– Руку выше! Ещё выше! А теперь назад! Да не ту назад, а эту! Ту, которая выше! Другую, я сказал!

Я окончательно запутываюсь в своих руках: какая из них выше, а какая другая. И как эту другую сделать назад, если она только что была выше. Или это не она была выше, а другая. Не та, которая первая другая, а та другая, которая…

– Тьфу ты! – сердится папа и отбирает у меня мяч. – Смотри, как надо!

Папа вытягивает правую руку вперёд и немного вверх. Щурит левый глаз, как будто прицеливается из пушки. Откидывается всем телом назад. Заводит руку с мячом далеко за голову. Разбегается…

И-и-иххх!!! Пушка выстрелила. Ядро… то есть снаряд… в смысле мяч… со свистом летит вперёд.

Ххха-а-аххх!!! Папа шумно выдыхает носом воздух, скачет по асфальту в позе балерины: правая рука вперёд, левая нога назад, туловище вытянуто в струнку.

– Видала, как надо?! – гордо выпрямляясь, поворачивается ко мне папа.

Видать-то я видала… Знать бы ещё, для чего это надо… и кому…

Каждую субботу мы с папой ходим метать мяч на спортивную площадку около школы. Вернее, это папа ходит: грудь колесом, бравурный марш, пружинящая спортивная походка. Что касается меня… я нехотя плетусь следом, еле-еле переставляя ноги.

– Бодрей! – подгоняет меня папа. – Веселей!

Не знаю, что может быть весёлого в кидании этого маленького серого, как мышь, шершавого мяча.

– Как же ты собираешься стать олимпийской чемпионкой? – недоумевает папа.

Я? Чемпионкой? Похоже, он меня с кем-то перепутал. Скорее всего, с самим собой.

– Вот я в детстве…

Знаю-знаю. В детстве мой папа занимался бегом, лыжами, шахматами, волейболом и стрельбой из лука. Кстати, по стрельбе у него второй взрослый разряд, а по шахматам – первый юношеский. И ещё он был чемпионом школы в забеге на пять километров. На Олимпиаду его, правда, не послали…

– Ничего! – не унывает папа. – Наши мечты реализуются в детях!

И почему я у папы только одна? Было бы нас, то есть детей, штук двадцать пять… или хотя бы восемь… один бы метал мяч, другой плавал, третий прыгал с трамплина…

– Ну что размечталась? Руку выше! Ещё выше! А теперь её назад! Да не эту назад, а другую!

Почему-то мне вдруг становится его жалко. Похоже, и здесь ничего у папы со мной не получится. Как до этого с гимнастикой…

– Это не простая гимнастика, – убеждал меня папа, волоча за руку навстречу моему будущему триумфу и звонким золотым медалям.

Господи! Я вся покрывалась холодной испариной. Не простая! А какая? Наверное, сложная… очень сложная… наисложнейшая гимнастика из всех существующих гимнастик.

– Это называется «художественная гимнастика», – втолковывал мне папа по дороге в секцию, где как раз в эту «художественную гимнастику» шёл набор.

Художественная… это в корне меняло дело. Значит, там будут художники. И мы будем рисовать. Рисовать я любила. На большом ватманском листе. Прозрачными акварельными красками. Особенно принцесс и огромные сказочные цветы… Только при чём тут гимнастика?

– Вот, – папа показал на маленькую толстенькую женщину в спортивных штанах и со свистком на шее, – это твой тренер.

– Ангелина Ивановна, – хриплым голосом представилась тренер и посмотрела на меня так… таким взглядом оглядела она всю мою весьма далёкую от спорта фигуру… словом, сразу стало ясно: про краски и кисточки можно забыть навсегда и рисовать здесь никто не собирается.

– Иди переодевайся. – Папа выдал мне пакет с гимнастической формой и подтолкнул в сторону раздевалки.

Ангелина Ивановна дунула в свисток.

– Подберите свои котлеты! – командовала она, дирижируя строем таких же нескладных, как я, художественных гимнасток в чёрных гимнастических купальниках.

