Роль Василия Ивановича Шуйского, этого лукавого царедворца, может исполнять актер или фактурно подходящий (таким был, кажется, Бурджалов), или умеющий точно очертить характер действующего лица.

Мне, характерному актеру, было интересно играть эту роль. Интересно потому, что пришлось очень многое преодолевать. Я стремился к высокому искусству — к умению логично действовать, выражать музыкой белого стиха авторскую мысль и не изображать, а фактически «быть». Эти сложные задачи я ставил для себя, может быть, и незаметно для других.

Для себя я старался быть предельно честным в исполнении, собранным. Для этого требовалась мобилизация всех чувств и мыслей. Но, к сожалению, бывали дни, когда я заражался будничной каждодневностью и в массовых сценах второй картины допускал небрежность, невнимательность.

Я себя ругал и, оставаясь наедине с самим собой, изрядно себя отхлестывал за оскорбительные для Художественного театра, для высокого звания артиста поступки.

Мне не стыдно сейчас об этом говорить, ибо я хочу объективно подходить к своему творчеству и к себе.

Мне не хочется показаться назидательным, но я утверждаю: чтобы сделаться настоящим актером, нужно ценить больше всего актерскую чистоту, не давать опутывать себя паутиной и пылью, не давать умереть в себе актеру. Я много получал полезного от В. А. Орлова, который тщательно занимался картиной заговора. Сквозь строй белых стихов старались мы донести четкую мысль картины. Это удавалось, но все же я в своей роли не ушел еще от чисто внешней характеристики. Я жил в спектакле, как не нарушающий правил общежития сосед. Был обязателен и тактичен. Этого мало!

Я уже не первый день в Художественном театре, кажется, начинаю пропитываться его стилем, но где-то все-таки живет во мне неуверенность, живет и отравляет многие минуты существования. Иногда я не выдерживаю…

В театральном буфете я задаю одному из рыцарей театра — Борису Львовичу Изралевскому мучительный для меня вопрос: привьюсь ли я здесь, достигну ли каких-нибудь хороших результатов. Изралевский, посмотрев на меня проницательным взглядом, снимает у меня с души тяжесть:

— Я в этом, Боря, не сомневаюсь.

А меня продолжают тревожить эти мысли. Я оглядываюсь вокруг и вижу, что многие актеры как-то быстрее и успешнее акклиматизировались. Михаил Болдуман уже блеснул в «Мольере», сыграв Людовика XIV. К этой роли он шел сложными путями и был действительно блистателен в ней. Все, каждая мелочь — от выразительных пальцев с отточенными ногтями, от плерезов его шляпы, бархатистого голоса до язвительных глаз — все было великолепным. Почему он все это умел? Смелость в освоении методов? Или случайность? Или совпадение роли и нутра? Наверно, все вместе — но это у него получилось всем на зависть.

Или Владимир Белокуров. Своим талантом и мастерством, своим умением и опытом — а он у нас моложе многих, но дольше всех на сцене, играет чуть ли не с пятнадцати лет — он быстро ориентировался в пространстве Художественного театра и тоже может служить мне примером.

В искусстве помимо таланта необходима еще убежденность в своей силе, смелость в преодолении трудностей — в данном случае трудностей освоения. Может быть, мне не хватает этой смелости и убежденности?

Я пока не отвечаю на этот вопрос, я еще только задумываюсь…

«Любовь Яровая»

«Любовь Яровую» начал репетировать Илья Яковлевич Судаков. Я отдаю должное его динамической струнке. Он всегда любил брать быка за рога. В то время у него было несметное количество сил и энергии. И он сам говорил о себе:

— Я Чапаев по природе.

Когда это было нужно, он умел пробивать глухие стены.

Систему Станиславского он понимал и мог рассказать о ней очень эмоционально. Но у него не было аппетита к скрупулезности и дотошности в работе. Он быстро схватывал общее и шел к результату. Частности, тонкости как-то от него ускользали. Для заботливого выращивания образов он был слишком энергичен.

Он был первым режиссером, открывшим путь советской драматургии в МХАТ.

В «Любови Яровой» мне была поручена роль полковника Малинина. Трудная роль. То есть трудная для меня в непривычных еще мхатовских условиях.

Но когда мы начали работать, мне все показалось как-то очень просто.

Судаков требовал от меня, грубо говоря, сколотить роль. Это я мог по-коршевски быстро и легко. И я было ринулся «в атаку». Но что-то меня удерживало. По-старому я уже не мог — я прошел школу Плюшкина. Поэтому в методе и результатах у меня получалось нечто неопределенное, половинчатое, какая-то раздвоенность, и не Корш и не МХАТ.

Мы работали с Ильей Яковлевичем до прихода Вл. И. Немировича-Данченко. Посмотрел, ему все не понравилось, и он начал работать сам.

Что же такое Малинин?

Человек свирепый, типичный белый полковник. Я видел белую армию, знал, как выглядят шкуровцы, корниловцы, дроздовцы. Но эти конкретные знания в работе с Судаковым мне почти не понадобились. Все, что мне было нужно,— это общее представление о белогвардейском полковнике.

