мальчишки же стесняются говорить хорошие слова! Почему-то им легче обозвать девочку дурой, чем сказать, что она отлично пробивает пенальти. Или быстрее всех забирается на макушку дерева. Не о Зинке речь, конечно… По деревьям она хоть и лазает, но не так ловко, как остальные. И на одиннадцатиметровый ее ни разу не ставили, даже если брали в игру. Но и в ней ведь найдется что-то хорошее? Наверное, Валерка пока просто не разглядел…

«Настоящая, – ответила она о бабушке. – У нее уже целая куча книг вышла. И если она что начала, то никогда не бросит».

Ей хотелось бы и о себе сказать то же самое, но Зинка пока не была в этом уверена…

– Ты сто лет жить будешь! – обрадовалась она, когда бабушка вдруг заглянула в ее комнату. – Я только что Валерке про твои книги рассказывала.

Присев на ее постель, бабушка погладила гудящие Зинкины ноги:

– Ну сто совсем не обязательно… Но пожить еще надо, чтобы вам с мамой помочь.

– А теперь и с Тошкой, – осторожно сказала Зина. – У тебя не дом, а настоящий теремок – все больше жильцов появляется.

Зоя Михайловна улыбнулась:

– Дом на то и создан, чтобы в нем жили. В пустых комнатах поселяется тоска.

– Значит, ты не против…

– Оставить этого малыша? – угадала бабушка недосказанное. – Совершенно не против.

– А он не помешает тебе работать? Разве писателю не нужна тишина?

– Писателю нужен душевный покой – это главное. Когда сердце не на месте, не пишется совсем. Вот вы приехали, и мне стало спокойней.

«А как же папа? Он же ее сын… За него она всяко больше тревожится». – Зинка подумала об этом, но спросить не решилась. Может, бабушке каким-то нечеловеческим усилием воли удалось изгнать мысли о нем? А если Зинка напомнит сейчас, тоска навалится снова. Она знала это, потому что и сама иногда скучала по папе…

– Скорее всего, Антошка поживет у нас всего пару дней, пока его родители не найдутся. Но если он останется на…

– Навсегда?

– Ну, допустим… Разве это плохо? Он ведь очень похож на вас.

Зинка сделала недоуменную гримасу:

– Чем?! Он беленький, а у нас с мамой темные волосы. И глаза карие, а у него…

– Не в этом дело, – остановила ее бабушка. – Цвет волос и глаз не имеет значения. Вы с мамой как солнечные лучики. От вас исходят радость и тепло. И Тошка такой же. Розочка это первой поняла. Что тебя терзает, девочка моя?

Сев на постели, Зина сжала кулачки, чтобы заставить себя произнести то главное, что мучило ее и чего она так стеснялась.

– Я больше не буду для вас с мамой единственной, – ее голос дрогнул и плаксиво сорвался.

Мягко притянув, Зоя Михайловна обняла внучку и покачала, как маленькую:

– Что ты? Что ты, моя крошечка? То место в сердце твоей мамы, которое отдано тебе, не займет никто никогда… И то же самое с моим сердцем. Даже если мы полюбим этого малыша как родного, он никогда не вытеснит тебя. Человеческое сердце способно вместить много любви… Оно создано так умно, что может расширяться беспредельно. Хотя полюбить все человечество было под силу лишь одному…

И Зинка догадалась, о ком говорит бабушка. Она посмотрела на небо сквозь неплотно задернутые занавески: на черной полоске покачивалась маленькая звездочка.

* * *

«И как это я вдруг стал большим?!

Еще вчера походил на черненькую мышку, а сегодня весь мой пух куда-то исчез. Я вытянулся и начал походить на маму (папу я ведь так и не увидел!). Только летать пока не могу – перья на крылышках еще не выросли. Я лишь хлопаю ими, но от земли не отрываюсь.

– Ну что, хлопун, – мама взглянула на меня как-то печально, – пришла пора начинать тебе самостоятельную жизнь.

– Как это? – растерялся я.

– Скоро ты станешь совсем взрослым, и осенью вместе с другими коростелями отправишься в Африку.

Она рассказывала мне о перелетах в Африку, поэтому я не очень удивился. Но испугался… Я? В Африку?!

– Но мои крылышки…

Но мама строго поправила:

– Это уже не крылышки, а крылья. Кори, не бойся. Мы все через это прошли. Теперь ты будешь жить отдельно.

– Но почему?! – вскрикнул я. – Я тебе мешаю? Я же сам добываю корм, тебе не приходится искать мне пищу. Почему я не могу просто быть рядом с тобой?

Мне нисколько не хотелось уходить от мамы! С ней спокойно и тепло. От того, что я чуть не расплакался, она дрогнула и опустила мне на спину такое родное крыло.

