Выдумка и изобретательность поощрялись у нас больше всего. На акробатическом отделении в основу одного из номеров мы рискнули положить чеховский рассказ «Беззащитное существо». Что тут может быть общего — Чехов и акробатика? Но получилось неожиданно и остроумно. Дотошная госпожа Мерчуткина в своей назойливости садилась в буквальном смысле слова на голову и на плечи несчастному чиновнику. Он не мог сбросить ее с себя ни каскадами, ни сальто. Она брала его приступом. Эти приемы очень соответствовали характеру госпожи Мерчуткиной, и номер наших студийцев Н. Дюкиной и А. Горячева долго существовал на эстраде.

Нам хотелось находить все новые и новые эстрадные жанры. Ведь часто и справедливо раздаются жалобы на однообразие эстрадных концертов. Мы увлеченно искали, изобретали, модернизировали. И кое-что нам сделать удалось.

Мне думается, что многие из тех, кто был в те годы в студии — Г. Великанова, Эмиль Радов, Н. Глазкова,— тепло вспоминают об этом времени, проведенном в поисках нового.

Как все на свете, студия распалась, а потом снова возникла — наверно, в другом качестве — и где-то существует и сейчас.

Этот опыт руководства был у меня не первым. Еще до войны, в 1939 году, я руководил Московским театром эстрады и миниатюр. Он помещался тогда на улице Горького в здании, где сейчас играет театр имени Ермоловой.

Это был очень привлекательный театр, в нем можно было демонстрировать самые разные эстрадные формы. Здесь я встретился с великолепными артистами Ринои Зеленой, Л. Домогацкой и Н. Тоддесом, М. Мироновой и А. Менакером, Аркадием Райкиным, Борисом Бельским.

Тогда все еще очень молодые, они обладали необходимой для такого театра особенностью — остро чувствовали слово, умели посылать репризное слово в зрительный зал без крика, не навязчиво, но по-снайперски точно.

Я очень любил этот театр. Война оборвала его существование, разбросав его артистов.

Мои связи с эстрадой не прекращаются и по сегодняшний день. Думаю, что, пока будут во мне силы и не иссякнет фантазия, я не расстанусь с эстрадой по доброй своей воле.

Вот какая смешная вещь: я совсем недавно был на его семидесятилетии. Утесову — семьдесят! Да подите вы… Этого не может быть. Семьдесят лет — это совсем не вяжется с непрерывным кипением. Он никогда не бывает рядом с искусством, он всегда в нем, в своем, утесовском.

Никогда, даже в самые молодые годы, я не чувствовал, что он старше меня. Он действительно очень молодой человек.

Только таким я и знаю, и помню, и воспринимаю его. Нет, мы не перезваниваемся ежедневно, я не выступаю с ним на концертах, но я всегда думаю о нем с радостной улыбкой.

У каждого артиста есть рассказы и сценки для дома, для стола, для гостей.

Леонид Осипович буквально начинен ими. Есть и у нас с ним любимые дуэтные сценки, их, наверно, хватит на целый вечер — эта разнообразная программа составлена из импровизированных рассказов, бесед и диалогов. В молодости мы с удовольствием играли их за чайным, а иногда и не совсем чайным столом.

Меня поражает невероятная фантазия и многогранность сюжетов, подсмотренных Леонидом Осиповичем в жизни. Иногда он облекает их в литературную форму. Как-то летом я слушал его новеллы — они были напечатаны,— да ведь они просто прелестны!

Мы порой дурачились, но это не просто дурашливые вещи. Я потом часто задумывался: как они рождаются, откуда они выливаются, эти утесовские эстрадные блестки. Специально придумать такое часто просто невозможно. Вот так они и рождаются, во время милых встреч от искусства «для себя», для гостей — kleine Kunst! — обогащающего душу артиста маленького искусства, из которого может вырасти и большое, настоящее, для всех.

От живого глаза собеседника, от его непосредственной реакции рождаются фразы и жесты, выразительность которых из вечера в вечер оттачивается до крылатости.

В галактике эстрады Утесов — ярчайшая звезда.

С Михаилом Михайловичем Климовым была у нас игра. Она началась случайно, но продолжалась несколько лет. Несколько лет мы жили с ним… в диалоге.

Встречаясь, мы, вместо того чтобы обменяться новостями личной жизни, заводили странный для непосвященных разговор. Мы сами словно бы отходили куда-то в тень, а наше место занимали другие персонажи, иногда персонажи этих диалогов менялись, а некоторые упорно не покидали нас.

Дольше других жили в нас два образа. Он — Климов — важный барин, я — девушка не очень высоконравственных стремлений. Сначала она была безымянной, и барин обращался к ней просто «ты». Но однажды у нее возникло имя — Зося. Эта Зося приехала в Москву откуда-то с юга.

Наши, вернее, их разговоры велись на самые разные образные темы и могли продолжаться бесконечно долго!

