С этого дня Константин Сергеевич был твердо уверен, что сумел верно подействовать на X и излечить его. Он даже несколько гордился этим обстоятельством, а при случае говорил: «X больше не пьет, ведь он дал мне слово».

А между тем весь театр знал, что ничего подобного ве случилось, что запои по-прежнему губят хорошего, преданного делу театрального деятеля.

Были, конечно, подобные случаи. Но в основном доверчмвость Константина Сергеевича хватала за сердце, его вера в человека ко многому обязывала, многое заставляла переосмыслить, заставляла быть лучше, чище, быть достойным такого доверия.

Артист вокальной части МХАТа Д. Ф. Левков рассказал мне интересный и в высшей степени примечательный случай, происшедший с ним самим.

Однажды он опоздал на какой-то выход. Это стало известно Константину Сергеевичу и, как всякая невнимательность, крайне возмутило его. Тогда к Константину Сергеевичу пришел помощник режиссера В. П. Баталов, стремясь как-то защитить Левкова, убедить Константина Сергеевича, что он исполнительный, аккуратный артист и очень хороший человек, не вызывавший до сих пор никаких замечаний. Константин Сергеевич внимательно выслушал все это и сказал:

— Говорите, он исправный, хороший человек? Я верю вам. В таком случае пусть он сам придумает себе наказание с тем, чтобы обязательно выполнить его.

— Такой приговор,— рассказывает Левков,— был для меня, честное слово, страшнее любого взыскания, так теперь уже я все время мучался и все меры наказания казались мне по отношению к самому себе чересчур снисходительными.

Случай с Левковым не единичен. Если порыться в истории, то можно в том же журнале прочитать выговор, сделанный Константином Сергеевичем помощнику режиссера Понсу в 1919 году, очень напоминающий описанный случай с Левковым:

«11 января не явился во время сам помощник режиссера Понс. И это начинающий, так… [неразборчиво] в дело молодой режиссер. Что же это? Куда мы идем? И этот факт ограничится (?) одним отписыванием — он не может быть оставлен без строжайшего наказания. Сам Понс должен умолять, чтобы его покарали. Это пример другим. Или… он потеряет вечное право на будущее время записывать в эту книгу опоздавших и взыскивать за это с других.

На его месте и на месте театра я жесточайшим образом наказал бы Понса, чтобы другим не было повадно. Станиславский».

Во всех этих записях, каких бы вопросов жизни театра они ни касались, Константин Сергеевич Станиславский предстает перед нами как трибун, как страстный агитатор за нормальную, полнокровную жизнь театра, за нерушимость и предельную организованность творческого процесса. Этот неиссякаемый боевой агитационный запал был неотъемлем от всего облика Станиславского — организатора и руководителя театра. Но не только предельная требовательность к актерам была характерна для деятельности Константина Сергеевича. Эта требовательность органически сочеталась с его постоянной заботой об актерах, с его громадным уважением к их труду, с трогательным вниманием к актерским нуждам и в театре и в личной жизни.

Ф. Н. Михальский, долгое время работавший главным администратором МХАТа, рассказывая о своих беседах с Константином Сергеевичем, говорит о том огромном внимании, которого требовал Константин Сергеевич к актерам со стороны всех работников театра.

— Актер должен быть дома всем обеспечен,— говорил он,— чтобы ему было тепло, чтобы его как можно меньше отвлекали посторонние заботы. Только тогда он может прийти на репетицию в форме и я буду вправе требовать с него.

Все это, по мнению Константина Сергеевича, лежало на обязанности администратора. И надо сказать, что ученик Станиславского (а у Константина Сергеевича учились не только актеры, но и все работники театра) Ф. Н. Михальский был именно таким администратором — заботливым, внимательным, чутким.

Обращаясь к тому же театральному журналу, мы читаем в нем написанные рукой Константина Сергеевича слова, требующие предельного уважения к актеру, создания наилучших условий для его работы. Вот он пишет об одной из участниц спектакля «Дядя Ваня», которая играла с больной ногой: «Чтоб не срывать спектакль, она прислала записку в контору с просьбой прислать за ней извозчика или просто уплатить ему деньги. Администрация не обратила на просьбу никакого внимания. Прошу объяснить мне причину такого неуважения к нам, артистам!!! К. Станиславский».

Или другое: «Считаю возмутительным, преступным держать театр в такой сырости. М. Н. Германова — больна. Для меня простуда равносильна прекращению работы на весь сезон или на всю жизнь. Такое неуважение к нашему труду до последней степени оскорбительно… Станиславский».

Помощь Константина Сергеевича, его внимание к актерам всегда проявлялись в высшей степени тонко.

