В театре не было не только творческой, но и организационной руки. Перспективы не сулили радостей. Квартиры нет. Ролей нет.

А вот Театр сатиры играет: летом в «Аквариуме», потом на гастролях, потом зимой в театре в Гнездниковском переулке и в «Альказаре» на Садово-Триумфальной.

Театр сатиры может помочь с жильем. Это заманчиво. Вернее, это больше чем заманчиво! Это спасение!

Коршевский театр — единственный частный театр (называли это скрытой антрепризой), Театр сатиры — государственный театр. Решено! Приглашение Г. К. Холмского, директора Театра сатиры, принято. Еще бы — дана квартира. Быт улажен.

Московский театр сатиры был начат В. Я. Типотом — поэтом, драматургом, журналистом, и Д. Г. Гутманом — режиссером с крылатой фантазией.

В. Я. Типот и Д. Г. Гутман — это чудесный сплав, своеобразное единство противоположностей. В этом трудном деле создавания театра их поддержало участие таких людей, как В. Ардов, Н. Адуев, А. Арго, Л. Никулин, В. Масс, Н. Эрдман. Они писали для них сатирические обозрения. Здесь в театре произошло мое знакомство с Николаем Эрдманом, дружбой которого я дорожу и по сей день.

В Московском театре сатиры собрались хорошие артисты — энергичные, разносторонние. Проведя жизнь в маленьких театрах, они воспитали себя в потребностях этих театров. А «потребности» были суровые. С подлинным интересом познавал я новых для меня людей. Среди них был артист легкого остроумия Федор Николаевич Курихин. Был он когда-то кумиром петербургской публики, работая то в «Троицком фарсе», то в «Гротеске». По особенности своей работы он хорошо знал писательский мир старого, дореволюционного Петербурга. Сатириконовцы во главе с Аркадием Аверченко уделяли много внимания театрам миниатюр, и, к их чести надо сказать, прививали этим театрам хороший литературный вкус. Федор Николаевич Курихин вошел в Театр сатиры, что называется, с дорогой душой и все свое актерское умение отдавал этому театру до конца жизни, до настигнувшей его внезапной смерти в 1951 году.

Я с удовольствием выслушивал его всегда интересные, исполненные богатых знаний, живого юмора рассказы об А. П. Куприне, Л. Н. Андрееве, Арк. Аверченко, Н. Тэффи, О. Дымове, о знаменитом ресторане «Вена», в котором собиралась петербургская, а потом и петроградская «богема». Юмор Курихина привел его к сложной и тонкой профессии конферансье. Он создал на эстраде образ немного рассеянного, застенчивого человека. Впервые я увидел его в театре «Кривой Джимми», который действовал в летнее время в московском «Эрмитаже», а с наступлением осени и длинной российской зимы уходил в кочевье по необъятным просторам. Приятным в рассказах Курихина о дружбе с популярными писателями было то, что себя Федор Николаевич всегда оставлял в скромной тени.

К качествам весельчака и балагура у Ф. Н. Курихина прибавлялось еще одно, важное для артиста,— настоящая высокая культура и знание живописи. Его коллекция цветных литографий достигала уровня систематизированных собраний.

Спутником и настоящим соратником Курихина был Павел Николаевич Поль. Вот уж поистнне был самородок, с талантом густого юмора. Мне доводилось встречаться с Павлом Николаевичем много лет. Мы сохраняли дружеские отношения почти до его последних дней, и я с удивлением наблюдал за его никогда не угасающим огоньком актерской пытливости. Он заражал оптимизмом.

Актерская природа его не выносила внешних насилий. Это бывало даже в тех случаях, если ему приходилось встречаться с крупными режиссерами. Он всегда сохранял свою самобытность. Никому не удавалось подмять его под себя.

Я диву давался, как в нем инстинктивно проявлялся режиссер-педагог. Сейчас в технологии актера существует понятие о «пристройке», то есть о приспособлении к партнеру для того, чтобы воздействовать на него. Павел Николаевич излагал это так: «Подойди к нему, сначала набери воздух, а потом скажи». В этой своеобразной рекомендации заключалась догадка талантливого практика. Вот на основе таких догадок и создаются системы.