– Мы все должны следовать законам природы, – вздохнула она. – До путешествия в Африку я обязана принести еще потомство.

Я так и шарахнулся от нее:

– У тебя будут другие птенцы?! А как же я? Разве не я твой единственный птенчик?

– Ты был моим единственным птенчиком. – Она прижалась головой к моей шее. – И навсегда останешься в моем сердце… Но время идет. Ты больше не птенец, а почти взрослый коростель. Ты не можешь вечно жить с мамой.

– Почему не могу? Очень даже могу! Если ты меня больше не любишь, так и скажи!

Отстранившись, мама долго, удивленно смотрела на меня. Потом пробормотала:

– Сколько у меня было птенцов, но ты первым завел такой разговор. Ты особенный, Кори. Наверное, у тебя и вправду должна быть своя судьба. Не такая, как у всех коростелей.

– Значит, мне можно остаться с тобой? – обрадовался я.

– Пока ты сам этого хочешь, – прошептала она.

И я почувствовал себя самой счастливой птицей на свете!

Мы сидели с мамой на нашем любимом заливном лугу. Вокруг шептались сочные травы, унизанные мелкими капельками росы. Из-за леса медленно выползало солнце. Скоро оно высушит и траву, и мои новые перышки, но мне был приятен этот час прохлады. А больше всего нравилось, что не придется уходить от мамы! Мы всегда будем с нею вместе.

– Кори, беги! – вдруг истошно выкрикнула мама и рванулась в сторону.

Оторвавшись от земли, она тяжело полетела над лугом, а я в тот же миг увидел собаку. У нее была огромная жадная пасть и длинные клыки, готовые вонзиться в мое горло. Но я метнулся прочь и помчался со всех ног, петляя и поворачивая то в одну сторону, то в другую.

– Ральф, гони ее, гони! – донесся крик человека.

Он говорил обо мне? Но я не “она”, а “он”. Хотя откуда это знать охотнику?

Травы внезапно стали острыми, они хлестали меня, но я не вскрикивал от боли и не останавливался. Наверное, я оббежал большой круг и сам не понял этого, но внезапно снова увидел охотничьего пса. И замер, тяжело дыша. В глазах у меня помутилось: Ральф бежал к хозяину, неся в зубах… коростеля. Я даже не сразу понял, что это моя мама. Ее пестрое тело обвисло в зубах собаки, а голова безвольно болталась на длинной шее. Никогда я не видел ее такой, поэтому в первый момент подумал: “Здесь был еще один коростель?” Но мама предупредила бы об этом, она всегда чуяла сородичей.

Никого здесь не было, кроме нас с ней. А теперь остался только я.

“Почему она не улетела? Она же могла улететь! Собака не поймала бы ее в воздухе! Почему она летела так низко?” – Мое сердце колотилось, выталкивая все новые вопросы.

А ответ оказался один: мама уводила собаку за собой. От меня подальше. Потому что она все равно оставалась моей мамой, хоть я и вырос… А я был ее единственным птенчиком.

Солнце уже поднялось высоко, когда я очнулся и понял, что мне больше нечего делать на этом лугу. Мы любили эти красивые, сочные травы, а они оказались для мамы смертельной ловушкой. Я не хотел их больше видеть. Мама погибла здесь. Из-за меня… Она всегда была начеку и задолго заметила бы приближение собаки, если б я не отвлек ее разговором и своим нытьем. Ей хотелось, чтобы я стал взрослым и самостоятельным, а мне это не удалось.

Впервые мне было так одиноко, что коченели крылья, хотя день оставался жарким. И я побежал. У меня не было ни плана, ни цели, я просто бежал, чтобы уйти подальше. Куда-нибудь…

Я пересек небольшой лес, миновал красивое озеро, из которого напился вдоволь, и побежал дальше».

* * *

– Ну ни фига себе, – выдохнул Валерка, дочитав новую главу. – И это детская сказка?! Да малыши обревутся!

У Зинки все так и вскипело в душе. Вроде Валерка и не обидел ее бабушку, но она бросилась на защиту:

– И что? Детям надо учиться жалеть не только себя. Можно подумать, ты над «Русалочкой» не плакал!

– Нет, – удивленно отозвался он. – Да я вообще ее не читал.

– Не читал Андерсена?!

Если бы Зинка сидела на чем-нибудь, точно свалилась бы от удивления. Но они с Валеркой валялись на искусственной траве спортивной площадки, где только что гоняли мяч. Валерка сначала осторожничал и боялся толкнуть ее, но Зинка ни разу не пискнула и не охнула. И он забылся, вошел в раж и, отбирая мяч, уже пихался вовсю. Зинке удалось забить ему всего три гола, а он попал в ее ворота целых десять раз.