Едва увидев меня, Михаил Михайлович сейчас же включался в игру:

— Ну, здравствуй, Зося. Как твои дела?

— Здравствуйте, Михаил Михайлович, что же дела...

Этот диалог мы могли вести часами к обоюдному удовольствию. Фантазия работала безотказно. Зося попадала у меня в самые невероятные положения, подробности и перипетии, которые возникали тут же, во время беседы, навеянные событиями дня и личной жизни. В образе Зоси я мог жить в любых обстоятельствах! Это была занятная особа.

Однажды Михаил Михайлович затеял беседу с Зосей в присутствии Василия Ивановича Качалова. Василий Иванович заинтересовался и… перехватил эстафету у Климова. И уже при следующей встрече он приветствовал меня неожиданно:

— Здравствуйте, милая Зося, как вы себя чувствуете?

Моя Зося сейчас же почувствовала расположение в собеседнику, оценив его обращение на «вы», его мягкую вежливость и такт, и наша беседа зажурчала ручейком.

Хочу кстати здесь дополнить воспоминания В. Я. Виленкина о Качалове и, может быть, уточнить: Василий Иванович был не только отличным слушателем своих товарищей, но и участником импровизаций, он охотно подыгрывал им в их рассказах, занимая, как ни прозвучит это парадоксально, положение второстепенного артиста.

— Здравствуйте, милая Зося, как вы поживаете?

— Спасибочки, Василий Иванович, хорошо.

— Не вышли замуж?

— Да как вам сказать, в общем — нет.

— Как ваши домашние дела? У вас есть родные?

— Мамочку я никогда не забываю. Она у меня всегда на первом месте.

— Вы хорошая дочь.

— А то как же! Когда у меня будут дети, я их всех, сукиных сынов, поперезарежу, чтобы маму свою уважали…

Это, конечно, не фиксированные тексты, и сейчас я передаю их по памяти. Это рождалось во время разговоров, и повороты темы были подчас самые неожиданные.

Я вспомнил об этих играх-состязаниях не для того, чтобы развлечь тебя, читатель, или рассказать тебе забавный анекдот из жизни артистов. Нет, мне просто хочется немного приоткрыть тебе тайны актерской природы в человеке. Мне хочется показать эту неистребимую потребность актеров беспрерывно играть, придумывать, изображать других людей.

Обычно у каждого из нас есть свой коронный номер-импровизация, который он охотно исполняет за дружеским столом, когда собираются знакомые и добрые гости. Этими номерами славился, я бы сказал — был даже велик, Михаил Чехов. И, конечно, Соломон Михайлович Михоэлс.

С Соломоном Михайловичем у нас был другой «репертуар». Мы постоянно разыгрывали с ним одну и ту же сценку с часовым мастером, задолго еще до «Кремлевских курантов». Но, видимо, где-то с тех пор и поселился во мне тот, кто впоследствии будет рассказывать «из Эзопа».

Михоэлс любил эту игру, считал ее полезной для актеров и даже рекомендовал своим слушателям-ученикам на одной из бесед заводить подобные игры с товарищами постоянно.

Сколько такой игры происходило между Михоэлсом и Утесовым, и не только на темы бытового фольклора!

Вот почему мы, актеры, так любим общение, компании, людей. И дружеский стол может послужить трамплином, откуда берут «темп» радостные актерские находки.

У каждого, пожалуй, актера есть любимые образы, которых не написал ни один драматург. Есть они и у актеров нашего театра. У Топоркова, у Массальского. Будучи в Америке, мы с Массальским, приходя закусить в кафе, начинали игру «в папу и сына». Папа — Массальский, аристократ голубых кровей, постоянно корит сына — вашего покорного слугу —— за то, что он плебейским поведением убивает свою не менее папы голубокровную мать:

— Ты позоришь наш род! Ты сам гладишь себе брюки. Ты ходишь пешком! Это недопустимо! — восклицал папа трагически. И был недалек от истины. В жизни все было именно так — и брюки и пешком.

Эта игра продолжалась в течение всего времени пребывания в Америке. Ну не забавно ли? Взрослые люди, убеленные сединами и урозовленные лысинами, играют в куклы. Если и забавно, то что же… Зато омолаживав душу и мысль. Будем играть!

Часть вторая

Художественный театр

Мы отлично сознавали, какую высокую честь нам оказали. И в то же время понимали, что работа в Художественном театре совершенно иная, чем где-либо.

Я знал, что приход в Художественный театр раскроет передо мной широкие творческие горизонты. Я это знал, но вместе с тем чувствовал, какая огромная ответственность ляжет на мои плечи.

Ведь в это самое время работа МХАТа знаменовалась важнейшими в развитии театра событиями. Основоположники и руководители театра К. С. Станиславский и Вл. И. Немирович-Данченко теоретически разработали принципы искусства актера. Константин Сергеевич заканчивал книгу «Работа актера над собой», а Владимир Иванович выдвинул принцип синтеза трех элементов: «жизненного», «социального» и «театрального», принципы «мужественной простоты», «высокого реализма», проблему «второго плана».

