Мой папа как хомяк. Очень любит делать запасы и всякие на зиму заготовки.

– Пора квасить капусту! – объявляет он, почувствовав приближение холодов и поводя от нетерпения носом. – И слив хорошо бы закупить для варенья…

– Какое варенье?! – хватается за голову мама. – В нашей малогабаритной… где его хранить?!

– Было бы варенье, – мечтательно похлопывает себя по животу папа. – А уж где его хранить…

И вот на днях опять запахло осенью. С дуба упал первый жёлудь. В канцелярском магазине выстроилась очередь за линейками и карандашами. Колхозный рынок запестрел многоцветьем мушмулы, кизила, баклажанов.

Как раз с того самого рынка, что на соседней улице, сразу за кинотеатром, папа и притащил с утра целый ящик брусники.

– Куда нам столько?! – ужаснулась мама.

– Всего-то килограммов десять, – успокоил её папа.

Мама успокаиваться не захотела, а напротив, вся покрылась розовыми, как эта самая брусника, пятнами.

– Ск-к-колько?

– Ничего… не пропадёт. В морозилке заморозим. Компот сварим. Варенье…

Мама только махнула рукой и с горя ушла в парикмахерскую – делать маникюр и причёску.

– Так бы и сказала, что не умеет, – закрыл за ней дверь папа. – Велика беда! Сами сварим.

– А мы умеем?

– А чего тут уметь! Тащи кастрюлю.

– Большую?

– Огромную!

Только все огромные и мало-мальски большие кастрюли оказались заняты маминым борщом и ещё гуляшом и клубничным компотом.

– Наварят всякой ерунды! – хлопал крышками папа. – Перепортят всю посуду!

– Может, в этом? – Я откопала в глубине буфета эмалированный ковш, весь разукрашенный маленькими голубыми незабудками, и протянула его папе.

– В этом только манную кашу варить.

– А как же…

– Сдаётся мне… – папа задумчиво почесал в голове, – где-то когда-то… был у нас такой горшок… или таз… или ведро… ну зелёное такое… большое…

– Зелёное ведро?

– А может, синее. Или не синее. Или не ведро… В общем, в нём ещё при царе Горохе бельё кипятили.

Помню-помню. Я, когда была маленькая, застала немного те времена: огромный бак на плите, клубы пара по всей кухне и длинная, добела отмытая палка, которой бабушка энергично мешала в этом баке, будто колдунья-ворожея на Лысой горе.

– Пусть будет бак, – согласился папа. – Главное, чтоб побольше.

Бак действительно оказался огромный – ростом почти с меня, грязно-болотного цвета, проржавевший с одного бока, и тяжёлый, как бегемот. После долгих поисков мы обнаружили его в кладовке – под грудой старых газет и пальто. Папа смахнул с него пыль и с кряхтением водрузил на плиту.

– Ну с чего начнём?

– Ты же знаешь!

– Я это… – папа потупился и принялся застенчиво ковырять пальцем клеёнку на кухонном столе, – того… забыл…

– А может, в маминой книжке написано… ну этой… кулинарной?

– Нет!!! – Для папы это был принципиальный момент. – Варенье – это тебе не книжный червяк! Варенье – это, братец, творчество!

И тут мой папа начал творить…

О! Что это было за творчество! Настоящее волшебство! Мистерия! Священнодейство!

Папа носился вокруг плиты. Разжигал огонь. Размахивал руками, как шаман. И при этом орал во всё горло:

– Варись, варись, варенье!

– Какое варенье? Он же ещё пустой!

– Кто пустой? – удивился папа.

– Бак пустой.

– Сейчас будет полный, – заверил меня папа и решительно, как полководец, рубанул рукой воздух. – Сахар!

– Что сахар?

– Тащи!!!

Я послушно залезла на табуретку, достала с верхней полки пачку сахарного песку.

– Ещё! – вскричал папа, театральным жестом опустошив над баком бумажный пакет.

Я подала ещё одну.

– Мало! – завопил папа. – Только-только дно покрылось!

– А сколько надо-то?

– Не знаю!!! – Папа уже орал как сумасшедший, раскидывая вокруг себя пустые пакеты. – Чем больше, тем лучше!

Я взлетала к потолку, выгребала из буфета мамины запасы.

– Ещё! – кричал вошедший в раж папа. – Ещё!