В этом строю я была третьей с конца. Купальник нещадно давил мне бока и врезался в подмышки.

– А теперь пошли-и-и!!! Спина прямая! Котлеты не торчат! Носок тянем! Тянем носо-о-ок!

Я тянула носок, выпрямляла спину, втягивала в себя свою котлету. Котлета не хотела втягиваться, выпирала из купальника толстым тугим животом.

– Наелись булочек! – ругалась Ангелина Ивановна. – Развесили по бокам котлеты!

У самой Ангелины Ивановны котлета была ничуть не хуже нашей. Но при этом она как-то умудрялась легко и непринуждённо подскакивать, размахивать лентой, делать стойку-мостик, с размаху садиться на шпагат.

– Кажется, художественную гимнастику включили в программу Олимпийских игр… или скоро включат… должны включить, – радостно сообщил папа по дороге домой. – Так что ты уж давай… не подведи!

Я очень старалась не подвести папу и в точности копировала походку тренера, её движения, пластику, изгибы рук.

– Из этого ребёнка выйдет толк, – снисходительно хвалила меня Ангелина Ивановна. – Только булочек надо есть поменьше.

Есть поменьше у меня никак не получалось. Такой уж у нас в доме был распорядок дня.

Утром – каша, сосиски и бутерброд с маслом и сыром. Днём – суп, компот, салат и гуляш с макаронами. Вечером…

– Ещё картошечки? – ласково спрашивала мама и подкладывала мне со сковородки шипящие ароматные шкварки.

– Какой картошечки?! – сердился папа. – У неё гимнастика!

– Подождёт твоя гимнастика, – спорила с папой мама. – Ребёнок должен полноценно питаться.

В общем, гимнастки из меня не вышло. Однажды моя котлета перевесила окончательно. Я шлёпнулась из положения «стойка-мостик». Упала прямиком на котлету. Расквасила нос…

– Больше туда не пойду! – набравшись смелости, объявила я.

– Хорошо, – неожиданно легко и быстро согласился папа.

– Как «хорошо»? – не встретив уговоров и сопротивления, я поначалу даже растерялась.

– Так, – сказал папа. – Хорошо…

Я боялась поверить своему счастью. Неужели свобода? Не надо втискивать себя в тугой эластичный купальник. И тянуть носок. И сутулиться можно, сколько влезет. И есть хоть десять булочек зараз. И, забравшись с ногами в угол дивана, читать до темноты «Остров сокровищ». И…

– …я купил тебе абонемент в бассейн!

Бассейн оказался ещё хуже гимнастического зала. В зале хотя бы сухо и не надо прыгать с тумбочки вниз головой.

– Никакого из неё не будет толку, – ругался тренер Вениамин Петрович. – Даже лицо в воду опустить не может!

– Ничего-ничего! – не сдавался папа. – Я буду её сухопутным тренером!

И они взялись за меня с двух сторон. В смысле – на воде и на суше.

В бассейне заводилой был Вениамин Петрович. Он, как его предшественница Ангелина Ивановна, свистел в свисток, заставлял отталкиваться ногами от бортика и скользить по воде, уцепившись вытянутыми руками за пенопластовую доску.

Папа занимался со мной на школьном стадионе. Он тоже купил в спортивном магазине свисток и дудел в него, раздувая щёки.

– На старт!

Я сгибалась пополам, стараясь не заступить за косо начерченную на беговой дорожке линию.

– Внимание!

Мой правый локоть прижимался к боку. Левая нога отъезжала назад, готовая к толчку. Лицо помимо моей воли принимало зверское выражение.

– Марш!

Папа дул в свой свисток, одной рукой резко взмахивал флажком, другой нажимал на кнопку секундомера. Секундомер он приобрёл в том же спортивном магазине. Мятый флажок был извлечён во время уборки из-под шкафа – он завалялся там ещё со времени празднования Первого мая.

– Руки вдоль корпуса! – кричал папа. – Колени выше! Спину прямо!

Папа молотил по воздуху руками и подпрыгивал, как кузнечик. Свисток его заливался соловьиными трелями. Я бежала стометровку.

