Говоря о Константине Сергеевиче, хочется говорить без конца. Хочется верить в него больше. Хочется знать его еще больше. И не надо закрывать двери этой мемориальной комнаты. И. может быть, через много лет придет сюда тот маленький мальчик, ставший взрослым, с которым я познакомил вас в начале моего рассказа, и благодарными глазами осмотрит этот памятник Великому Артисту,

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

1933 год. Этим утром, часов в одиннадцать, мне позвонили из МХАТа и сказали, что Константин Сергеевич вечером намерен нас принять. Нас — это В. Н. Попову, А. П. Кторова и меня, недавно вступивших в труппу Художественного театра.

Всякий покой был нарушен. Мы без конца перезванивались друг с другом, совещались о форме одежды, о том, как вести себя, старались предугадать каждую мелочь.

Весь день, наполненный мыслями о предстоящем свидании с великим художником, под руководством которого нам теперь выпало счастье работать, был настолько тревожен, что, когда наступил час встречи, я оказался в полной растерянности — меня не покидала навязчивая мысль, что чего-то я все-таки не предусмотрел…

Раньше я много раз видел Константина Сергеевича в спектаклях. Однажды (это казалось мне почти неправдоподобным случаем) я встретил его на улице. Он зашел в гастрономический магазин и купил ветчины. Такая «проза» ошеломила меня. Все земные заботы совершенно не вязались с моими представлениями о возвышенном, прекрасном облике артиста. Так, вероятно, думают все, когда им девятнадцать лет.

И вот сейчас, парадно одетый, дрожа от волнения, я стою на пороге кабинета этого великого человека…

Да, это понятно, почему даже теперь, войдя в кабинет Константина Сергеевича, вы невольно сосредоточиваете свое внимание на самом главном, на том, что составляет его жизнь: небольшой прислоненный к стене диван, маленький круглый столик, несколько кресел… Все это сразу как-то очень ясно ассоциируется с самим Константином Сергеевичем. Здесь на диване он сидел, думал, систематизировал свои мысли, беседовал с актерами… Лампа с абажуром-колпачком бросает яркий сноп света на стол. И от всего этого маленького, скромного уголка веет мудростью, тишиной, напряженной, сосредоточенной работой.

Освещенный кабинет — это уже совсем другое. Он большой, просторный, в нем много воздуха, но на первый взгляд он кажется слишком парадным и роскошным, что никак но вяжется с предельно скромным обликом Константина Сергеевичи. Расписанный потолок, богатая люстра, большие зеркала между окнами, золоченые чашечки на книжном шкафу и только где-то совсем к стороне, у левой стены — маленький столик, диван, несколько кресел.

Правда, внимательнее осмотрев комнату, в ней можно заметить множество мелочей, так свойственных ее владельцу и таких характерных для него. Под роскошными зеркалами вы вдруг замечаете простые большие сундуки, в которые сложены (это почему-то сразу чувствуется) театральные костюмы Константина Сергеевича — спутники его успехов и исканий… А вот между дорогими чашечками возвышаются два тяжелых медных подсвечника, оставшиеся у Константина Сергеевича со времен спектакля «Уриэлъ Акоста». Или дверь, низкая, мрачная, веющая средневековьем,— дверь, охранявшая когда-то богатства «скупого рыцаря». Несколько картин — это все эскизы декораций — «Мнимый больной», «Хозяйка гостиницы», «Гамлет». А в самом верху, над диваном — шестиламповый соффитик — маленькая, трогательная примета театра. Все это я разглядел позднее, но вот…

И с дивана навстречу нам поднялся Константин Сергеевич. Как всегда, величественный и изящный, сегодня он предстал перед нами особенно парадным и торжественным. Синий костюм, черный галстук бабочкой резко оттеняли великолепную посадку его посеребренной головы.

— Очень рад, очень рад,— приветливо сказал он, прикладывая обе руки к груди.

Мы расположились напротив Константина Сергеевича. Здесь же находились Е. С. Телешева и В. Г. Сахновский, с которыми мы встречались еще на коршевской сцене.

Облокотившись на спинку дивана, сложив на коленях свои большие красивые руки, Константин Сергеевич направил свет лампы прямо в нашу сторону и, улыбаясь, с интересом оглядывал нас.

— Ну-с, гм… гм…

Это столь типичное для Константина Сергеевича «гм-гм» он всегда произносил очень громко и каждый раз с новым подтекстом. В данном случае оно как бы говорило: ну, раскрывайтесь, дайте мне материал, по которому бы я смог судить о вас, узнать вас.

— Как вы себя чувствуете у нас?— обратился он вдруг к Вере Николаевне. Очаровательная актриса, она превратилась внезапно в маленькую институтку.

— Мы прошли через сцену,— взволнованно, робко, сбивчиво начала В. Н. Попова рассказ о нашем первом дне за кулисами МХАТа,— и я ощутила громадную преданность и почтение к этим подмосткам.