До сих пор не могу забыть, как Константин Сергеевич пришел к нам в дом (я жил тогда в «Эрмитаже») поздравить знаменитого П. Н. Орленева. Была весна. Наш немощеный двор был залит грязью. И вдруг я увидел в окно знакомую громадную фигуру Константина Сергеевича. Выбирая камешки, чтобы не замочить ноги, осторожно переступая, шел он через наш обширный двор, уже возвращаясь от Орленева. Орленева он не видел, тот спал. И Константин Сергеевич просил не тревожить его, оставил Орленеву свое трогательное письмо и сейчас же ушел. Орленев потом вспоминал, что визит Константина Сергеевича был для него самым большим событием в этот день. И долго сетовал: «Пришел великий человек, а меня даже не разбудили».

А письма Константина Сергеевича директору МХАТ Гейтцу, в которых он настаивал на оказании отдельным актерам материальной поддержки, необходимой им на лечение! А постоянная забота Константина Сергеевича об отдыхе актеров, о том, чтобы они не были перегружены творчески! В одном из писем к Гейтцу, посвященном чисто режиссерским вопросам, Константин Сергеевич, уже сам больной, заканчивая письмо, вдруг приписал несколько тревожных строк о состоянии Леонидова — без всякой связи с предыдущим текстом:

«Боюсь очень за Леонидова — это актер особенный. Его нужно все время поддерживать, ободрять и не утомлять слишком сильно». И таких примеров бесконечной заботы Константина Сергеевича об актерах, внимании к ним немало.

В начале двадцатых годов Константин Сергеевич лично помог достать дрова и продукты артистке театра Бутовой, которая жила в тяжелых бытовых условиях. А когда Василий Осипович Топорков впервые пришел в МХАТ, стояла осенняя холодная погода. У Василия Осиповича было старое плохонькое демисезонное пальто, в котором ему было неприятно показаться в незнакомом театре. Поэтому он явился налегке, но зато в коверкотовом пальто, вполне приличном. В таком виде его заметил и Константин Сергеевич. Через несколько дней Василия Осиповича неожиданно вызывают в контору. Оказывается — чтобы получить деньги на пальто. Об этом тоже распорядился Константин Сергеевич.

Как заботливый воспитатель, дороживший каждым своим воспитанником, относился Константин Сергеевич к актерам. Но он был и требователен не только к их творчеству, но и к их быту, поведению за стенами театра. Известно, какое значение он придавал образу жизни актеров, как тесно связывал их характеры и наклонности с творчеством.

...В. В. Готовцев рассказывает, как однажды он почувствовал некоторую внезапную неприязнь к себе со стороны Константина Сергеевича. В течение двух лет Готовцев не мог понять причину такого изменения в отношении Константина Сергеевича. Что же оказалось?

Как-то, когда театр был на гастролях в Петербурге (это было в 1911 году), В. В. Готовцев с двумя другими мхатовскими актерами возвращался после обеда из недорогого ресторана, безумно довольный тем, что этот обед обошелся им в какую-то смехотворно малую сумму денег. Все трое шли в радостно-приподнятом настроении и по естественной потребности молодости хохотали. Случайно им повстречался видный артист театра С. Этот артист занимал большое положение в аристократическом обществе — его шокировало шумное оживление. Осведомился о причине веселья — молодые люди рассказали ему об обеде, который обошелся им очень дешево. «Вот у Кюба (один из фешенебельных ресторанов Петербурга) стоит с вином столько-то». Он назвал большую сумму. Юноши расхохотались. С. расценил их поведение по-своему и, придя в театр, рассказал Константину Сергеевичу, что встретил компанию молодых актеров, среди которых был и Готовцев, в нетрезвом виде, неприлично ведущих себя на улице. Услышав такое сообщение, Константин Сергеевич, естественно, не мог остаться равнодушным. Готовцев, к которому он до того времени относился с большим доверием, тотчас упал в его глазах. А самое страшное заключалось-то в том, что Готовцев все годы славился в театре как святой трезвенник, что соответствовало действительности. Выяснилась эта история следующим образом. Однажды обсуждалась кандидатура Готовцева на предмет исполнения роли Голутвина в комедии Островского «На всякого мудреца довольно простоты», которую играл И. М. Москвин. Константин Сергеевич резко запротестовал: «Нет-нет, он пьет, таких людей я не хочу». Иван Михайлович поразился и стал уверять, что этого не может быть, что он прекрасно знает Готовцева и крайне удивлен таким обвинением. Тогда-то Константин Сергеевич рассказал о беседе с артистом С. Когда затем Иван Михайлович, смеясь, опроверг эту выдумку: «Он не только не пьет, он останавливает других». Константин Сергеевич вдруг по-детски радостно заулыбался и… расплакался от счастья, что все это оказалось неправдой, что актер не обманул его доверия. Имя Готовцева и по сей день занимает почетное место в МХАТе. Он является одним из организаторов Первой студии, в развитии которой сыграл виднейшую роль.