Когда я стал работать над этой ролью с Владимиром Ивановичем, мне потребовались все мои воспоминания, ощущения и представления о белогвардейцах. Теперь необходимо было вспомнить даже военные формы различных белых отрядов. Я выбрал ту, что больше всего «грела» меня в этой роли,— корниловскую, с черепом и костями на рукаве. Она больше всего подходила к жестокости Малинина.

Работа пошла совсем по-другому. Но не странно ли, я совсем не жалею о «напрасно потраченном» времени первого этапа работы. Да оно и не напрасно потрачено — наоборот. Готовя одну и ту же роль с двумя такими разными режиссерами, я имел возможность в себе самом проследить, кровью почувствовать разницу двух методов и еще больше прикипеть сердцем к заманчивому, так много обещающему, открывающему новый мир творчества приему.

Когда я играл полковника вообще, от меня требовалось поскорее прийти к результату. Сразу показать его и жестоким и свирепым, не отклоняясь в сторону и не отвлекаясь на психологию. Как снова пошли у меня в ход коршевские приемы! Подавленные, но не изжитые предыдущими ролями, они справляли свой праздник. Но теперь все же не так своевольно: я заметил, почувствовал, что «психологическая школа» Плюшкина нет-нет да и подставляет им ножку.

Да, получалось неубедительно, нечетко, демонстративно, да, я копировал Судакова, и со стороны, на мхатовский глащ, это, наверное, производило отвратительное впечатление. Но чам я в глубокой глубине души чувствовал, что я уже «испорчен» Художественным театррм и возврат к прошлому невозможен.

Но все же я доверчиво отнесся к требованиям Судакова — я еще слишком приблизительно знал систему и не мог сам решить, что верно, а что нет. Кто знает, а может быть, и такие в ней есть приемы?

С этим и пришел я к Владимиру Ивановичу на показ. Некий полковник вообще, распорядительность вообще, свирепость вообще. Я изображал его важность, штабность, жестокость, как изображал бы это у Корша. Но ни одно это качество не имело своей биографии. И у меня получался не образ, а, так сказать, болванка образа.

Не было ничего удивительного, что Немирович-Данченко снял меня с роли. Потом вернул, и началась наша работа. Немирович сразу уловил то, чего не улавливал я.

— У вас отсутствует направленно темперамента,— сказал он мне.

Я не понял, что это такое, и страшно растерялся. Оказалось — это сквозное действие. С этим я был уже знаком. Недоумения рассеялись, и это успокоило меня. У моего полковника остались и штабность, и распорядительность, и высокомерие, но Немирович-Данченко дал мне такие психологические крючочки, которые подманивали меня к задаче, к сквозному действию образа. И всякая черта полковника приобрела и свои корни и свое неповторимое выражение.

Например, его важность и пренебрежительное высокомерие выражались в том, что он, давая распоряжения, словно бросал их людям через плечо, не поворачиваясь к ним. От этого физического положения фигуры родилось и нужное ощущение этого человека.

Интересно мне было осваивать и то, что называется «шлейфом роли». Как показать спокойную жестокость так, чтобы от нее побежали по спине мурашки? Немирович-Данченко предложил мне вещи, которые очень дразнили мое актерское воображение: вымытый, выбритый, надушенный полковник отдает приказ расстрелять людей.

Шлейф роли, перспектива роли — с этим я столкнулся впервые, и это очень увлекло меня. Увлекли поиски тонкостей внутреннего самочувствия, которое у человека всегда невольно прорывается и кладет отпечаток на внешнее поведение. Человек делает, говорит одно, а занят другим. И это другое просвечивает в интонациях и жестах и придает им еще один дополняющий смысл.

Для выявления этого скрытого Немирович-Данченко подсказал мне походку Малинина. У человека при грузном теле барская легкая походка. Он ходит стремительно и убежденно.

Это снова оживило мое воображение.

Как же сделать легкой походку при грузном теле? Ведь я был не грузным, а молодым человеком с тонкой талией. Однажды за кулисами я попросил портного принести мне самые мягкие сапоги из «Царя Федора». Надев их, я в неурочные часы долго ходил за кулисами.

Подсказ Владимира Ивановича постепенно толкал меня на связанную с внутренним миром и внешнюю форму. Отсюда я «намечтал» моему Малинину, а затем претворил в жизнь — черкеску. Она подчеркивала бы фигуру. Но нужны были полное тело и тонкая талия. И я вымерял толщинки и полному телу придал талию. Легкие сапожки родили стремление куда-то понестись легко и быстро. Затем я увидел своего героя с бритой головой, с нафабренными усами.

И вот постепенно вырисовывался «стремительный человек».

Владимир Иванович умел двумя-тремя словами вдохнуть в актера огромный мир мышления и действия. Я начинал понимать его терминологию и воплощать в образ.

