Он был человеком огромного темперамента. Но его темперамент особый — внутренний, глубоко скрытый. Поэтому порой Владимир Иванович мог казаться даже слишком холодным и суховатым, тогда как на самом деле он был предельно чуток, внимателен и отзывчив к людям, но тоже по-своему — никогда не демонстрировал, не подчеркивал эту внимательность, не бросался к актеру с открытыми объятиями, а заботился о нем, о его душевном покое как бы со стороны, с особым тактом. Он был до жестокости принципиален в творческих вопросах. Если нужно было для дела, он не считался с положением, занимаемым актером в театре, и снимал с репетиции даже Станиславского. И в то же время всегда пытался как-то внутренне поддержать актера, не дать ему упасть духом.

— Быть обыкновенным заведующим труппой нетрудно,— напутствовал Владимир Иванович Николая Петровича Баталова, вступающего в должность заведующего труппой.— Например, легко и просто отобрать у актера роль, если это необходимо. Но взять эту роль так, чтобы актер ушел счастливым, чтобы он сам ее отдал,— это может сделать только хороший заведующий труппой.

Сам он умел это делать с необыкновенным тактом.

Мне рассказывали такой случай. Как-то одна из актрис театра долго отказывалась от предлагаемой ей роли только потому, что роль была маленькой и казалась ей незначительной. Заведующий труппой сообщил об этом Владимиру Ивановичу.

— Вы передайте ей,— ответил он, удобно расположившись в кресле,— что, когда я это узнал, я кричал очень волновался…

Голос его был тих и абсолютно спокоен. Но слова Немировича-Данченко дошли до актрисы, и роль вдруг перестала казаться ей маленькой. Говорят, что готовила она ее очень старательно, с какой-то особой ответственностью.

...Хорошее доброе утро ранней осени. Через несколько дней сбор труппы. Я отдохнул после сложного сезона. С Константином Сергеевичем Станиславским я уже знаком. Владимира Ивановича Немировича-Данченко знаю только по литературе, по его трудам, да по тому, как изображают его актеры.

А изображают его все. Существуют даже штампы его показа. Например, разглаживание бороды. Без этого поглаживания не обходится ни один копиист.

Его показывали всегда, к этому привыкли, это стало непременным атрибутом жизни театра. Как только речь заходила о Немировиче, сейчас же машинально переходили на его интонации. Даже в государственном учреждении, на одном весьма ответственном докладе известный деятель театра, дойдя до слов: «А Владимир Иванович сказал…» — то, что сказал Владимир Иванович, произнес голосом и интонацией Немировича и разгладил воображаемую бороду тыльной стороной руки.

Так что я, не будучи еще знаком с Владимиром Ивановичем, не мог сказать, что я его совершенно не знал.

Я, конечно, предполагал, что мне предстоит знакомство с ним, заранее волновался и внутренне готовился. Предстоящее знакомство казалось мне необычайно важным, может быть даже поворотным в моей жизни. Я представлял себе нашу встречу торжественной и полной значения. Несмотря на имитации, к Владимиру Ивановичу все относились с огромным уважением и пиететом.

И когда однажды у меня дома раздался звонок и я в трусах побежал к телефону, то, услышав голос секретаря Владимира Ивановича, Ольги Сергеевны Бокшанской, так растерялся от своего далеко не торжественного вида, что лихорадочно схватился за эти злосчастные трусы, словно она могла меня видеть, и старался предать себе более приличный вид, точно мне предстояло сию же минуту бежать к Немировичу.

— Борис Яковлевич? — спросила Ольга Сергеевна.

— Кто это? — спросил я, хотя уже знал кто.— Секретарь Владимира Ивановича,—— шепотом крикнул я жене, зажав трубку.

— Как вам известно,— продолжала Бокшанская,— Владимир Иванович вернулся из Италии. Он хочет с вами и вашими коллегами познакомиться. Но сейчас речь идет именно о вас.

— Приехал Немирович,— снова зажав трубку и сделав страшные глаза, прокомментировал я жене, которая, заразившись моим волнением, не отходила от телефона.— Да-дач Ольга Сергеевна, я вас слушаю.— Невольно я старался говорить изысканно, употребляя лексику и интонации «художественников».

— Так вот, Владимир Иванович хочет с вами познакомиться. Одну минутку,— воцарилась пауза и затем Ольга Сергеевна сообщила с деловой торжественностью в голосе: — Сейчас подойдёт сам Владимир Иванович.

Ноги у меня задрожали.

— Что-нибудь неприятное? — спросила с тоской жена, взглянув на мои ноги.

— Сам Немирович,— прошептал я страдальчески.

— Борис Яковлевич,— зарокотал знакомый по имитациям голос.

— Да, Владимир Иванович.

— Что ж, очень приятно. Хотел бы вас увидеть и познакомиться с вами. Вы могли бы зайти ко мне?

