А в следующий миг они услышали тонкий крик. Он прозвучал коротко и как-то странно, будто вырвался лишь на секунду. Только откуда? И кто кричал?

Резко выпрямившись, Валерка быстро огляделся, как часовой на вышке. А чем сосна хуже? Но Розочка, хоть и оставалась внизу, первой определила, откуда донесся крик. У Зинки заколотилось сердце, когда она увидела, как золотистое пятно метнулось к реке.

– Роза! – завопил Валерка. – Ко мне! Розочка!

А Зинка кричать не стала, она же не хозяйка этой собаке, с чего та вдруг станет слушаться?

Валера уже спускался с сосны, чуть ли не перескакивая с ветки на ветку, и Зинка замерла, прильнув к стволу: «Только бы не упал… Только бы удержался».

Лишь когда он спрыгнул на землю, она перевела дух и сама поползла вниз, намертво цепляясь пальцами за каждую ветку. С ее ногой не хватало еще и рухнуть с высоты… Так можно и в инвалидной коляске остаться, а этого не очень-то хотелось. Но дерево точно примагничивало девочку: она ни разу не оступилась, и сухой хруст, грозивший падением, так и не раздался.

И все равно дышать по-человечески Зинка смогла, только ступив на траву… Подбежав за Валеркой к самому краю невысокого обрывчика, она быстро оглядела реку, и сердце ее холодно замерло.

– Вон! – Зинка вскинула руку. – Это она!

– Вижу, – процедил он.

Метрах в двадцати от них, ниже по течению, собака уже плыла к берегу. Она что-то тащила в зубах, и оно было живым – извивалось и пищало. Не сказав ни слова, Валерка бросился на помощь своей собаке, а Зинка помчалась за ним. Слетев вниз, они сразу почувствовали: хоть воздух и прогрелся, вода еще ледяная – ноги промокли мгновенно. Но им было не до этого, ведь оба разглядели, что Розочка вытаскивает из реки…

– Это же ребенок! – ахнула Зинка.

И Валерка откликнулся эхом:

– Ребенок…

Оцепенел он лишь на секунду, а потом подхватил малыша, живого и верещащего, прижал его к себе.

«Вот зря у них куртку оставила! – сморщилась Зинка. – Завернуть бы его».

– Бежим! – выкрикнула она. – Моя мама поможет.

Сначала она даже не ощущала холода, так бурлил в крови испуг. Но когда они помчались назад, к поселку, ее всю сковало, будто льдом, и зубы застучали так громко, что Валерка остановился:

– Эй, ты не заболеешь?

– Плевать! – выкрикнула Зинка, убегая вперед.

То ли от холода, то ли от испуга в ноге кололо так остро, будто что-то готово было сломаться. Но Зинка приказала себе терпеть.

«Нечего одеяло перетягивать», – говорил ей папа, когда она была маленькой и начинала хныкать, отвлекая на себя внимание. А он, уставший после работы, хотел, чтобы жена занималась им… С тех пор Зинка и усвоила, что боль лучше терпеть молча – всегда рядом может найтись человек, которому еще больнее.

Розочка неслась рядом с ней. От воды шерсть ее потемнела и обвисла, хоть собака и встряхнулась уже несколько раз, от души разметав брызги. Теперь она виделась Зинке совсем другой: не дурашливой псиной, улыбающейся каждому встречному, а настоящей героиней, спасающей малышей. Насчет взрослых она не была уверена, хотя ее маму Розочке точно хватило бы сил вытащить из воды.

«Нет-нет, – торопливо произнесла девочка про себя. – Мама никогда не окажется в реке. Да она плавает, как дельфин! Сама спасет кого хочешь… Только бы она была дома!»

И мама не подвела. Даже дверь оказалась открыта, как Зинка и надеялась. Они запирали ее только на ночь, ведь поселок был огорожен и охранялся. А соседей разве стоит бояться?

– Живем как при коммунизме! – Ее бабушка почему-то усмехалась, произнося эти слова. – Жаль, мой красавец недолго здесь пожил…

Зинка не сразу сообразила, что «красавец» – это дедушка, который на фотографиях казался похожим на Шрека – толстым и лысым. Неужели бабушке он виделся другим?

Взлетев на высокое, из семи ступенек, крыльцо, Зинка распахнула дверь и мотнула головой:

– Заноси!

Розочка застенчиво остановилась внизу, но девочка махнула ей рукой:

– Заходи давай! Тебе тоже надо погреться.

И ворвавшись за ними следом, закричала во все горло:

– Мама! Иди скорей!

Лестница ожила быстрыми шагами – мама бежала со второго этажа. Ее смуглое лицо показалось Зинке побелевшим, и девочка затараторила, чтобы успокоить маму:

– Нет-нет! Все хорошо. Мы спасли его. Розочка спасла.

– Господи, кого?! – Губы у мамы тоже побледнели и еле шевелились.