От волнения голос у нее стал совсем слабым и очень, очень тихим. Я не знаю, все ли услышал Константин Сергеевич, но он внимательно смотрел на Веру Николаевну и, очевидно, почувствовав в ее трепетных словЭ глубокую искренность, радостно, счастливо заулыбался как-то по-особенному тепло и приветливо.

— Очень хорошо, что вы так относитесь к нашем театру.— Константин Сергеевич перевел взгляд в мою сторону.

Нечего и говорить, что в эту первую встречу с Константином Сергеевичем все мы от волнения чувствовала себя крайне напряженно. Я сидел на трех четвертях стула, не касаясь спинки, вытянув носок (есть такая салонная поза). Я знал, что Константин Сергеевич любит воспитанных людей, и изо всех сил старался прийтись ему по вкусу.

— А вы как себя чувствуете, Петр Анатольевич? — обратился ко мне Константин Сергеевич, уловив, конечно, всю смешную неловкость моей позы (имена и фамилии он очень часто путал).

— Очень хорошо,— ответил я, натянуто улыбаясь, с неудержимым желанием понравиться ему.

— Он всегда себя чувствует хорошо. Борис, он у нас…

Я не знаю, как хотел аттестовать меня Сахновский, но появились Мария Петровна Лилина и Ольга Леонардовна Книппер-Чехова.

Мы вскочили, галантно расшаркались, поцеловали ручки вошедшим дамам. У Кторова это было органично, у меня же подражательно. Константин Сергеевич следил за нашим поведением, и, ловя на себе его понимающий взгляд, я чувствовал, что пересаливаю в галантности.

Завязалась шумная, оживленная беседа.

— А Левушка (речь шла о композиторе Л. Книппере — племяннике Ольги Леонардовны) написал песню и вчера играл ее публично. Получил большое одобрение,— произнесла Ольга Леонардовна.

— Ваш Левушка талантливый человек, а вы его прячете… Как называется песня?

— «Полюшко, поле».

— Крестьянская?

— Нет, военная.

Разговор завязался вокруг Дальнего Востока.

— Кто же это там бунтует?

— Хунхузы,— почти извиняясь, сообщил Кторов.

Потом перескочили на что-то другое — темы беседы калейдоскопически менялись. И всякие сообщения, а все хотели сообщить непременно что-нибудь интересное и важное, вызывали у Константина Сергеевича реакцию неудержимо пытливого ребенка. Он то хохотал,— и это всех радовало,— то мрачнел, то заслушивался. Казалось, что все поры его громадного существа участвовали в беседе.

— Мария Петровна, ты плохо принимаешь наших гостей.

— Нет, все уже готово.

И действительно, вскоре вкатили сервированный стол. Сделала это степенная старушка — такие старушки водились раньше в особняках. На столе был замечательный пирог, печенье и бутылка «Карданахи».

Для тех, кто не посвящен, я хочу напомнить, что Константин Сергеевич очень неуважительно относился к людям, пристрастным в той или другой мере к спиртным напиткам. Мария Петровна разлила по рюмкам вино (Константину Сергеевичу она только капнула, и он, чтобы не стеснять нас, закрыл свою рюмку рукой) и предложила мне. То ли от галантности, то ли от смущения я громко произнес:

— Ради бога, не беспокойтесь. Я очень благодарен. Я красного не пью,— и тут же поймал на себе острейший взгляд Станиславского.

— Что? Не пьете красного, значит, предпочитаете белое? Ох-ох-ох…

На помощь мне подоспел Сахновский с каким-то веселым замечанием. Все засмеялись, и наступила маленькая обычная в таких случаях пауза, во время которой Кторов случайно убил пролетавшую мимо моль.

— Кому это вы аплодируете? — тотчас спросил Константин Сергеевич.

— Это я так просто…

Константин Сергеевич беспрестанно шутил, поддерживал разговор, выдумывал какие-то интересные истории, смешил всех. Но ни на минуту во время этой непринужденной беседы мы не переставали чувствовать на себе его пристального внимания. Глаза его, как щупальца, охватывали нас, изучающе проникали в самую глубину наших существ. Скрыть от него что-либо было невозможно. И такая высокая требовательность, такая духовная чистота была во всем его облике, что поневоле становилось стыдно, неловко от каких-то своих, пусть даже самых пустяковых грешков.

К нему надо было приходить очищенным. Насколько глубоко и верно знал и понимал человека Константин Сергеевич, мы вполне убедились потом, на его репетициях.

— Почему у вас такое неестественное выраж глаз? — спросил он однажды у какого-то актера.— Разожмите пальцы ног.

Эффект получился необычайный…

«Верю», «не верю» — эти известные слова Константина Сергеевича Станиславского определяли жизненность, правдивость актерского поведения. Но чтобы иметь право сказать это «верю», надо действительно уметь ощущать и понимать людей, понимать актерскую психику (психофизику) так, как это умел Станиславский.