С каждой репетицией, особенно с генеральных, я укреплялся, но не уштамповывался в роли свирепого полковника Малинина. Но работы еще было много.

На одной из генеральных репетиций мне никак не удавалась одна сцена с Яровым, когда я произносил: «Поручик Яровой, что означает это бездействие?» Подсознательно я понимал, что кроется за этими словами: нарастали шквалы. Белая армия убегала.

Я выходил на сцену стремительно. Администрировал. Появилась распорядительность. Но что-то все же не получалось.

Владимир Иванович сам несколько раз приходил на сцену и пытался прошить «шлейф», то есть логически выстраивал предыдущее, направлял темперамент этой сцены.

И вдруг я робко предложил:

— А что, если здесь выехать на автомобиле и не дать автомобилю остановиться, только притормозить? Затем на ходу выскочить из него и обратиться к Яровому: «Поручик Яровой, что означает это бездействие?» Повторить еще раз фразу. Как нагнетается тогда ритм?

Я помню, что Владимир Иванович, одобрив мою фантазию, посчитал находку удачной и тотчас же применил ее.

А вот другая сцена. Мы вели диалог о Пановой, которую играла Ольга Николаевна Андровскал. Я увлекал ее, соблазнял будущими радостями, нашептывал ей через плечо какие-то слова. Но в моих манорах были элементы театральности.

Владимир Иванович вызвал меня в партер и на ухо по секрету спросил:

— Вы никогда не видели, как ухаживают кошки? Старайтесь не отходить, а мурлыча, обходить Панову. Не спускайте с нее глаз, стерегите ее.

Я вернулся иа сцену и попытался воплотить подсказку Немировича-Данченко,— физическое самочувствие приобрело верное направление.

Как любили актеры Владимира Ивановича за эти подсказки! И какое громадное это наслаждение для режиссера видеть, что актер все понял, что ты добился желаемого результата!

Мне пришлось погрузиться в состояние кота Васьки, представить себе, как он обхаживает даму сердца. Ходит, ходит вокруг нее, мурлычет, а глаз не спускает. Так и я ходил за ее спиной, словно привязанный на невидимой ниточке взгляда, и шептал, шептал ей вкрадчиво соблазнительные речи.

Ольга Николаевна Андровская — актриса необыкновенного своеобразия. На сцене она воплощала тип женщины тонкой, рафинированной, изысканной.

Впервые я увидел Андровскую очаровательной субреткой Сюзон в «Фигаро». В этой роли она была далеко не простушка: шарм женственности, острота, комедийная легкость — и вместе с тем беспредельная искренность.

Обаятельная, заразительная актриса! Играть о ней было необыкновенно легко. В роли Пановой ее особенная активность придавала злобности и ненависти к враждебному ей классу какую-то презрительную непримиримость.

Жизненная непосредственность Андровской на сцене приобретала острые углы. Ее Панова — лучшее тому подтверждение. Это было воплощение той лукавой женской хитрости, перед которой неспособен устоять даже волевой мужчина.

«Анна Каренина»

«Любовь Яровая». Что дало мне, как актеру, участие в этом спектакле? Что дала мне роль Малинина?

Прежде всего — воочию убедиться в умении пользоваться сутью мхатовской терминологии, умении подобрать к ней ключи. Это, конечно, не значит, что я уже все умел.

Понять — это не значит уметь. Понять можно быстро! И многие пользуются этим. Понимая, начинают бурно развивать педагогическую деятельность. Но умеют ли? Уметь — это нечто иное.

До сих пор я еще не научился «уметь». Да это и понятно. Ведь художник никогда до конца не может все сделать. Всегда к творчеству примешивается испуг, право на поиск, роль можно развивать и обогащать до бесконечности.

Параллельно мы работали над «Анной Карениной».

Я пишу эти строки в 1966 году. Двадцать восемь лет прошло с тех пор, когда я впервые сыграл роль адвоката в этом спектакле. Всего одна картина. Я всегда был к себе достаточно суров, так что, надеюсь, хоть этим заслужил право похвастаться. Даже после первого спектакля, сыгранного мной, я получил признание. И не только у зрителей и прессы, но, что самое главное, внутри театра. На репетиции мне аплодировал Владимир Иванович. Это большая честь!

Работали все над спектаклем тщательно. Проштудировали Льва Толстого. Вместе с режиссером В. Г. Сахновским внимательно изучали законодательство по бракоразводным процессам. Я так знал все его нюансы, все сложности и хитросплетения, что сам мог быть специалистом по бракоразводным делам. В театр для консультации был приглашен профессор В. Н. Дурденевский, который посвятил нас в крючкотворство в деле расторжения брака. Мы хотели даже вставить в текст инсценировки «Дело о солдате хабаровского гарнизона». После службы в армии тот застал свою жену в публичном доме, без паспорта, но с желтым билетом. Он подал на развод, но Святейший синод запретил расторжение брака. Мотивировал он это тем, что у нее есть желтый билет, а пребывание в публичном доме не является доказательством измены.