Валерка выступил вперед:

– Вот. Малыш чуть не утонул. Моя собака его вытащила. Здрасте…

Едва кивнув, мама осторожно приняла ребенка и быстро побежала с ним наверх. С лестницы донесся ее голос, уже вернувший силу:

– Быстро напейтесь горячего чая! Малышу и собаке подогрейте молока. Только немного, чтобы теплое было!

– Она знает, что делать? – пробормотал Валерка.

Зинка снисходительно улыбнулась:

– Еще бы ей не знать. Она же врач. Терапевт.

– О! Тогда все в порядке, – окончательно успокоился он и посмотрел вниз. – Чем лапы протереть?

– Тебе или собаке? – хихикнула Зинка.

* * *

«А солнце опять проснулось раньше меня… И что ты думаешь? Его снова кто-то перетащил на другую сторону луга! Хоть всю ночь не спи, чтобы заметить, кто же таким занимается?

И тут я прямо подпрыгнул, вспомнив, как просыпался ночью. Какой-то скрип меня разбудил. Очень противный и громкий, я прямо чуть не оглох… Но это он таким показался потому, что я еще не проснулся. А потом я разобрал, что это вовсе не скрип, а песня. Странная, конечно…

– Дрр-дрр-дрр!

Но если прислушаться – а я прислушался! – то начинаешь понимать, о чем она:

Эти слова окутали меня грустью. И до того мне жалко стало певца, который так тоскует, что я сразу же уснул…

А утром вспомнил про него и спросил у мамы:

– Кто это пел ночью?

Она в этот момент червячка из земли тянула, но от удивления клюв раскрыла. И червяк тут же просочился назад в дырочку, а мама уставилась на меня. Глаза не круглые, как у нас, птенчиков, а вытянутые, очень красивые. Но от удивления они округлились.

– Ты слышал?

– И запомнил! – похвастался я.

Только спеть у меня не получилось, голоса не хватило. А мама сказала:

– Это пел взрослый коростель. Тебе эта песня в будущем пригодится, когда вырастешь и начнешь искать себе пару.

– А он нашел? – спросил я про коростеля.

Мама почему-то отозвалась не сразу, и я уже чуть не забыл, о чем спросил. В этот момент мимо меня такой вкусный жук пробегал, что я сразу же есть захотел. И проглотил его! Позавтракал.

И тут мама говорит:

– Нашел. И не один раз. Этот коростель – твой папа.

– Как папа?! – Я так и сел на сухую кочку. – Так он тебя звал? А почему ты не пошла? Он же так страдает…

Но мама гордо вытянула шею:

– Когда-то он и мне эту песню пел. Но сейчас не меня звал… У коростелей так принято: пока одна самка высиживает яйца, самец начинает искать новую пару. Я осталась с вами, моими малышами, а папа…»

Наверное, бабушка читала бы и дальше, но Зинкина мама вдруг встала и вышла из комнаты. Так быстро, будто еле сдерживалась, – то ли расхохотаться собиралась, то ли расплакаться…

Зинку это не особенно удивило. И почему сказка такой грустной сложилась, она тоже понимала и вопросов не задавала.

– Эта тема закрыта, – объявила им бабушка, когда они только приехали к ней.

И больше никто из них о папе не вспоминал… А коростель напомнил.

Антошка высунулся из-под одеяла и захлопал по тетради ладошкой:

– Цитай! Цитай!

Пальчики у него были совсем маленькими и пухлыми – игрушечными! Или «целовальными», как сказала мама. А возле каждого пальца виднелась крошечная ямка. Почему-то когда Зинка просто брала его ручку и смотрела на эти ямочки, ей хотелось улыбаться. И она себе не отказывала!

– Ты его отогрела своей улыбкой, – шепнула Зинке мама, когда Антошка (Тоса – как он себя назвал, похлопав по груди) начал стаскивать все, во что его закутали. А вырвавшись из плена пледов и платков, вдруг обхватил Зинку за шею! Ей даже неловко стало перед Валеркой: не она же спасла Тошку и не она тащила на руках, мокрого, от самой реки…

Но Валера вроде не обиделся. У него самого начинали сиять глаза, когда Зинка улыбалась ему. И она впервые поверила, что, может, у нее и вправду какая-то особенная улыбка? Мама же врать не будет?

Белесые, как одуванчик, волосики Антошки уже просохли и топорщились в разные стороны. А глазки были такими ясными, что бабушка озадаченно пробормотала, взглянув в них:

– Не заболел. Чудо какое-то, а не ребенок…

Она почти не спускала Антошку с рук, особенно поначалу, когда ему надо было отогреться, а бабушка была самой теплой и мягкой из них. Но пока она читала продолжение сказки, малыша уложили на диван (мама была уверена, что он уснет, и ошиблась!), а Зинка, Розочка и Валерка втроем устроились на ковре. Правда, Валера не решился разлечься при Зинкиной маме, а девочки растянулись на пузе, слушая сказку. Только мама сидела на краешке дивана, на который уложили Антошку.

– Цитай, буся! – так он звал бабушку, и она не возражала.