— Всенепременно! — ответил я и сам покраснел от жтого подхалимского, подобострастного, угоднического слова, которое выскочило из меня совершенно неожиданно.

— Сегодня, я думаю, в час. Или... одну минуту, я посоветуюсь с Ольгой Сергеевной.

Голос его замолк. Где-то на другом конце провода шло совещание.

— Нет, не в час, а так в половине второго я буду вас ждать.

— Слушаюсь,— поклонился я и едва не шаркнули голой ногой.

— Вы знаете, где мой кабинет? — спросил мой собеседник, и я почувствовал, что он разглаживает бороду.

— Вы не трудитесь, я найду.

— Он в бельэтаже. С правой стороны, в конце.

— Спасибо,— сказал я, осчастливленный и гордый. Я хотел было уже повесить трубку, но в ней снова раздался его голос:

— Только у меня к вам просьба. Когда подойдете к моему кабинету, смотрите от волнения…— и далее последовали слова, которых никак нельзя было ожидать из уст Владимира Ивановича.

Я остолбенел!

— Вы меня слышите?— продолжал тот же голос. Затем трубка была повешена.

Наверно, у меня был такой вид, что жена побледнела.

— Ничего не понимаю,— пробормотал я.

— Что такое?

И не успел я передать ей ошеломляющие подробности, как снова раздался звонок телефона.

— Бяклич? — услышал я голос Анатолия Кторова и его шутливое сокращение моего имени и отчества.— Вы не получили сейчас приглашение от Немировича-Данченко? — Я все еще остолбенело молчал, но уже о чем-то начинал догадываться.— Вас не предупредили,— продолжал Кторов,— чтобы, когда вы будете подходить к кабинету, воздержаться от некоторого действия?

— Черт возьми, вы меня разыграли!

— А вы что, поверили, что он вас так добивается? Очень вы ему нужны!

Я хохотал, мы оба хохотали, а в трубке прослушивался еще и женский хохот: это Вера Николаевна Попова, исполнившая роль Ольги Сергеевны Бокшанской, тоже заливалась от души. Только жена моя, которая ничего еще не успела узнать, смотрела на меня с бесконечным недоумением и тоской.

Как ловко меня провели! Но я утешался тем, что не я первый, не я последний. И сам научился потом отлично разыгрывать не только новичков, но даже и умудренных этим «опытом» людей.

Однажды я рассказал об этом эпизоде самому Владимиру Ивановичу, когда я уже мог себе позволить говорить с ним на подобные темы. И он признался, что давно подозревает неладное.

— При разговорах по телефону я часто попадаю в подобные мистификации. Когда я сам звоню по телефону, мне как бы не верят,— признался он, и рассказал, что либреттист В. Стенич обругал его по телефону, когда Владимир Иванович позвонил ему, чтобы расспросить о новом либретто «Пиковой дамы». Он хотел ставить ее в своем Музыкальном театре. Постановку Мейерхольда по этому либретто Владимир Иванович видел в Михайловском театре, и оно заинтересовало его.

— Это опять мистификация. Позвоните мне в гостиницу «Европейская», в номер…

Такие розыгрыши бывали с ним часто. Он не сердился, но как бы недоумевал и удивлялся им.

Позже, вскоре после розыгрыша, о котором я рассказал вначале, я попросил Ольгу Сергеевну Бокшанскую устроить мне свидание с Владимиром Ивановичем. Она обещала мне позвонить.

Когда в телефоне раздался мужской голос:

— Говорит Немирович-Данченко…

Я было протянул: «Ну да…»

— Возьмите шнур и прижмите ближе к трубке,— сказал голос, в котором я не мог не признать подлинности.

Извинившись, я начал с ним разговор.

...Перед премьерой «Любови Яровой» утром Немирович-Данченко вызвал нас для того, чтобы сделать последние напутствия. Он был в очень хорошем настроении.

Видя его хорошее настроение, один товарищ вдруг сообщил Владимиру Ивановичу, что я очень удачно его изображаю.

— Я знаю, меня все изображают.

— Нет, все изображают по-старому, а у Бориса Яковлевича вы новый, сегодняшний.

— Это любопытно. Покажите.

— У меня не получится,— сказал я, действительно смущаясь. Но, подзадориваемый дерзким азартом и товарищами, я отважился и продемонстрировал ему — его…

На меня смотрели удивленные, как бы непонимающие глаза Немировича-Данченко, и вдруг раздалось:

— Хых… хых… Не похоже,— и ушел.

Я остался растерянный, почти уничтоженный своим неуспехом, пеняя на тех, кто так подвел меня.

— Что вы, он же гомерически хохотал,— успокаивали меня.

И, видя, что я не верю, тут же рассказали, как на одном спектакле все время раздавался заливистый смех Станиславского и редкое «хых-хых» Немировича.

После спектакля Станиславский сказал:

— Совершенно не смешно.

А Немирович ответил:

— Что вы, а я хохотал невероятно.