И все это мне предстояло постичь, а значит, и играть придется по-новому и работать над ролью по-иному. Страшно.

Художественный театр был уже всемирно известным, воспитавшим два поколения замечательных актеров: И. М. Москвина, В. И. Качалова, О. Л. Книппер-Чехову, М. М. Тарханова, В. Ф. Грибунина, Л. М. Леонидова, А. К. Тарасову, Н. П. Хмелева, Б. Г. Добронравова, М. И. Прудкина, О. Н. Андровскую, В. Я. Станицына.

На сцене театра шли такие спектакли, как «Бронепоезд 14-69» Вс. Иванова, «Страх» А. Афиногенова, «Унтиловск» Л. Леонова, «Растратчики» В. Катаева, «Воскресение» по Л. Толстому, «Мертвые души» по Гоголю и «Дни Турбиных» М. Булгакова.

Я понимал, что МХАТ — это не только театр, но это и школа, университет, где под руководством выдающихся режиссеров-педагогов К. С. Станиславского, Вл. И. Немировича-Данченко совершенствуется, оттачивается и укрепляется сложнейшее художественное мастерство актера.

И я должен буду вступить в это выдающееся содружество единомышленников!

Начались мучительные дни ожидания. Но из театра — никаких известий…

Недавно я сыграл в «Бесприданнице» (в постановке В. Г. Сахновского) Робинзона. Говорили, сыграл удачно. Поэтому на одном из заседаний Главискусства меня пригласили сразу еще в два театра — в Малый и в МХАТ 2-й.

«Амуры и Зефиры все распроданы поодиночке», а я мечтаю только о Художественном театре! А вдруг в МХАТе все сорвется, и что тогда? Не скрою, такие мысли меня не раз посещали.

— Был звонок,— сказала соседка.

— Откуда?— тревожно спросил я.

— Из этого, из театра… женщина.

— Ну хорошо, что женщина. А что она сказала?

— Женщина… голос такой хлипкий…

— Из Художественного??? — пытал я несчастную.

— А мне почем знать?

Вечером позвонил 3. Г. Дальцев. Я узнал его по мягкой и обходительной интонации. Конечно, это безмерно лестно, ведь Зиновий Григорьевич — и. о. директора Малого театра. Он приглашает меня посетить его в кабинете театра. Назначает час. С уважением и благодарностью к Малому театру и к 3. Г. Дальцеву — соглашаюсь. Ведь если приглашают, да еще в Малый,— отказываться нельзя. Это честь. Но буду с ним говорить откровенно. Пожалуй, дипломатничать не нужно. Непристойно. А я хочу, безмерно рвусь, мечтаю о Художественном!

Когда я пришел в Малый театр, мне все казалось каким-то торжественным, и я боялся, что дам согласие. Я напомнил о разговоре во ВЦИКе, и Дальцев отнесся к этому серьезно, сказав, что подождет моего ответа. Я был благодарен.

Но вот наступил долгожданный день. Раздался телефонный звонок, и я услышал: «Вас завтра приглашает заведующий художественной частью МХАТа Сахновский».

Можно представить, как я провел эти сутки. Я никогда не был за кулисами этого театра, но знал, хотя и приблизительно, их атмосферу.

Когда приходилось обращаться к администратору с просьбой посмотреть спектакль, бывало даже получая отказ, я ощущал какую-то необычность в обращении — вежливость, корректность. А ведь это только часть театра. Его визитная карточка. Я отчетливо вижу е окошечке администраторской конторы доброго С. А. Трубникова, вспоминаю гостеприимное радушие и внимательную улыбку приветливого Ф. Н. Михальского. Кто это? Администраторы? — Нет, это гостеприимные хозяева для публики, и это заботливые и оберегающие опекуны коллектива. А что же скрывается за администраторским окошечком?..

И вот я в театре, ступаю по ковровым дорожкам, расстеленным повсюду, так что моих шагов не слышно. Тихо переговариваются капельдинеры. Я хожу по фойе и в ожидании вызова всматриваюсь в портреты актеров, развешанные по стенам.

Сахновский принял меня радушно и сообщил, что К. С. Станиславский утвердил мою кандидатуру. И мне предложено вступить в труппу Художественного театра. Затем он повел меня за кулисы, на сцену. И всюду чувствовался какой-то озаренный мудростью покой, умиротворение.

Я был так взволнован этим первым приобщением к жизни театра, что никак не мог сосредоточиться.

В накуренном кабинете, в серо-синем тумане сидел Евгений Васильевич Калужский, заведующий Режиссерским управлением Художественного театра. Приветливо усадив меня в кресло, он сказал, что сейчас придут «ваши друзья Вера Николаевна Попова и Анатолий Петрович Кторов». Мне стало немного легче. Конечно, Евгений Васильевич прекрасно понимал, что вхождение в Художественный театр для артиста — волнующее событие, и не пытался развеять это ощущение.