– Вот, видите? Петр Евлампиевич, звонарь церкви пресвятой Анастасии Узорешительницы. Родился в одна тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Умер в одна тысяча девятьсот двадцатом.

– Тридцать один год, – вздохнула Валерия Андреевна. – Молодой совсем…

Быстро кивнув, Машка так же ликующе сообщила:

– Был расстрелян во время красного террора вместе со священнослужителем того же храма, отцом Сергием.

– О боже…

Зинка даже не заметила, у кого вырвался этот возглас, кажется, у всех сразу. Ее саму Машкины слова заставили сжаться в комок, точно рядом отрывисто щелкнул хлыст. Или это передернули затвор винтовки?

У нее участилось дыхание: за что убивать звонаря? Он же дарил людям голос Неба. Наверное, те, с винтовками, не хотели его слышать… Или боялись? Не могли же не понимать, хоть краешком разума: наказанье Божье настигнет их за такие зверства? Пусть даже кричали, что они – атеисты и в их душах нет веры, но неужели и сомнений совсем не осталось? И ни капельки страха, выросшего из сказок детства, – зло всегда получает по заслугам?

– А они получили? – вырвалось у Зинки.

Мама медленно перевела взгляд на нее:

– Что? О чем ты?

– Они получили по заслугам? Те, кто расстреливал…

– Этого я не выясняла. Но могу узнать! – с готовностью вызвалась Маша.

Но отец остановил ее жестом:

– Погоди. А звонарь был женат? У него была семья? Остались дети?

Она быстро закивала:

– Да-да. Вот. – Ее тоненький пальчик заскользил по листу. – Его супруга, Голубятникова Полина Васильевна, утонула в реке Уча, спасаясь от преследователей. Их сын, Голубятников Антон Петрович, пропал без вести в возрасте двух лет…

– Антон! – вскрикнули вместе Зинка с мамой.

Малыш недовольно заворочался, потревоженный возгласом, и Екатерина Александровна успокаивающе зашикала, покачивая его.

С изумленного лица Голубятникова сошла холодная невозмутимость, делавшая его непохожим на художника, и Зинка догадалась, что это была только маска. Однажды он вылепил ее, чтобы никто не разглядел за ней такого же мальчика, каким был сейчас его сын, и не посмел обидеть его ни насмешкой, ни сомнением. Ведь он и сам не очень-то верил в себя, потому и потерял столько лет, занимаясь нелюбимым делом.

– Что происходит? – протянул Сергей Матвеевич почти жалобно. – Этот мальчик… Он…

– Упал в реку сто лет назад, а вынесло его в наше время, – завороженно проговорил Валерка.

Машка презрительно фыркнула, но никто не поддержал ее, и тонкие губы ее крепко сжались. В комнате повисла тишина: каждому требовалось время, чтобы освоиться с мыслью – в их жизнь вошло чудо.

* * *

Тишина обернулась настоящим взрывом.

– Едем к маме!

И Сергей Матвеевич бросился к двери, на ходу выкрикивая:

– У нее целая гора старых альбомов! А вдруг там найдется фотография звонаря с женой? С сыном… Дурак, почему я сто лет не пересматривал их?

Его руки, действуя словно отдельно от него, хватали сумку, темные очки, ключи от машины. И Зинка как завороженная следила за этими руками, не понимая, что им-то с мамой сейчас делать? Возвращаться домой? Или ждать здесь? Наверное, это не очень удобно…

Но тут Сергей Матвеевич обернулся:

– Ну? Вы едете?

– Кто? – уточнила Зинкина мама.

– Все, – бросил он, потом быстро пересчитал в уме. – Кроме Маши. Не войдешь.

Даже у Зинки екнуло сердце: «Как же так? Она все нашла, а ее не берут…» Но Валерка уже вскочил, дернул Зинку за руку:

– Поехали!

И помог подняться ее маме, ведь спящий Антошка совсем обмяк у нее на руках… Они все вместе устроились на заднем сиденье огромного джипа, а Валерия Андреевна села впереди рядом с мужем.

– Далеко ехать? – шепотом спросила Зинка.

И Валерка отозвался так же тихо:

– В Москву. На Краснопресненскую набережную. Не знаешь? Там еще зоопарк рядом.

– Тот самый?! Московский?

– А какой еще?

– Ой, мам, а мы сходим? – взмолилась Зинка.

Екатерина Александровна сделала гримаску: «Понятия не имею, как все сложится!» А вслух произнесла:

– Боюсь, не сегодня…

Подавив мгновенную досаду, Зинка кивнула:

– Ладно. У нас дело поважнее.

Ехали они долго. Или Зинке так показалось? Она пожалела, что не захватила с собой книгу. А еще лучше, была бы с ними бабушка, раскрыла бы свою толстую тетрадку и почитала новую главу сказки о коростеле.