Когда мы уходили, нам бросился в глаза ряд книг примерно следующих названий: «Очерки психологии», «О душе человека и животных», «Очерки по физиологии здорового и больного человеческого организма».

Мы прощались.

— Надеюсь, будем встречаться. Освойтесь с нашим театром. Полюбите наших товарищей. Но не торопитесь, спокойно, умейте брать от нас хорошее и не заражайтесь дурным,— радушно, доброжелательно напутствовал нас Константин Сергеевич, чью заботу и внимание мы, как и все, ощущали потом в театре на каждом шагу.

Не помню, откуда в его руках появился букет цветов. Он сам бережно упаковал его в папиросную бумагу, вынул из лацкана булавку, кольнул руку Веры Николаевны, потом свою, попутно заметив: «Это чтоб нам не поссориться». Он протянул Вере Николаевне букет, и мы простились.

Оставшись на лестнице, переглянулись и заговорили шепотом и жестами:

— Ну как? — спросил я.

— У вас был такой вид, что я чуть не умер от хохота. Вы внутренне жили таким ощущением, будто хотели сказать Константину Сергеевичу, что вы воспитаны в пажеском корпусе.

Я не хотел мстить Кторову и только сказал:

— Вера Николаевна, а вы заметили, что Петрович во время визита стал еще худее и из старых арсеналов вытаскивал архаические слова вроде «хунхузы»?

Мы рассмеялись. На душе было и взволнованно, и радостно, и легко. Мы были околдованы этой первой встречей.

ПЕРВАЯ РЕПЕТИЦИЯ

Первым исполнителем роли Плюшкина в спектакле «Мертвые души», как известно, был Л. М. Леонидов. Меня вводили на эту роль уже в готовый спектакль. Таким образом, я был лишен постоянных репетиций со Станиславским, о чем очень сожалел. Работала со мной над этой ролью Б. С. Телешова, один из режиссеров спектакля. Но вот однажды и на мою долю выпала репетиция у Станиславского.

Это была моя первая репетиция с Константином Сергеевичем! Вряд ли нужно говорить о том, каким громадным событием она явилась для меня.

Однако проходить эта репетиция должна была в несколько необычной обстановке, и поэтому, узнав о ней, я в первую минуту был не столько обрадован, сколько растерян и напуган. Дело в том, что накануне по случаю театрального фестиваля наш театр посетила целая группа иностранцев. Константин Сергеевич находился с ними во время утреннего спектакля, а по окончании пригласил их с собой за кулисы.

— Вы увидели парадную сторону Художественного театра — спектакль,— обратился он здесь к ним после приветствия.— Интересно показать вам и наши репетиции.

— Что у нас сегодня на очереди?— спросил Константин Сергеевич Телешову.

— Хотелось бы показать Петкера в роли Плюшкина.

Так судьба моя была решена. Репетицию назначили на утро завтрашнего дня.

Надо сказать, товарищи не позавидовали мне. Показная работа перед посторонней публикой, когда роль еще не сделана, а только намечается, всегда трудна и неприятна для актера. А тут еще сознание всей ответственности этой встречи, на которой Константин Сергеевич должен был впервые познакомиться со мной в практической работе. Очень многое, как мне казалось, зависело от этой встречи.

— Да… разложат тебя, как на анатомическом столе,— сочувственно вздыхали мои товарищи по театру. И их слова и вздохи, откровенно говоря, не прибавляли мне бодрости.

Но я еще надеялся. Когда ждешь чего-нибудь со страхом, часто кажется, что пугающее тебя событие может еще по какой-то причине не состояться, отодвинуться. Это, конечно, малодушие, но я цеплялся за мысль, что репетицию, может быть, перенесут на другое число, тем более что назавтра должно было быть воскресенье, и это меня хоть несколько успокаивало.

Однако вечером на доске объявлений я все же прочитал о том, что на завтра к Станиславскому вызываются Е. С. Телешева, В. Г. Сахновский, В. О. Топорков и ряд актеров, в числе которых был и я. Репетиция должна проходить на квартире у Константина Сергеевича.

Весь, так сказать, творческий ход этой репетиции, те задачи, которые ставил тогда передо мной Константин Сергеевич, довольно подробно описаны в книге Топоркова «Станиславский на репетиции». Мне же хочется сейчас рассказать о ней с несколько иных позиций.

В назначенный час я вошел во двор в Леонтьевском переулке. За столом, под большим навесом-зонтом, Константин Сергеевич сидел, окруженный целым ареапагом людей. Мне бросились в глаза турецкий режиссер в роговых очках, какая-то дама в пенсне, переводчики. Тут же были и работники театра. Из них, помню, Константин Сергеевич с какой-то особой почтительностью представил меня Симову: «А это наш художник Симов».