После стометровки был кросс по пересечённой местности. Местность располагалась в ближнем лесопарке и действительно была нещадно пересечена оврагами, непроходимыми колючими кустами и цепкими корнями деревьев, которые вечно норовили поставить мне исподтишка подножку.

После кросса папа устраивал велопробег. Точнее, пытался устроить. И не совсем пробег, а…

Словом, кататься на велосипеде я не умела совершенно. Нет, когда-то в детстве, на трёхколёсном – это, конечно, да… на самокате тоже немного получалось… но тут… тут было совсем другое дело.

– Держись за руль! – пыхтел папа, подпирая спиной громоздкую конструкцию в виде меня верхом на велосипеде. – Сиди ровно! Не заваливайся!

Не заваливаться оказалось совершенно невозможно. Велосипед был огромный, старый, с проржавевшим рулём, гнутыми спицами и мужской рамой. Мои ноги еле доставали до педалей.

– Ты должна гордиться! – убеждал меня папа. – Это знаменитый велосипед! На нём ещё твой дед…

Мне было ничуть не легче от того, что мой дед… или прадед… или какой-то древний пращур-птеродактиль… Зад мой соскальзывал с гладкого кожаного сиденья. Костяшки пальцев, вцепившихся в руль, белели от напряжения. Ноги свисали с двух сторон от рамы бессильными бледными макаронинами.

– Приготовься, – кряхтел папа. – Сейчас я дам разгон. Э-э-эх!!!

Папа изо всех сил толкал велосипед. Велосипед, получив разгон, по инерции летел вперёд. Я зажмуривала глаза и кричала громко «а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!». Папа бежал сзади и кричал ещё громче:

– Крути педали! Крути-и-и!!!

Не проехав и пяти метров, велосипед встал на дыбы, словно цирковая лошадь. Я, как из катапульты, вылетела из седла…

– …педа-а-а-а-а-а-али-и-и-и-и-и!!! – откуда-то издалека, как сквозь вату, всё ещё кричал папа.

«Крути педали, крути педали, крути педали», – стучало в моей голове. Я лежала на куче щебня, сваленной у обочины. Педали весело крутились перед моими глазами. Крутились, крутились, крутились, расплывались от слёз, как в тумане. И склонившееся надо мной папино встревоженное лицо расплывалось, колыхалось, уплывало…

– Не хнычь! – подбадривал меня папа, помогая выбраться из-под велосипеда. – Ты уже большая! Не реви, я сказал!

Я изо всех сил старалась не реветь. Но получалось почему-то плохо. Точнее сказать, не получалось совсем. Я тихо хлюпала носом и тайком вытирала слёзы о папин рукав.

– Фу-у-у, – говорил папа. – Настоящие олимпионики так себя не ведут.

Ну что ж, наверное, я какой-то ненастоящий олимпионик…

А зимой мы катались на лыжах.

И папа опять говорил «не реви!» и дул на мой посиневший, распухший до невероятных размеров палец.

Но это потом было, когда я свалилась с той горы… а сначала…

Сначала я кхекала, хрипела, сморкалась и пряталась от папы под толстым шерстяным пледом. Папа вытаскивал меня за ноги из-под пледа и торжественно вручал лыжные палки.

– Воздух – лучшее лекарство! – объявлял он, наматывая мне на шею колючий шарф.

«Лучшее лекарство – это кресло, книжка и сладкий чай с мёдом, сгущёнкой, вареньем и сдобной булкой, намазанной маслом», – думала я. Но вслух сказать об этом не решалась. Папа всё равно бы не понял…

– Толкайся! – кричал папа. – Палками сильнее толкайся!

Я толкалась очень сильно. Только почему-то безрезультатно.

– И руки! Руки не выбрасывай вперёд!

Опять эти руки! Их всё время хотелось куда-нибудь выбросить! Они мешались, путались под ногами и разбегались от меня в разные стороны.

– Эх ты! Смотри, как надо!

