“Как стремительно летит время! – думал я, ожидая наступления сумерек. – Бежит, как коростель… Кажется, только что я сам был птенцом, а вот уже мечтаю о продолжении рода. Они будут такими же чудесными черными пушистиками, как мои братья и сестры когда-то… Такими же, как я сам в то время, когда мама была со мной”.

Я все еще тосковал по ней. И знал, что эта боль останется со мной навсегда. Осенью мы не полетим с ней вместе в Африку, как собирались. И мама не покажет мне яркие экзотические цветы и места, которые ей особенно полюбились. И возвращаться весной мне придется одному.

Нет, почему же одному? Я ведь надеюсь найти себе пару! Сегодня после заката солнца я впервые спою гимн любви. Открою миру, чем полно мое сердце, и если эту песню услышит та, которой захочется разделить со мной нежность и преданность, она прилетит ко мне.

Впервые я ждал наступления заката с таким нетерпением, что пересохло в горле. И пришлось сбегать к ручью, чтобы смочить его. Ведь моя первая песня должна была прозвучать безупречно. Я так долго готовился к этому моменту!

И как только ночь накрыла землю темной прозрачной вуалью, я прикрыл глаза и запел, ликуя от глубокой красоты своего голоса:

Когда сердце замирает в ожидании любви, каждый надеется на волшебство. Но чуда не случилось. Небо уже начинало светлеть, и пора было затаиться, а она так и не прилетела. Никто не нарушил глубокую тишину моего луга этой ночью. Неужели я забрался слишком далеко?

Но это место казалось таким сказочным, мне не хотелось покидать его. Я верил, что этот луг создан для первой любви, которой предстоит поселиться в наших сердцах навеки. Что там болтал скрипучий чертополох, будто у коростелей ничего не бывает на всю жизнь?! Он просто не успел узнать меня, Кори, – самого верного коростеля в мире.

Дни отдыха, когда я кормился, пил из чистого ручья и купался в нем, а потом отсыпался, сменялись ночами пения и тоски: “Приди же, любимая!” Но я по-прежнему оставался один.

И вот уже начал отчаиваться: вдруг мне вообще не суждено найти пару? И такова моя судьба? Никто ведь не знает заранее, что ему на роду написано… Даже люди бывают одинокими, а у них больше способов отыскать друг друга. У меня же была только моя чудесная песня.

Как хорошо, что я не позволил себе отчаяться и бросить петь! Ведь мой зов все-таки достиг ее сердца, и она прилетела ко мне. Самая прекрасная в мире! Именно такая, какой я представлял ее этими долгими одинокими ночами.

Она была изящна и легка. Ее перышки покрывал дивный пятнистый рисунок, в котором я сразу прочел обещание счастья, а тонкий клюв розовел надеждой. Но самым прекрасным в ней были темные миндалевидные глаза, я просто утонул в них с головой.

– Как тебя зовут, милая? – спросил я.

Имя ее прозвучало музыкой:

– Королина.

И голос ее был нежен и глубок.

– Мне понравилась твоя песня, – призналась она застенчиво. – Я слышала и другие, но твоя отличается ото всех. Поэтому я выбрала тебя.

Так началась наша счастливая жизнь!

Вот только не безоблачная… Она была бы таковой, если б мы были единственными коростелями в мире. Но другие птицы отказывались принять то, что мы живем не как все.

– Она уже высиживает яйца, тебе пора искать другую подругу, – нудили коростели-самцы, вылавливая меня то тут, то там.

– Ты свое дело сделал!

– Теперь ты свободен.

– Живи как хочешь…

Они отказывались понять, что именно это я и делаю – живу как хочу. А моим единственным желанием было провести с Королиной все отпущенное мне время. Ведь она была доброй и умной, с ней было интересно и весело, и я любил ее всем сердцем. Я просто не мог понять, зачем мне искать другую жену, если лучше моей все равно нет на свете?!

А другие коростели уже начинали злиться:

– Ты идешь против правил!

– Кори, ты хочешь сломать систему?!

– Многие пробовали это сделать, ни у кого не вышло…

– Просто подчинись голосу природы.

Раньше я и не догадывался, как много глупых птиц в этом мире.

Сперва я пытался объяснить им, что такое настоящая любовь и каково это – быть счастливым. Потом начал просто избегать птичьих компаний. Но коростели сами находили меня. Их злость нарастала, и они начали нападать на меня, бить острыми клювами, сшибать на лету.

Но я знал, что выдержу все нападки родственников ради своей жены и милых пушистиков, уже народившихся в нашем гнезде. С их появлением мне открылось, что у любви есть еще одна грань: в детстве я всем сердцем любил маму, потом без памяти влюбился в Королину, а теперь меня переполняла любовь к нашим птенцам, краше которых никого и представить невозможно…

Королина страдала, видя мои раны, хотя я никогда ей не жаловался. И однажды она мужественно предложила:

– Кори, может, тебе стать таким, как все? Я боюсь за тебя… Найди другую подругу. Заведи новую семью. Так положено у коростелей.