Прикрыв глаза, Зинка попыталась вспомнить то, что бабушка написала накануне и прочла ей на ночь. Это было не совсем честно, ведь Валерка не слышал продолжения, а Зинке уже было известно, как сложилась судьба Кори. Покосившись на друга, она вздохнула: «Может, попробовать?» И негромко – так, чтобы расслышал только он, начала рассказывать:

«Я бежал и бежал… Густые влажные травы сменялись ломкими камышами, цветочными всплесками, лесными полянами. Сколько я пробежал? Даже не представляю.

Ночь перетекла в день, а он опять обернулся ночью. Но у меня в глазах было темно, даже когда солнце светило вовсю. Отчаяние гнало вперед: “У меня больше нет мамы… Я остался один!” Ничего страшнее этого я и вообразить не мог.

И вдруг силы кончились. Вот так – разом. И я упал на землю. Больше не мог не то что шага сделать, даже шевельнуться. Просто лежал, вытянувшись всем телом, а ноги мои дрожали от усталости.

Кажется, я так и уснул… Потому что, когда в следующий раз открыл глаза, все вокруг было залито солнцем. Стебли травы светились радостью, а мелкие желтые и голубые цветочки весело кивали мне:

– Доброе утро! Кто ты?

Я прошептал:

– Меня зовут Кори. И я очень одинокий коростель.

– Так найди подружку, чего проще? – прошелестел лопух, в который я мог завернуться целиком. Только он был очень пыльный, и этого совсем не хотелось.

Предложение прозвучало неожиданно, и я переспросил:

– Подружку? Что это значит?

Чертополох насмешливо скрипнул:

– Глупый!

А цветочки наперебой стали объяснять, спеша вытеснить из моей памяти обидное слово:

– Такую же птицу, как ты, только самку!

– Ты мог бы создать с нею семью.

– Свить гнездо…

– У вас появятся птенчики.

– Ах, как это мило!

Я догадался:

– Так вы говорите про жену? Но я же еще маленький!

– Какой же ты маленький?! – возмутились они. – Ты уже вполне взрослый! Коростелей мы, что ли, не видели? Нашелся маленький! Посмотри на себя.

– Как посмотреть? – не понял я.

Цветы звонко загалдели:

– Иди навстречу солнцу и увидишь озеро. А в нем свое отражение.

– Тупица, – вставил чертополох.

Но они дружно шикнули на него:

– Молчи! Шуршишь чушь!

И чертополох умолк с оскорбленным видом.

Немного размяв ноги, я кивнул цветам:

– Спасибо! Вы очень добрые.

– И красивые! – пискнул кто-то из них. – Ты забыл сказать: красивые!

– Очень красивые! – добавил я от души.

Они же и вправду были красивыми.

Цветы сразу же разулыбались и начали кивать головами:

– Беги, Кори, беги!

– Удачи тебе!

– Желаем тебе найти красивую и добрую подружку.

– Такую, как мы…

Но я опять поправил их:

– Жену. Это лучше, чем подружка. Это на всю жизнь.

А когда уже скрылся в травяных дебрях, то услышал, как чертополох проскрипел:

– Не знает он еще, что у коростелей не бывает на всю жизнь.

“Что это значит?” – возмутился я про себя, но возвращаться не стал. Меня тянуло поскорее увидеть: неужели я и в самом деле стал взрослым?

Но от озера меня отделяли какие-то странные заросли. Эти растения не походили на деревья и в то же время были до того высокими, что вполне могли сойти за молодые деревца. Их листья распластались, как лопухи, стебли были как мощные трубы, а вместо кроны покачивались белые зонтики. Они выглядели бы красивыми, если б не ощущение угрозы, исходившее от них. Я слышал мрачный гул, нараставший в их стволах. Точно это были не растения, а вражеская армия, вышедшая на войну со всем миром.

– Это борщевик, – шепнул мне подорожник, боязливо приподняв свой листок с прожилками. – Птицам он неопасен. И все же… Будь с ним осторожен!

– А кому он опасен? – спросил я на всякий случай.

– Людям. Даже взрослый может пострадать от ожога борщевика, а уж ребенок и подавно.

“Люди охотятся на птиц. Они убили мою маму! С чего я должен их жалеть? Так им и надо!” – подумал я мстительно. И решил, что если борщевик сражается со злыми людьми, то я на его стороне.

Через заросли крепких зеленых стволов я прошел без боязни и оказался на берегу озера. Вода в нем еще спала, лениво посверкивая на солнце. Осторожно, чтобы не разбудить, я приблизился к ней и заглянул. И тотчас отпрянул: из водной глади на меня глянул взрослый коростель! Как он туда попал? Почему он может дышать в воде? Эти вопросы пронеслись в моей голове прежде, чем до меня дошло, что этот коростель – я! Я, Кори, стал совсем большим!

Когда же это произошло? И почему? Неужели я убегал от охотников так долго? Или, потеряв маму, каждый становится взрослым? Ничего другого не остается, ведь больше некому заботиться о тебе… И никто уже не прижмет тебя крылом и не назовет “мой малыш”… А значит, и чувствовать себя маленьким больше не придется.