Папа мчался по лыжне, красиво отталкиваясь палками, и исчезал за горизонтом в снежной туманной пелене…

А потом мы карабкались в гору.

– Можно подниматься лесенкой, – объяснял папа, – это когда ноги параллельно. А можно ёлочкой…

Слово «ёлочка» мне нравилось больше. И я вслед за папой пыталась штурмовать гору с ходу, в один лихой разбег. Только вместо ёлочки у меня получалась какая-то раскоряка. Лыжи скользили назад и наезжали друг на друга. Палки бестолково тыкались в снег. Зад перевешивал меня и тянул за собой вниз, в сугроб.

– Быстрее! – кричал мне сверху папа. – Выше! Сильнее!

Я не знала, зачем он это кричит. Ни быстрее, ни сильнее у меня всё равно не получалось. Выше – это, конечно, да. Выше я всё-таки продвигалась – очень медленно и с большим трудом. Я вползла на гору запыхавшаяся, мокрая, вся до макушки облепленная снегом. Папа за шиворот вытянул меня на вершину.

– А теперь, – сказал он, разворачивая меня лицом к спуску, – поехали вниз!

Зачем?!! Мне хотелось рыдать от обиды и возмущения. Зачем я полчаса тащилась в эту гору?!! Чтобы вот так развернуться и…

– Ну, – спросил папа. – Готова?

Не готова!!!

– И-и-и!!! – скомандовал папа и лихо оттолкнулся от горы палками.

И-и-и!!! – взвизгнул под папиными лыжами снег. Взметнулись фонтаны колючей белой пыли. Папа подпрыгнул и в одно мгновение скрылся внизу, под снежным склоном.

– Давай! – махал мне варежкой снизу. – Колени согнула! Палками оттолкнулась!

Я сгибала колени и не двигалась с места.

– Давай! Съезжай! Палками…

Папа внизу горы был маленький, как гномик. Мне было страшно смотреть на него сверху. И оставаться одной на горе было страшно. И ехать страшно. И…

– Палками! – пищал снизу гномик-папа, подпрыгивая от нетерпения. – Отталкивайся палками!

И я оттолкнулась… У меня просто не было другого выхода. Сначала палками. Потом лыжами. Коленками. Локтями. Боками. Я летела с горы кувырком и отталкивалась, отталкивалась, отталкивалась…

– Ну и кто так съезжает? – спросил папа, когда к его ногам прикатился большой снежный ком.

Из кома торчали сломанные лыжи, палки и кусок моего колючего вязаного шарфа. Внутри кома была я. За шиворотом у меня был снег. И в ботинках снег. И в ушах. И в носу. И ещё ужасно болело и стреляло в большом пальце на правой руке.

– Это у тебя просто варежки полиняли, – объяснил мне папа, когда я с трудом стянула с руки мокрую заскорузлую рукавицу.

Варежка была зелёная. Палец – тёмно-синий, как баклажан.

– Пройдёт, – вынес вердикт папа, внимательно оглядев мою конечность и подув для порядку на баклажановый палец. – Ты, главное, не реви.

Почему это главное, я так и не поняла. Но всю дорогу до дома стискивала зубы и старалась держаться настоящим героем. Как Маресьев.

– Ах ты моя бедненькая! – всплеснула руками мама, увидев на пороге сломанные лыжи, меня, моё героическое лицо и не менее героический палец, который я тут же сунула ей под нос. – Больно?!!

О-о-о-о-о-о!!! Мне было больно! Ужасно больно! Боль пульсировала, стреляла и разрывала на части мой синюшный многострадальный палец. Я уткнулась маме в живот и разрыдалась – исступлённо, с облегчением и чистой совестью. С мамой можно было плакать сколько угодно: она жалела меня, гладила по голове и нежно целовала в макушку.

– Вот до чего доводит ваше женское сюсюканье и жалость, – проворчал папа. – Пока домой шли, слезинки не проронила. Ей же совершенно не больно!

Палец оказался сломан в двух местах. На него наложили шину, забинтовали, и целый месяц я ходила с рукой на перевязи, как тяжелораненый боец.