Но я об этом и слышать не хотел. Я помнил, как больно было маме слышать брачную песнь моего отца, призывавшего другую птицу. И ни за что не заставил бы свою жену испытать такую муку.

Королина понимала это. А за то, что она попыталась принести себя в жертву, чтобы спасти меня, я полюбил ее еще больше.

Увы, ее страхи были не беспочвенны…

Уже осенью, когда наши птенчики выросли и вместе с нами готовились к отлету на юг, меня подкараулила все та же компания коростелей. Они напали на меня стаей, когда я бежал по нашему лугу, наслаждаясь ласковым сентябрьским солнцем. Я нес моей любимой кое-что вкусненькое и воображал, как она обрадуется, вытянет изящную шею, воскликнет:

– Кори! Ты умеешь порадовать!

Но я не добежал до гнезда.

Они выскочили из зарослей травы и налетели на меня со всех сторон.

– Предатель! – кричали они. – Ты не достоин звания коростеля! Ты не хочешь стать таким же, как мы!

Их крики услышали охотники. А собаки учуяли запах моей крови. Я понял, что пропал, в тот момент, когда все коростели бросились врассыпную, а надо мной нависла оскаленная морда с огромными клыками. Еще секунда – и она схватила бы меня!

Но тут с противоположной стороны вылетела моя Королина. Она так храбро бросилась на собаку, точно была тигрицей, а не коростелем.

– Нет! – вскричал я. – Королина, спасайся! Мне уже не уйти.

В тот момент и прибежал второй пес… Его клыки сомкнулись на длинной шее моей возлюбленной, и у меня вырвался истошный вопль. Не оттого, что мое тело прошило болью. Я увидел, как угасают всегда блестящие глаза моей любимой.

И, уже умирая в зубах собаки, которая несла свою добычу хозяину, я увидел, как над лугом дружной стаей взмыли наши с Королиной дети. Они улетали в теплые края и уносили с собой память о двух коростелях, своих родителях, любовь которых была так велика, что их не разлучила даже смерть…»

* * *

Выскочив из дома, Зинка что есть силы поспешила к знакомому кубику, расплывавшемуся от слез. И желтые лампы фонарей, которые уже зажглись в поселке, оборачивались звездами, притянувшими нежные души Кори и Королины.

«Они погибли, Валерка, – твердила она про себя. – Но остались верны друг другу… Это ведь главное, правда? Они же сейчас вместе… где-то там?»

Зинка несла свое горе лучшему другу, зная: он поймет, почему она плачет, и не осудит. Как она сама нисколько не винила бабушку за то, что ее сказка закончилась так печально. Когда история оживает, она выходит из-под власти автора и развивается так, как ей предначертано. Бабушка объяснила ей это еще перед тем, как прочла последнюю главу. Если попробовать переломить ход истории, получится неправда. И такую книгу не полюбишь всем сердцем, не запомнишь на всю жизнь.

– Иногда слезы, пролитые над книгой, делают человека глубже и добрее, – сказала бабушка. Потом вздохнула: – Правда, иногда люди ревут над такой пошлятиной…

Но до Валеркиного дома Зинка не добралась. Не замеченная ею вначале фигурка, двигавшаяся навстречу, вдруг резко шагнула наперерез.

– Маша? Ты чего тут? – Зинка быстро шмыгнула носом, надеясь, что мокрые ресницы не разглядишь в темноте.

– А я к тебе. – Машка опустила голову. – Зин, я не хотела тебя обидеть. Это шутка была с тем пеплом… Мне казалось, это будет смешно.

«Ухохочешься», – подумала Зинка мрачно. А вслух сказала:

– Да ладно. Меня вроде отмыли…

– Ты не злишься? – Маша сунула руку в карман. – Я хочу тебе сделать подарок, чтобы ты простила меня.

– Да не надо…

– Нет, возьми, пожалуйста!

Маша вытянула из кармана цепочку с подвеской:

– Пусть это будет твой амулетик. Ты же Весы по гороскопу?

– Откуда ты знаешь? – удивилась Зинка.

– Твой профиль в ВК посмотрела… Это, конечно, не золото. Ничего такого… Но мне будет приятно, если ты возьмешь. В знак примирения.

Зинка пожала плечами:

– Ну ладно. Тебе не влетит, что отдала?

– Нет, что ты!

Просияв, Маша ловко надела амулет ей на шею.

– Цепочка длинная, можно даже не расстегивать. Спрячь под майку – к телу. Так лучше работать будет.

«Валерка ее крысой обзывал, – вспомнилось Зинке. – А она вон какая… Хорошая. Заботится обо мне».

Она улыбнулась:

– Спасибо. Это классный подарок. Я больше не сержусь, не бойся.