Вскоре весь сахарный песок закончился. Пришлось опорожнить две картонные коробки кускового сахара-рафинада. Потом в бездонное нутро бака полетело содержимое фарфоровой сахарницы. Потом – остатки засахаренного липового мёда и пол-литровая банка прошлогоднего сливового варенья. В довершение мы разорвали все маленькие пакетики с сахаром, оставшиеся у нас после поездки к тёте Розе на скором поезде «Москва – Таганрог».

– Всё? – спросил папа, когда я вытрясла над баком последние крупинки.

– Всё!

– Воды!

Я подумала, что папу замучила жажда – такой он был весь красный и взмыленный, и налила ему из чайника в стакан.

Только папа воду пить не стал, а выплеснул весь стакан прямо в сахар.

– Я вспомнил! – пояснил он свои действия. – Сначала надо сварить сироп.

Правда, никакого сиропа у него не получилось, потому что сахар сразу впитал в себя воду, как песок в пустыне Сахара, и остался при этом совершенно сухим.

– Ещё! – заорал папа, и тут я сразу догадалась, что это он про воду.

Слава богу, с водой таких проблем, как с сахаром, не было. В кране её как в Ниагарском водопаде. И мы лили, лили её в бак – чашками, стаканами, эмалированным ковшом, разрисованным маленькими голубыми незабудками.

Сахар начал постепенно намокать, разбухать, растворяться. Вскоре у нас на плите клокотало и пузырилось полбака отменного, серо-лилового (цвета прошлогоднего сливового варенья) сиропа.

Папа суетился вокруг этого сиропа, размахивал руками и завывал потусторонним голосом с необъяснимой угрозой:

– Ты вари-и-и-и-ись… вари-и-и-и-ись…

Папины пальцы делали какие-то непонятные замысловатые пассы. Лохмотья съехавшего набок фартука развевались, словно мантия. Папа был похож то ли на спятившего фокусника, то ли на выжившего из ума облысевшего мага.

– Пора! – вдруг громко и весело вскричал папа и дёрнул меня за нос.

– Что пора?! – ещё громче и веселее заорала я и попыталась дёрнуть его за ухо.

Но промахнулась и схватила воздух, потому что папа уже склонился над ящиком с брусникой и принялся горстями швырять её в сироп.

– Что стоишь?! – прикрикнул он на меня. – Помогай!

И я вслед за папой нырнула с головой в ящик. Маленькие твёрдые ягоды приятно щекотали ладони, скользили между пальцами, падали на пол. Мы зачерпывали их прямо руками, кидали в бак, и опять зачерпывали, и опять кидали, и ещё, и ещё, и ещё. Ягоды подпрыгивали, взлетали к потолку, барабанили по стенкам бака, плите, нашим головам. Вскоре вся кухня, как в цирке, закружилась в розовом праздничном водовороте. Брусника была везде: в сиропе, на полках буфета, у нас за шиворотом, под ногами.

– Ещё! – кричал папа. – Ещё!!!

И мы кидали… кидали… кидали…

Вскоре ящик почти опустел, а бак, напротив, наполнился до краёв, едва ли не с горкой.

– Сейчас всё вывалится, – испугалась я.

– Не вывалится, – со знанием дела сказал папа. – Как только закипит, осядет.

– А если не осядет?

– Тогда мы её…

Папа схватил крышку от бака и собрался было придавить ею наше варенье. Но вдруг как будто что-то вспомнил, задумался на минуту и, отбросив крышку, рванул к буфету. Лицо у него было такое… такое искательное у него было лицо… Я даже слегка испугалась – за себя, буфет, брусничное варенье, ну и за самого папу немного.

– Что? Что ты ищешь?

Папа рылся на полке с видом гончей, напавшей на след долгожданной дичи. Он шуршал пакетами, звенел банками, расшвыривал в стороны пачки муки и гречки и рычал себе под нос какие-то проклятия.

– Вот! – в конце концов объявил он, вынырнув из тёмного нутра буфета. – Вот что нам нужно!

Из его победно вскинутого к потолку кулака торчали какие-то смятые пакетики, сушёные корни сельдерея и сморщенные, перекрученные винтом апельсиновые корки.

– Цедра, – произнёс непонятное слово папа, – корица, ванилин… в общем, без этого варенье не варенье.

Широким жестом сеятеля папа вывалил в бак весь свой богатый улов: и содержимое подозрительных пакетиков, и корки, и даже корни сельдерея. Только этого ему почему-то показалось мало. По папиному разумению выходило, что варенье не может считаться вареньем ещё и без сухой гвоздики, молотого чёрного перца и какого-то непонятного жёлтого порошка.