Свой большой теоретический труд Константин Сергеевич, к сожалению, не закончил. Но навсегда останется память о том огромном страстном и вдохновенном труде, который вложил он в свою повседневную практическую работу для того, чтобы те высокие этические принципы, в которые он верил, завоевали душу и сердце каждого актера, каждого работника театра.

О Владимире Ивановиче Немировиче-Данченко

Вспоминая о Владимире Ивановиче Немировиче-Данченко, я всегда думаю о том, какой внутренней силой, тонкостью, умением понимать, видеть людей должен обладать подлинный руководитель коллектива и какую огромную ответственность налагает на человека его звание. Никто не чувствовал себя с ним попросту, запанибрата. Но это не было отчужденностью. За кажущейся сдержанностью отношений скрывалось преклонение перед его авторитетом, уважение к нему — руководителю, к художнику, который как бы воплощал в своем облике весь строгий и величественный пафос искусства. Высок был авторитет Немировича-Данченко в театре, и он дорожил им, бережно охранял его.

Прежде чем руководить людьми, необходимо завоевать у коллектива авторитет, а завоевав его, следует дорожить им. Этому Владимир Иванович учил и всех своих учеников. Мне посчастливилось работать под его руководством в созданном им Музыкальном театре. Помню, как я впервые явился в этот театр. Владимир Иванович оставил меня за дверью, а сам о чем-то долго беседовал с труппой. Я так до сих пор и не знаю, что он им тогда говорил, но, когда я вошел, меня встретили дружелюбно. Очевидно, он как-то подготовил уже мой приход, внушил актерам уважение ко мне. А потом, когда начались репетиции «Прекрасной Елены», Владимир Иванович просто пригласил меня к себе домой поучиться науке руководства — «приходите ко мне в университет».

— Избегайте панибратства,— говорил он мне,— не советую вам ни становиться со всеми актерами запанибрата, ни дружить с избранными — все это неминуемо ослабит ваш авторитет. Пойдут о вас всякие бытовые разговоры, сплетни, найдут у вас несуществующих любимчиков, короче говоря, актеры будут видеть в вас обыкновенного человека, со всеми вашими слабостями. Вы потеряете уважение. А без уважения нет авторитета. Авторитет же этот вам еще только предстоит завоевать. Чем можно его добиться? Прежде всего нетерпимостью ко всякого рода недисциплинированности. Обязательно будьте требовательны, но будьте всегда справедливым в своих требованиях. Вот завтра вы придете репетировать «Елену». Хотите, я вам скажу, с чего надо начать?

И он назвал имя одного и доныне крупного актера театра, который развлекался на репетициях тем, что то и дело зацеплял посохом кого-нибудь из актеров.

— Остановите репетицию и попросите Н. удалиться как мешающего. Он будет изгнан, а вы поступите справедливо, и авторитет ваш повысится. Я же заранее переговорю с директором театра, чтобы он поддержал молодого режиссера. Бойтесь уронить перед коллективом авторитет. Без авторитета не сможете работать.

«Приходите ко мне в университет» — это не случайно оброненная фраза. Владимир Иванович действительно великолепно знал быт театра, со всеми его неурядицами и наростами, со светлыми и темными углами его жизни. Он до мельчайших тонкостей знал и понимал психологию актеров — он знал, до чего обострено в театре самолюбие актера,— это «актерская корь». И он умел пользоваться своим знанием закулисной жизни. Он был настоящий дипломат театра, но дипломат не в том смысле, какой придаем мы подчас этому слову. Не интриган, не хитрец, а кормчий, уверенно направляющий корабль сквозь непогоду благодаря совершенному знанию механизма, умению маневрировать, благодаря способности воодушевлять экипаж даже в самые тяжелые минуты плавания.

Немирович-Данченко был человеком колоссальной культуры. Он прожил богатую, насыщенную, интересную жизнь. В юности мечтал быть актером, был литератором, педагогом театрального училища, наконец, пришел в театр режиссером, руководителем. Он встречал на своем пути множество интересных людей. Достоевский, Толстой, Чехов, Горький. Он видел Анну Керн, дружил с Южиным, Ермоловой, Федотовой,— все оставили в его душе, в его разуме глубокий след. Все эти встречи, знакомства, беседы не прошли бесследно. Наслаиваясь друг на друга, они и создавали тот запас жизненных наблюдений, раздумий, которым был так богат Владимир Иванович.