– Не боец, а спортсмен, – уточнял папа. – У нас, у настоящих спортсменов, тоже бывают всякие травмы. Ничего, до лета заживёт!

Папа ободряюще похлопывал меня по плечу и строил планы на весну и лето.

– На велосипеде будем кататься. В длину прыгать на три метра. С разбега – на пять. Плавать в пруду и в речке. Мяч метать. В общем, как говорили древние греки, сitius, аltius, fortius! Знаешь, что это такое?

Я, конечно, не знала.

– Быстрее, выше, сильнее! Девиз Олимпийских игр!

«Быстрее! Выше! Сильнее!» – плакат с разноцветными кольцами и весёлыми, бодрыми буквами красовался прямо напротив огромной, высотой пять метров, прыжковой вышки. Я стояла на самом краю этой вышки в купальнике, разглядывала и плакат, и маленький голубой квадратик бассейна далеко внизу, у меня под ногами.

– Давай! – махал рукой снизу Вениамин Петрович и свистел в свой свисток. – Прыгай!

Я стояла и не прыгала.

– Не бойся! – кричали снизу, с бортика, отважные герои, уже совершившие головокружительный бесстрашный полёт.

– Чего встала? Быстрее давай, – нетерпеливо напирали на меня сзади.

Теперь я поняла. Вот как чувствует себя загнанный зверь! Сзади – охотники в купальниках и плавках. Впереди – капкан с водой. И выхода нет.

– Прыгай! – кричал Вениамин Петрович. – Где твоя спортивная злость?

Злость, как ни странно, оказалась на месте. Правда, не совсем спортивная. Я разозлилась так… так сильно я разозлилась… мне захотелось спрыгнуть прямо Вениамину Петровичу на голову, на его розовую, блестящую, самоуверенную спортивную лысину…

И я шагнула…

У-у-у-у-ух!!! Я провалилась в пропасть. Внутри стало щекотно. Все внутренности подпрыгнули кверху и застряли в горле немым криком. Я летела целую вечность…

Бам-м-м-м-м!!! Вечность закончилась. И полёт мой закончился. Не на голове Вениамина Петровича – ему на этот раз повезло. Я стукнулась о воду пятками, коленками, локтями, животом… вода оказалась твёрдой, как асфальт…

Мяч стукнулся об асфальт и отлетел куда-то далеко в кусты.

– Кто так метает? – заволновался папа. – Куда ты целишься? И где теперь его искать?

Не скажу. Хоть и вижу прекрасно: вон он, закатился под зелёный лопух, притаился, как серая мышка. И я притаилась…

– А! Вон он! Под лопухом! – обрадовался папа. – Ну что ж…

Папа весело и энергично потёр руки. Я полезла за мячом…

Опять была суббота, месяц май. Палец к этому времени зажил. Мы метали мяч на школьном стадионе.

– Руку выше! – кричал папа. – Ещё выше! А теперь назад! Да не ту назад, а эту! Ту, которая выше!

Я подняла руку выше. Ещё выше. И ещё. Потом отвела её назад. Очень далеко назад, дальше некуда. Прищурила левый глаз, как будто целилась из пушки.

Пли!!! Я выбросила руку вперёд. Резко, как учил папа.

Бам!!! Мяч смачно влетел в цель.

Ай!!! Папа схватился за лоб.

– С ума сошла?! Спятила?! Хорошо, не в глаз!

Я, конечно, не специально. Просто так получилось… не умею я метать, и всё тут. И теперь уже вряд ли когда-нибудь научусь.

Папа после этого случая сразу как-то потерял интерес к нашим спортивным занятиям. Понял, наверное, что никакого олимпионика из меня не выйдет. Мы перестали ходить на стадион метать мяч. И бассейн я как-то постепенно забросила. Папе было всё равно.

Зато теперь он занимается со мной астрономией. Водит в планетарий. Изучает карту звёздного неба. Кажется, когда-то давно он мечтал стать космонавтом. А папины мечты – они же реализуются, конечно, в детях. То есть во мне…