– Я все испортила, – плаксиво протянула Маша. – Весь вечер. Папа на меня злится, мачеха не разговаривает. А Валерка… Да он меня вообще ненавидит!

Мысленно попрощавшись с надеждой увидеть его и поговорить об убитых охотниками коростелях, Зинка предложила:

– Давай походим? Поговорим?

Машка взглянула на ее ногу:

– А тебе не больно?

– Я привыкла. Пойдем.

И они повернули в обратную сторону от дома-кубика, миновали Зинкин, где мама пела Тошке колыбельную (ее голос был слышен через приоткрытое окно), повернули на длинную улицу, где все еще только строились и в такое время никого не было.

– Тут нас никто не подслушает, – пояснила Зинка. – С чего ты взяла, что Валерка тебя ненавидит?

Маша вздохнула:

– Да он вечно на меня волком смотрит. Как будто я какая-то аферистка! Типа влезла в их семью… А я этого хотела? Они мне все чужие! Думаешь, легко с чужими жить?

– Да просто ужас, – отозвалась Зинка. – Но я, честно, не думаю, что Валерка ненавидит тебя. Он же добрый! Может, он… немножко ревнует? Все-таки он был единственным ребенком, а теперь нет. И никто же его согласия не спросил.

– А моего? Мама просто сбагрила меня папаше, а сама укатила свою личную жизнь устраивать. Если я с самого начала была ей не нужна, на фиг вообще меня рожала?!

Зинка подумала, что наверняка ее мать надеялась увести Сергея Матвеевича из семьи. Только ничего у нее не вышло… А дочь уже родилась, куда ее денешь?

Только говорить этого Зинке она не стала. Разве та сама не понимает? Наверняка сто раз об этом думала! Только что такие мысли изменят?

– Забудь ты про нее, – посоветовала Зинка. – Я тоже стараюсь не думать о своем папе. Совсем он, конечно, не забудется, но если все время держать в голове такие мысли, она просто лопнет однажды.

– А твой папаша чего выкинул?

«А вот этого я тебе не скажу. Даже Валерке не призналась». – Зинка нахмурилась:

– Ну, он был не очень хорошим папой… И мужем моей маме тоже. Поэтому мы сбежали.

Машка даже остановилась, вытаращив глаза:

– В смысле? Он не знает, где вы?!

– Догадывается, наверное. Но искать нас не будет. Надеюсь.

– Хорошо, – помолчав, сказала Маша. – А ты не скучаешь по нему?

Зина отвела взгляд:

– Иногда.

Маша вдруг резко повернула ее к себе:

– А хочешь, чтобы он стал хорошим и твои родители помирились?

– Они никогда…

– Есть одно… ну не колдовство! Но что-то вроде этого. Надо написать на бумажке свое желание, а остальное я сама сделаю. Только не: «Я хочу», а уверенно так: «Я буду».

– Какое желание?

Быстро облизнувшись, Машка зашептала:

– Я вот когда-то написала: «Я буду жить с папой». И это сбылось!

– А что ж ты теперь не напишешь: «Я буду жить с мамой»?

– Да ну ее! Она меня предала. Не хочу я к ней. – Машка вытащила из сумочки маленький блокнот и ручку. – Будешь писать?

Зинка смотрела на ручку, не решаясь ее взять. А если папа опять… Нет, Машка же сказала, что он станет хорошим! У них же хороший отец. Она нерешительно протянула руку.

– Так и писать: «Я буду жить с папой»?

– Так и пиши.

Подвинувшись к фонарю, Зинка накарябала в блокноте несколько слов, и Маша тут же забрала его.

– Супер! Теперь надо дождаться полнолуния… И все произойдет!

Зинке вдруг стало так легко и весело, точно волшебство уже начало совершаться. Она посмотрела на месяц – он толстел день ото дня, полнолуние совсем скоро. «А у меня прыщик на лбу вскочил! – испугалась она. – Надо свести его скорее, пока папа не приехал».

– Твоего папу как зовут?

Зинка рыкнула:

– Лев! Страшно?

– Правда, Лев? – не поверила Маша.

– Ну да. Бабушка его в честь Толстого назвала. Он же тоже Николаевич. Если честно, папу это просто бесило! Все же вечно переспрашивали: «Лев Николаевич? Как Толстой?»

– А он кто на самом деле? Ну, в смысле, как фамилия?

Зинка покосилась на нее с удивлением:

– Руднев. Как и я. Валерка не говорил?

– Мы же с ним вообще ни о чем не говорим! – отозвалась Маша с досадой. – Вот почему он на меня злится, а не на отца? Я-то чем виновата?

«Если разобраться, то Машка пострадала больше всех». – Зина уже совсем было собралась взять ее за руку и предложить дружить, но в этот момент с пустующего участка, поросшего высокой травой, донеслась призывная песнь коростеля.