Вспоминаются мне Рафаил Корф и Яков Рудин. Я связал два эти имени не только потому, что они были соавторами маленьких пьес, которые вместе как партнеры исполняли на эстраде. Оба они погибли в годы Великой Отечественной войны, во время выступления на передовой линии фронта. Я знаю, какую радость доставляли они бойцам в блиндажах и на привалах. Они умерли как бойцы. Вечная им слава!

Но я не хотел бы, чтобы от этих строк остались только горестные ощущения. Поэтому расскажу об их веселом творчестве. Рафаил Корф принадлежал к тем актерам Театра сатиры, которые хотели утвердить в репертуаре серьезную линию. Он стремился углубить сатиру в Театре сатиры. А театр этот нелегко уходил от поверхностных, но проверенных успехом тем, успехом у нэпмановского зрителя,— а именно в тот период возник этот театр.

Рафаил Корф был прирожденным буффонным комиком. Сколько бы раз я его ни видел — а смотрел я его во множестве ролей,— он всегда заставлял меня хохотать.

Изобретательности и творческой фантазии Якова Михайловича Рудина можно не только позавидовать. Выступал ли он в театре или на концертной эстраде, он всегда был неожидан.

Когда вы общались с ним, даже самые тяжелые тяготы жизни не казались уже такими мрачными. Я считаю, что люди с подобным даром должны находиться, как редкостные произведения искусства, под особой охраной и покровительством государства как люди необыкновенной ценности: ведь они действуют на окружающих как эликсир здоровья и вечной молодости.

Много было в то время интересных людей в Театре сатиры. Достаточно назвать имена братьев Ивана и Михаила Зениных, Б. Я. Милютину, Я. М. Волкова и, конечно, Д. Л. Кара-Дмитриева, которые вообще не нуждаются в комментариях.

Театр сатиры и в то время был театром современности. Он с удовольствием варился в соку жизни. Но в первые годы существования «сатировцам» не хватало серьезной сатирической мысли. Это были чудесные забавники, которые свой ум, наблюдательность, умение заражать, свою озорную веселость не приложили к достойной теме. От такой бездумной легкости затоскуешь и в отчаяние впадешь, что со мной в конце концов и произошло.

Все тяжелее и тяжелее становилось мне в Театре сатиры. Да и среди его старожилов намечались расколы. Кто-то доказывал, что главное — это обозрения со всей их развлекательностью, другие стояли за переключение театра на «большую сатиру». Мечтали о Салтыкове-Щедрине, о Шоу.

Режиссеры Д. Гутман и Я. Типот сначала выступали за острую сатирическую борьбу с крупными общественными недостатками. Однако с течением времени стрела сатиры притупилась из-за разного рода пародийных обозрений, типа «Мишка, верти!» или «Ой, не ходи, Грицю, на «Заговор императрицы» (пародия на модную в то время пьесу «Заговор императрицы» А. Толстого и П. Щеголева).

Нет, я чувствовал себя здесь не постоянным жильцом. Я сыграл в малозначащих обозрениях ряд малозначащих ролей, не говоривших ни уму, ни сердцу, кроме, может быть, роли в пьесе Л. Никулина и В. Ардова «114 статья». Мне начинало казаться, что театр идет по проторенным дорожкам пародий, подобных тем, что знакомы по маленьким театрам; что он цепляет на крючок остроумия литературные ошибки и мелкие недостатки театральной жизни.

И вдруг театр бывш. Корша становится государственным театром и называется отныне театром «Комедия», и я получаю приглашение вернуться в родные пенаты. И возвращаюсь с радостью.

Начинается время театрального калейдоскопа. В круговороте этих восьми лет, когда возник, расцвел, одряхлел и умер нэп, в художественной жизни страны происходит множество необыкновенных событий. Трудно улавливаются начала и концы театров. Мелькают афиши на тумбах и стендах. Как из рога изобилия сыплются новые театры, новые концертные исполнители, лекторы, режиссеры. