Знакомство с подобными фактами пополняло мои знания о предмете, о «моей» профессии адвоката.

Адвокатам приходится много говорить, убеждать, растолковывать, доказывать. И, видимо, каждый аргумент тем убедительнее прозвучит в устах юриста, чех большим количеством ассоциаций подкрепится он внутренне, в самом его, юриста, воображении. Адвокат произносит слова «бракоразводный процесс», «кассация», «доказательство» — и перед его внутренним взорох встают десятки и сотни подобных процессов, кассаций, доказательств. Если и у меня, Петкера, играющего роль адвоката, не будут возникать эти «видения», то слова роли не наполнятся соком жизни, соком профессии и я буду болтать их вхолостую. Это будет то, что в народе называется «пустой звук». Зная «всё» о подобных процессах, мне легко будет нафантазировать обстоятельства и подробности «моего». Тогда аргументы, которыми я хочу и могу сразить Каренина, прозвучат весомо; тем более весомо, что все это крючкотворство, все препоны созданы самим Карениным или такими, как он, и это мое злорадство непременно зазвучит в каком-то слове.

Эти мои знания поставят задачи моей роли в круг подобных проблем, и процесс Каренина, «мое» дело, займет в этом кругу подобающее место, а значит, и приобретет связи в ткани прошедшей и будущей жизни Каренина, Анны, Вронского и самого адвоката.

Но знания — это, конечно, еще не роль. Даже выученный диалог Толстого — тоже еще не роль. Но вот когда я вступлю в обоснованные взаимоотношения с партнером, в данном случае с Карениным, и между нами начнется борьба, вот тогда это будет роль, будет театр.

Работая над этой маленькой ролью, я понял творческий метод самого Толстого, и этот метод показался мне применимым и к актерскому творчеству — и ему свойственны эти сложные переплетения событий жизни и судеб людей.

Адвоката я играю уже много лет. Роль невелика. Но сколько бы лет актер ни играл хоть и маленькую роль — поиски новых красок не прекращаются никогда. В конце концов, это уже и поисками нельзя называть — это превращается в органическую потребность быть немножко не таким, как накануне. Не надо придумывать искусственно крючочков — ты и так уже не можешь быть одним и тем же, как не бываешь в жизни всегда одинаковым со всеми знакомыми.

К привычным крючочкам внимания я уже отношусь не как к технологии, а как к чему-то естественному, жизненному, без чего нельзя.

Роль Каренина играл Хмелев. У нас с ним всего одна сцена. Он приходит ко мне, адвокату, поговорить о своем бракоразводном процессе.

Мы люди незнакомые и должны как-то примериться друг к другу, перекинуть между собой мостки. И вот в этой примерке рождается бездна всяких возможностей для актера.

Ситуация не из простых. Я — адвокат довольно средний, Каренин — видный чиновник. Как вести мне себя с ним? Подобострастно? Благодарить за честь? Или принять как должное? Это решилось не вдруг, не сразу, не на одной репетиции. Это нащупывалось постепенно и медленно.

Мы хотели создать в кабинете адвоката атмосферу таинства — ну как же, здесь царствуют законы. Их уважает и адвокат, который им служит, и Каренин, который их создает. В такой торжественной атмосфере Каренину легче будет приступить к своей исповеди — ведь его дело не какая-то тривиальность, как у всех, с ним произошло нечто сверхъестественное.

Еще не приступая к разговору, мы создавали как бы предпосылки общения, готовились к нему: всматривались друг другу в лицо, сосредоточивались, я клал собранные в кулачки руки на стол и застывал в выжидательной, но энергичной позе, как бы сию минуту готовый ринуться в дело, Хмелев в смущении брался за кончик левой перчатки.

— Хм-хм,— произносил он, приготавливаясь.

— Хм-хм,— отвечал я.

И повисала напряженная беспокойная тишина. Но мы все никак не могли приступить к разговору. «Хм-хм» повторялось. Иногда мы «хмыкали» так долго, что самим становилось смешно. Но в этой картине нам нужен был не смех зрителя, а атмосфера настороженности. Со временем эти «хм-хм» ушли вглубь, мы как бы произносили их про себя, но настроенность подготовки к чему-то важному оставалась.

Долго мы не могли решить, что же за существо адвокат. А без этого нельзя было найти стиль его поведения. Мы пробовали и так и этак, пока Василий Григорьевич Сахновский со свойственной ему фантазией не заявил нам однажды:

— Он рукосуй!

Мы недоуменно задумались, не поняли сразу, что хотел сказать режиссер. Рукосуй… какое-то новое слово. Но, еще не поняв точного смысла, мы своим актерским нутром почувствовали его действенную заразительность. Потом мы сами постарались объяснить его себе.

Рукосуй — это человек бесцеремонный до наглости, он может вмешаться в любой разговор, перебить собеседников и начать подробно излагать свои дела. Понятие «скромность», желание остаться незамеченным ему не знакомы. Он всем лезет на глаза, сует свою руку в вашу и долго трясет ее.

Сахновский сказал это слово так вкусно, что сейчас же повеяло от адвоката хамством, циничным знанием и участием во всех далеко не честных и не чистых процедурах. Он как-то сразу стал у нас на два ранга ниже. Поэтому появилась пыль на его картинах и мебели, моль, летающая по кабинету. Определилась атмосфера человека по натуре своей второсортного, хотя и ловкого в делах — иначе Каренин не обратился бы к нему.

Сразу стало понятно, что адвокат рассматривает и изучает Каренина, присматривается к его поведению не с интеллигентной осторожностью и тактичностью, не изощряясь, а открыто, бесцеремонно упиваясь славой — ведь Каренин мог прийти только к знаменитому адвокату!

Такой господин может в момент, когда Каренин решается наконец обратиться к нему с вопросом, вдруг поймать пролетающую мимо моль. Что он и делал, даже не замечая своей бестактности.

Постепенно из отдельных мелочей сцена приобретала нужную настроенность и наполненность. Такая скрупулезная работа очень меня увлекала, я просто наслаждался ею.

Позднее, когда роль Каренина начал исполнять М. Н. Кедров, он стал постоянно вносить освежающие элементы в нашу сцену. Но я уже чувствовал себя в ней так свободно, что мог соглашаться на любые предложения.

Часто перед нашей картиной мы договаривались с ним о новом действенном начале:

— Поставьте меня в неловкое, затруднительное положение,— говорил мне Кедров на одном спектакле.

— Поставьте меня в положение провинившегося мальчишки,— просил он в другой раз.

Мы выходили на сцену, и желание выполнить новую задачу оживляло нас. Каждая такая задача требовала, чтобы я с первых же секунд внутренне нацелился на нее, приготовил для нее плацдарм. А это дело очень тонкое — ведь адвокат еще не знает, о чем будет говорить с ним Каренин, но уже в самом любезном приглашении сесть я должен как-то привести в боевую готовность те свои особенности, которые понадобятся мне именно сегодня.

То я стелил ему мягкие ковры, то был неприступно тверд, то подчеркнуто церемонен. Фразу: «Я не был бы адвокатом, если бы не умел хранить тайны» я мог произносить на тысячу ладов: то с упреком, то доверительно, то негодующе, то злобно, то констатируя непреклонную истину.

Как выполнить ту или иную задачу, мы с Кедровым не договаривались: импровизация, неожиданные интонации, рожденные сию минуту от взгляда или поджатых губ партнера,— в этом вся соль, вся прелесть нашей с ним игры.

Крючочки внимания рождались сами собой, и я чувствовал себя так непринужденно, что не боялся неожиданностей. Потом проверяли, что удалось, что нет, и более интересное оставляли для следующих спектаклей.

Именно вот такая работа и не дает актеру заштамповываться. И по сей день удачи и промахи этой маленькой роли воспринимаются мною непосредственно, огорчают или радуют меня.

Каренины в спектакле менялись, были первооткрыватели и не первооткрыватели, но работа с разными партнерами всегда приносит мне радость, ибо помогает подмечать в них все новые и новые черточки, узнавать их подноготную.

Так я познавал и познаю ансамблевость, знаменитую ансамблевость Художественного театра, которая так много дала и актерам и зрителям.

«Воскресение»

«Мертвые души» и «Любовь Яровая» научили меня многому, чисто мхатовскому. Вступая и них, я готов был отказаться от всех своих прежних навыков и умений, готов был стать чистым листом, чтобы новое и совершенное написалось четко, без помарок.

Но неожиданно в процессе работы с удивлением и, не скрою, с радостью обнаружил, что мой прежний актерский «гардероб» не так уж негож, что «мундиры», сделанные ранее, не стоит выбрасывать. Их надо почистить, снять с них все лишнее, ветхое, подбить смыслом — и они еще послужат мне.

Взять хотя бы быстроту подготовки роли. К. С. Станиславский и сам говорил, что есть пьесы, над которыми надо работать долго, вынашивая их в своем сердце. Но встречаются и роли, которые, набив мхатовскую руку, надо уметь сделать быстро. Это я проверил на себе в роли председателя суда в «Воскресении».

На роль председателя меня ввели срочно. Роль эту я знал до тонкости — ведь я столько раз видел в ней разных исполнителей. И не просто видел — я внимательно следил за ними, отыскивая для себя крючочки. Не мудрено, что я знал ее досконально.

Вынужденный сыграть председателя без подготовки, я почувствовал, что без коршевского опыта быстрой адаптации к роли мне не обойтись. Но характерно, что я сразу же начал приспосабливать себя к ней мхатовскими методами.