Помню, как я впервые попал в кабинет Владимира Ивановича. Это был период, когда я не делал в театре ничего нового и в ближайшем будущем никаких ролей для меня не предвиделось. Об этом я и хотел поговорить с ним. И вот наконец Владимир Иванович назначил мне через ту же Бокшанскую день и час приема.

Я шел к нему, настроенный решительно. И в большом волнении. Владимир Иванович встретил меня в конторе и пригласил пройти в его кабинет. Он, конечно, прекрасно понимал мое состояние и знал, что я начну а ему сейчас жаловаться, выражать огорчение и т. д. Да, я был непримирим. Но… Он повел себя со мной так обескураживающе, что от моих намерений не осталось и следа. Сначала мне даже не понравилось, что он обращается ко мне с какими-то пустыми, ничего не значащими фразами.

— Сколько вам лет? — спросил он, открывая кабинет.

Я ответил.

— Боже, как вы еще молоды!

Мы зашли. Это был поистине деловой кабинет. Большой строгостью повеяло на меня при виде серого сукна, которым была обтянута мебель. Все очень строгое — стол, диван, кресла, и ничего лишнего. Я ждал решительного разговора. А Владимир Иванович, казалось, совершенно не замечал моего состояния.

— Раскройте, пожалуйста, окно,— попросил он меня.

Для этого нужно было забраться на стул, потом на подоконник, так как шнурок висел очень высоко. Я раздернул шторку. Следующая фраза Владимира Ивановича застала меня на подоконнике и диалог происходил в несколько необычном физическом положении.

— Сегодня выходной день,— как бы продолжал он легкую светскую беседу.— Знаете, я устал и немного прилягу тут на диванчик, а вы сядьте за мой стол.

Как я ни сопротивлялся, как ни старался сохранить свое боевое и решительное настроение, но весь этот разговор, или, вернее его «физическое самочувствие», говоря терминологией Владимира Ивановича, и особенно предложение занять место Владимира Ивановича против воли выбивали меня из колеи.

— О чем же мы с вами будем говорить? — Владимир Иванович достал записную книжку и стал листать ее, приговаривая как бы про себя: «Петкер, Петкер», словно вспоминая о каких-то своих планах относительно меня.

Тут уж я совсем смягчился. Что это? Значит, он уже думал обо мне, значит, страхи мои напрасны?

Так и ушел я тогда, не высказав и четверти того, о чем собирался говорить. Но ушел необыкновенно успокоенный, даже уверенный в своем будущем, хотя Владимир Иванович ничего конкретного мне не сказал.

Думал ли он действительно обо мне заранее?

Спустя много лет я внимательно просмотрел записные книжки Владимира Ивановича. Мне не встретилось в них ничего похожего, что напоминало бы эту нашу встречу. Где-то в глубине души мне кажется, что никаких записей относительно меня и не было у Владимира Ивановича. Это был, наверное, своего рода дипломатический ход, и, конечно, в тот момент очень нужный и удачный, если учитывать мое неспокойное состояние. Ведь ни о чем конкретно в то время все равно нельзя было говорить. Ему важно было успокоить меня, вселить в меня уверенность, и он достиг этого без всяких уговоров и сомнительных обещаний.

Мне кажется, что такая дипломатия иногда и значит несравненно больше и гораздо дороже грубой, прямолинейной резкости.

Строгий, несколько замкнутый, очень немногословный, Владимир Иванович, казалось, не допускал к себе никого близко, не раскрывал перед всеми своей души. Но за его обычной сдержанностью, внешней суровостью и кажущейся холодноватостью скрывались большая и трогательная забота о нас, тонкое понимание психологии актера и удивительное умение помочь ему в трудную минуту.

Чрезвычайно характерным для всего облика Немировича-Данченко — и человеческого и художественного — было отсутствие какой бы то ни было хаотичности, собранность и, я бы даже сказал, сосредоточенность.

Эти его качества проявлялись в методе работы, в разговоре с людьми, в манере поведения и даже в таких чисто внешних чертах, как отношение к своей одежде, к костюму. Я просто не могу представить себе Владимира Ивановича небрежно и не то что неаккуратно, но и нескладно одетым. Не говоря уж о том, что он изумительно умел носить костюм, но и сам этот костюм всегда был предельно элегантен. Ничего крикливого, ничего бросающегося в глаза, все строго, но тщательно продумано, представительно. Никогда нигде нельзя было его увидеть в помятых брюках, с торопливо повязанным галстуком, с расстегнутым воротничком, нигде — ни на улице, ни в театре, ни в домашней обстановке.

Помню, шли репетиции «Горя от ума». Неимоверная жара. Хочется сбросить с себя все лишнее. А он сидит как ни в чем не бывало в полном костюме, в пиджаке, в галстуке. Даже в последние дни своей жизни он не переставал так же внимательно следить за своим туалетом, даже уходя в больницу, накануне смерти, не забыл надеть новый чистый воротничок. Все в нем дышало свежестью, добротностью, подтянутостью.