– Для остроты! – пояснил папа и вдобавок подкинул в бак два лавровых листа, маленький красный стручок и веточку зелёной петрушки.

Хотя лично я всегда считала, что перец и лавровый лист добавляют только в борщ…

…Газ на плите шипел и вспыхивал голубыми огоньками. Варенье тихо ворчало, вздыхало и нежно похрюкивало. Мы с папой сидели, подперев подбородки руками, и мечтали…

– Варенье зимой хорошо… с чаем…

– Да! Брусничное с чаем – самое оно!

– А если хлеб намазать маслом, а сверху брусничным вареньем…

– Брусничное к мясу хорошо… и к рыбе тоже…

– Можно и без масла, просто с хлебом. Не обязательно с белым. С бородинским тоже ничего…

– Можно ещё в пироги… начинка…

– …полное блюдце наложить, а потом всё вылизать… до самого дна…

– С колбасой очень вкусно…

– …и чаем запивать, прихлёбывать…

– Гости придут… а ты им к носу трёхлитровую банку… за-а-апа-а-ах!

А-а-ах-х-х!!! Варенье ахнуло, сдвинуло крышку набок и с любопытством выглянуло через край.

– Прям как в сказке, – сказал папа, покосившись на приподнявшуюся над баком крышку.

– Не в сказке, а в рассказе, – поправила я, – писателя Носова.

– Носов – это про Незнайку! – засмеялся папа. – А то была сказка!

– Не сказка, а рассказ! Называется… называется…

У-у-ух-х-х!!! Похоже, варенью надоело подслушивать, и оно решительно подключилось к нашему спору.

– Ну как, как называется? Не знаешь! Потому что это сказка… про это… как его…

О-о-ох-х-х!!! Варенье распалялось всё больше. Оно уже не просто пыхтело и пузырилось, а бесцеремонно поплёвывало вокруг себя и яростно рвалось на свободу.

– «Мишкина каша»! – вспомнила я. – У них там мама уехала, и они сами себе кашу варили. Так вот, эта каша…

– Она вытекла из горшочка, потекла на пол, на крыльцо, на улицу, – подхватил папа. – Потому что ей сказали: раз, два, три, горшочек, вари. Точно! «Горшочек каши»! Вот как она называлась, эта сказка.

– Только у нас не каша, а варенье.

– У нас варенье… Варенье!!!

Э-э-эх-х-х!!! Варенье поднатужилось, спихнуло с себя крышку и густо потекло по стенкам бака. Папа подпрыгнул чуть ли не до потолка и кинулся к плите.

– Убегает!!! Лови его!!! Держи!!!

Я схватила половник, папа – эмалированный ковш, и мы отважно ринулись в неравный бой.

– Заходи слева! – командовал папа. – Цепляй его! Не дай улизнуть!

Сам он выставил свой ковш на пути варенья на манер щита, пытаясь задержать и развернуть вспять стремительный поток.

Мы подхватывали вытекающую массу и запихивали её обратно в бак. Бак равнодушно выплёвывал всё обратно. Мы подхватывали, он выплёвывал. В одночасье перед нами образовался вулкан, извергающий раскалённую лаву. Варенье густо лилось через край по стенкам, на плиту, капало с плиты на пол…

– Что-то… пошло… не так, – вытирая со лба пот, пропыхтел папа. – Как там… в сказке? Какая-то присказка… Раз, два, три, горшочек, не вари!

Никакого результата.

– Эй ты! Не вари!!!

Варенье продолжало выливаться, совершенно игнорируя папины присказки и волшебные заклинания.

– Раз, два, три, горшочек, не вари! – заорала я во весь голос, подставляя под струю варенья первое попавшееся блюдце.

Блюдце наполнилось моментально, и я схватила с полки глубокую тарелку. После тарелки я стала подставлять чашки, салатники, стаканы. К этому моменту папа уже успел оценить размер бедствия и практически смирился с нашей полной капитуляцией. Для начала он наполнил вареньем эмалированный ковш, которым только что грозил баку, как Илья Муромец своей булавой. Потом выгреб из буфета все стеклянные банки.

Вскоре весь кухонный стол, и подоконник, и стулья с табуретками были заставлены разнокалиберной посудой, до краёв наполненной душистой, липкой, лиловато-бордовой субстанцией.

– Горшочек, миленький, – уговаривала я разбушевавшееся варево, – не вари, пожалуйста. Раз, два, три! Три, два, раз!