Я никого не копировал. Я поставил себя в создавшиеся обстоятельства. Чем занят председатель? Он ведет заседание суда. Это его основная задача. Но не просто ведет — он хочет закончить это заседание как можно скорее, чтобы не опоздать к рыженькой Кларе.

И вот сквозь основную задачу просвечивает скрытое желание не дать затянуться заседанию, уложиться во времени,— скорей, скорей, скорей к рыженькой Кларе.

Из-за этой-то торопливости председателя и происходит судебная ошибка, роковая для судьбы Катюши Масловой.

Конечно, с первого же раза я не мог войти в спектакль без шероховатостей. Достаточно было просто не испортить его, не осложнить затяжным ритмом. Но тут моя внутренняя спешка к Кларе помогла мне держать нужный ритм. Естественное человеческое беспокойство тоже давало себя знать.

Но после первого спектакля, утвержденный на роль, я успокоился, еще раз огляделся и позволил себе добавить новые краски. Как актер я чаще всего стремлюсь защитить своего героя, то есть найти в нем человеческое, объяснить его срывы. Дети рождаются добрыми, но злые социальные силы делают человека Плюшкиным или Малининым.

И в образе председателя я искал, где же он хороший, где сохранилась в нем человечность.

Вот он торопится, он невнимателен, это понятно, его ждет Клара. Но не может же быть, что любовь к ближнему вымерла в нем совершенно и превратилась всего лишь в любовь — если это слово здесь уместно — к рыженькой Кларе. Где-то же должно быть в нем человеческое.

Когда Катюша, заканчивая свое слово, говорит: «Я всыпала порошок и дала выпить»,— мой председатель бросает карандаш на стол и с досадливым упреком произносит:

— Зачем же вы дали! — И вы не можете не услышать в его словах сожаления. Ведь если бы не дала, то не было бы ни отравления, ни всего дела.

Зритель, может быть, и не придаст этому большого значения, но для меня это дорогая находка. Праздники открытия, как именины Касьяна, редки. Но если хотя бы раз в четыре года делаешь в роли открытие — это для актера праздник.

Количество сыгранных ролей росло. К каждой из них, а они были неравноценны по значимости, к каждой я приступал с любопытством и ожиданием чего-то необыкновенного. Мне хотелось и закрепить свои прежние открытия и совершить новые находки. Но, к сожалению, творческий процесс не идет равномерно по восходящей. Вот, кажется, роль, просто созданная для тебя,— хватай и играй. Ан нет, бьешься, бьешься — и не выходит.

Нашел-потерял, нашел-потерял — так я продвигался в первые годы по сцене Художественного театра. Но даже и при неудачах старался закрепить умение пользоваться тем, что освоил, что приобрел, что постиг.

Иногда вдруг случалось, что в новых ролях я попадал вроде как на знакомые кусочки, похожие задачи, проверенные решения. Тогда становилось вдруг очень легко заниматься искусством — так и бежишь по проторенной тобой же дорожке. Но очень быстро я схватил себя за руку и сказал:

— Стоп, притормози. Если роль в тебе распределяется и размещается легко — это гибель. Ты идешь не вперед, а по кругу. Каждую надо начинать на белом листе, с ворохом сомнений и даже ощущением безнадежности. Это всегда будет мобилизовать все твои силы.

И я продолжал бороться с собой и иногда побеждать.

С чем же я боролся и что победил?

Я подавлял в себе желание смешить во что бы то ни стало. Победил привычку брать первое попавшееся, забавное само по себе, но мало связанное с духом роли. Я старался искать нужное в самом себе, а не у «соседей». Я хотел научиться быть строгим в отборе и неторопливым в обобщении. Одним словом — я хотел победить в себе штампы.

На маленьких ролях, которые я играл первые годы, все эти «максимумы» осуществить было легче.

В Художественном театре, как и во всяком другом, не миновать маленьких ролей. Кто-то заболевает, и надо заменять. Тебя просят, ты играешь и получаешь благодарность. Но дальше надо работать: ведь зрителя не касается — репетировал ты или нет.

Я начинаю ворошить роли, которые случайно возникали, но укоренялись в моей биографии: Печенегов и становой во «Врагах», Топман в «Пиквикском клубе», генерал на скачках и доктор в «Анне Карениной» — это роли, сыгранные от одного до множества раз. Но сколько бы раз ты ни играл роль — это всегда ответственно: появиться на сцене Художественного театра. Да ведь каждая роль отлагается и на моей репутации внутри театра, и за его пределами, и у зрителя.

Маленькая роль — это деталь спектакля. Это нота в симфонии. Если она верно взята, то сливается с музыкой, делается каплей гармонического моря и порой не заметна сама по себе. Но если она фальшива — ее замечают все, только от нее морщатся и передергивают плечами.