Я спрятался в густой осоке на берегу и задумался. Потом огляделся по сторонам: в лесу уже просыпались и птицы, и звери. Между кустами проскакали два зайца. Над моей головой с восторженным щебетом пролетела пара соек. В прозрачной воде проскользнули две тени, но я не заметил, какие это были рыбы.

Долго я сидел в высокой траве и думал. Я понял, что все стараются держаться парами. Наверное, так легче выжить? Или просто вдвоем веселее? Но как найти ту единственную, с которой мне будет и радостно, и легко, и интересно до того, что захочется вместе провести целую жизнь?

Ответа я не знал. И решил просто отправиться на поиски».

* * *

Края старых фотографий были узорными, и это показалось Зинке невероятно красивым! В пухлые альбомы с тиснеными толстыми обложками их не вклеили – уголки каждого снимка были вставлены в бумажные держатели, напоминающие символ Wi-Fi, каким он загорается в телефоне. Это выглядело странно: наверняка ведь в то время, когда сняли эти желтоватые фотографии, еще не было интернета!

Но выяснять Зинка не стала – не до того. Они все расселись по диванам и креслам, обтянутым цветочной тканью, в просторной гостиной Валеркиной бабушки. Странное дело, окна здесь были как и везде, а казалось, что света больше обычного. Зинке даже почудилось, будто он исходит от легкого пуха на голове Марии Степановны, больше похожей на девочку, покрасившую волосы в седой цвет, а не на старушку. Так уж у нее сияли голубые глаза, и улыбка все время была наготове!

В первый момент Зинка даже решила, что запуталась в Валеркиных родственниках, и Мария Степановна – его бабушка по маминой линии, ведь Валерия Андреевна походила на нее куда больше, чем родной сын. Но Валерка наскоро подтвердил, пока они мыли руки, толкаясь у одной раковины: никакой ошибки нет. Ну вот так повезло его отцу…

– А та тетка… Ну Машкина мать! Решила свою дочку в честь бабушки называть, чтобы подлизаться, – хмуро сказал Валерка и передал Зинке полотенце. – Только ничего у нее все равно не вышло.

– Ваша семья выстояла.

«А наша нет». – Ей все еще было больно думать об этом, поэтому Зинка гнала любые мысли о папе. Ведь жизнь – это то, что мы чувствуем и о чем думаем. Если этого нет ни в сердце, ни в голове, то оно как бы и не существует… Так она решила однажды и держалась этого, чтобы не утонуть в тоске.

– Какие же вы обе хорошенькие, – воскликнула Мария Степановна, разглядев их с мамой, неожиданно покрасневшей от этих слов.

А Валерка польщенно улыбнулся, будто комплимент сделали ему. Уже проснувшийся Антошка разгуливал с сушкой в кулаке по большой квартире с таким важным видом, словно собирался купить ее, и придирчиво осматривал все уголки.

И Сергей Матвеевич тоже сразу приступил к делу. Ему как-то удалось буквально в двух словах объяснить матери, зачем они заявились к ней таким табором.

– Ты знаешь, где альбомы, – кивнула она и, усевшись в кресло у окна, подмигнула Зинке. – Занимай место, а то не хватит!

Так и получилось, поэтому Валерка опустился прямо на пол. Каждый взял по альбому, чтобы просмотреть как можно больше снимков.

– Сзади фотографии подписаны, – объяснила Мария Степановна. – По крайней мере, многие…

А ее сын продолжил:

– Все надписи прочитывать не обязательно. Но если человек на фото покажется вам чем-то похожим на звонаря, обязательно проверьте, кто он.

Зинке достался пухлый альбом в синем бархатном переплете. Она провела рукой по мягкому материалу – он засеребрился. Потом пальцем проложила темную дорожку вверх, но, спохватившись, быстро пригладила ее. Почему-то было страшновато открывать альбом: а вдруг чужие жизни вихрями вырвутся из прошлого и заполнят их реальность? И тогда она окажется среди людей, уже умерших сто лет назад. Смогут ли они найти общий язык?

Но все вокруг нее уже с увлечением разглядывали старые снимки, издавая то удивленные, то восторженные возгласы:

– Только взгляните на это платье!

– А это, похоже, форма Первой мировой…

– Они правда с таким причесоном ходили? – это спросил Валерка, тыкавший пальцем в портрет франта с зализанными набок волосами и пышными усами.

Набрав воздуха, Зинка открыла первую сероватую страницу и обвела пальцем резную карточку большой семьи. Среди женщин в светлых длинных платьях был только один мужчина с длинной седой бородой. Молодому звонарю он годился, скорее, в отцы…

«Интересно, кто найдет его первым?» – подумала она, переворачивая картонные листы. Конечно, соревнование никто не объявлял и, по большому счету, было важно просто обнаружить фотографию Петра Голубятникова, но Зинке очень хотелось, чтобы повезло ей. Это оправдало бы их с мамой присутствие, ведь Валеркины родители могли справиться и сами. А так они даже Машку не взяли с собой, чтобы Рудневым хватило места.