Но наш горшочек варил, варил, варил… варенье текло, как из бездонной прорвы, готовое утопить в себе всё, что попадётся на пути: меня, папу, наш дом, город, Вселенную.

– Последняя кружка! – объявил папа, заглянув в опустевший буфет.

Дз-з-зынь!!! Звонок в дверь вогнал нас в ступор. Папа замер с последней кружкой в руке.

– Ма-а-а-ма-а-а!!!

Но, к счастью, это оказалась не мама, а всего лишь соседка Иванова. Спасение пришло откуда не ждали.

– Сметанки не одолжите? – поинтересовалась Иванова, протягивая расписную керамическую крынку. – Вот грибочки жарю…

Она всегда у нас что-то одалживала: то соль с уксусом, то вязальные спицы, то дрожжи для теста.

– Ура! – крикнул папа, выхватил у Ивановой крынку и бросился на кухню.

– Что такое? – закудахтала Иванова и полетела, теряя тапки, вслед за папой. – Что такое?

Крынка моментально заполнилась почти до горлышка.

Упс-с-с! И всё. Бак присмирел и перестал плеваться вареньем, будто почувствовал, что к нам пришло подкрепление. На кухне стало тихо, словно и не было только что этого дикого извержения и буйной кулинарной вакханалии.

– Ура! – ещё раз сказал папа и гостеприимно протянул крынку Ивановой. – Извольте отведать!

Иванова зачерпнула ложкой, сунула её в рот, сморщилась, закатила к потолку глаза, поперхнулась.

– Чт-т-то это?! И что вообще у вас тут происходит?

Недоумённым взглядом Иванова обвела раздавленные на полу ягоды, рассыпанную муку и гречку, рваные бумажные пакеты, яркие липкие лужи.

– Да вот, варенье…

– Варе-е-енье?!!

– А что? Не похоже?

– Да как-то не очень… не распробовала…

– Да вы берите! Дома распробуете…

С видом щедрого дарителя папа принялся настойчиво совать крынку в руки Ивановой.

– …с чаем!

– А как же… сметанка-то… – отбивалась от папы Иванова.

– Какая сметанка! – наседал на Иванову папа. – Ешьте лучше варенье! Полезнее!

Иванова в обнимку со своей крынкой пятилась задом из кухни.

– …можно с хлебом, – продолжал вытеснять Иванову папа, – можно с селёдкой… с сосисками вместо горчицы…

За Ивановой с грохотом захлопнулась дверь.

– А с этим что будем делать? – Папа обвёл затравленным взглядом наше заполонившее кухню богатство. – Скоро мама вместе со своей причёской придёт…

Мама вернулась из парикмахерской красивая и весёлая (я заметила, это вообще как-то всегда взаимосвязано).

– Варенья хочешь? – осторожно спросил её папа.

– Не откажусь. – Мама кокетливо повела плечом и поправила золотистый локон наманикюренным пальцем.

– Оно это… брусничное…

– Я помню, – кивнула мама и направилась к буфету за чашкой.

– Я сам, сам, – кинулся ей наперерез папа. – Ты садись давай, угощайся…

…Весь оставшийся вечер мы пили чай. Я намазывала вареньем то пряник, то сладкую булку. Папа щедро сдабривал им колбасу и свиной окорок. Мама ела просто так – из блюдца, маленькой ложечкой.

– А что? – говорила она. – Очень даже вкусно! Я бы даже сказала – эксклюзивно!

Улыбалась. Хвалила нас с папой. Просила положить ещё добавки.

А всё остальное было совершенно неважно.

И то, что тапки с противным чавканьем липли к впопыхах замытому полу. И что грязная плита была живописно задрапирована маминым фартуком. И все перемазанные вареньем кружки и салатники в панике распиханы по полкам буфета и холодильника, а кое-что надёжно утрамбовано под платяной шкаф. А в самом шкафу притаился наш знаменитый бак: вымыть его мы тоже, конечно, не успели.

Когда-нибудь… наверное, уже скоро… мама допьёт свой чай. И скажет: «Пора приниматься за ужин». И сдёрнет с плиты фартук. А потом заглянет в холодильник. И откроет буфет. Или вдруг захочет переодеться, пойдёт в комнату, раскроет шкаф. И тогда…

Впрочем, какая разница, что будет тогда. Главное, сейчас у мамы маникюр. И причёска. И хорошее настроение. И она сидит и пьёт чай с нашим эксклюзивным вареньем.

И зачем её понапрасну расстраивать…