Пытаясь подражать птичьему голосу, она продолжила:

«– Я осталась с вами, моими малышами, а папа начал новую жизнь. Обижаться не на что, таков закон природы.

Только мне такой закон совсем не понравился. Как же так? Звал-звал маму, а теперь другую зовет? Разве мама стала хуже от того, что у нее появились птенчики? Вон какие красивые у нее глаза и длинная шея… Или мы ему не понравились еще в яйцах? Сквозь скорлупу разглядел, какие мы чертенята, поэтому и сбежал?

И я решил, что когда вырасту и найду свою любимую, то останусь с ней на всю жизнь. Так и будет!

Я сказал об этом маме, и она нежно прижала меня крылом:

– Тебе надо было родиться орлом, Кори… Из тебя вышел бы настоящий царь птиц.

Ого! О таком я и не думал. Да ведь уже ничего не изменишь, раз я вылупился коростеленком! Орла из меня не выйдет. Разве что в душе…

Но до этого еще далеко. Я только дня через четыре начну самостоятельную жизнь, так мама сказала. А она заведет себе других птенчиков. Не сразу, конечно, их сначала надо высиживать в гнезде. Когда они вылупятся, то будут такими черными пушистиками, как я сейчас. А я к тому времени вырасту и стану взрослым коростелем с настоящими перьями на крыльях! И мама, наверное, не узнает меня при встрече…»

Антошка заревел так внезапно и громко, что Зинка подскочила, уронив тетрадь. Его крошечный ротик превратился в глубокую пещеру, из которой вырывалось горе – самое безутешное. А глаз не было вообще, вместо них из-под коротеньких ресниц лились слезы. Он кричал от боли, комкая ручками голубой плед, а Зинка задохнулась, глядя на него. Ей показалось, что у нее вот-вот разорвется сердце.

Так и случилось бы, если б мама не вбежала в комнату и не схватила малыша на руки.

– Что такое? Что? – испуганно спрашивала она, прижимая Антошку, а он продолжал кричать, и Зинка вдруг поняла: его горе слишком велико – не выразить словами. Не хватит их…

У ее мамы тоже никак не получалось его утешить, и Зинка уже со страхом подумала, что мальчик будет кричать так всю ночь и в конце концов потеряет голос… Но тут со вздохом поднялась Розочка. Она подошла к маме и ткнулась носом в голую коленку малыша. Потом лизнула ее широким языком, и Антошка мгновенно затих. Открыв зареванные глаза, он уставился на собаку, продолжая судорожно всхлипывать и подергиваться всем телом. Но больше не кричал.

Зинка даже дышать перестала, чтобы не спугнуть его… А Розочка принялась деловито вылизывать крошечные пальчики-грибочки на ножках. И Антошка вдруг… рассмеялся! Поджимая пальцы, он хихикал, глядя на собаку, и обнимал Зинкину маму за шею.

– Хорошая собака, – прошептал Валерка.

И Зинка с мамой отозвались двойным эхом:

– Хорошая собака!

– Абака, – подтвердил Тошка.

И свесился, чтобы дотянуться ладошкой до солнечного Розочкиного лба. Тогда мама присела, не выпуская его из объятий, и малыш бесстрашно сжал большую собачью морду обеими руками. А Розочка улыбнулась ему.

* * *

На ночь мама уложила Антошку вместе с собой, чтобы следить за его температурой. Зинке стало немного обидно, ведь ей-то давно было положено спать отдельно – с тех пор, как мама перестала кормить ее молоком. Этого времени девочка даже не помнила.

Но Зина понимала, что мама поступает правильно: за Тошкой нужно было понаблюдать. Раз уж он ухитрился свалиться в реку, за ним нужен глаз да глаз! Зинка слышала, как мама звонила в полицию и уговаривала их позволить ей оставить мальчика до утра.

– Я – доктор, – заявила она таким тоном, какого Зинка и не слышала. – И заявляю, как профессионал, что сейчас ребенок должен оставаться в комфортной среде. Он только пришел в себя, не надо трогать его. Разумеется, когда найдутся родители, они смогут сразу же забрать его.

Не все в маминых словах было правдой, и Зинке стало слегка не по себе, когда она поняла это. Раньше ее мама действительно работала врачом, но очень недолго. А потом они с папой открыли детское кафе «Кальмарчик», и мама начала там готовить разную вкуснятину. Зинка больше всего любила крошечные пирожные со взбитыми сливками, которые мама назвала «Жемчужины». Все говорили, что они тают на языке… И ничуть не преувеличивали!

Екатерина Александровна, как звали Зинкину маму, никогда не называла себя поварихой, хотя так оно и было. Но незнакомым она представлялась:

– Хозяйка кафе.

И Зина соглашалась: это звучит лучше. И тоже говорила о маме именно так, и все, наверное, думали, что она владеет «Кальмарчиком», хотя на самом деле кафе принадлежало папе. Зинка не спрашивала, почему так получилось. Да и какая разница? Все равно кафе не увезешь с собой… Оно осталось папе вместо них.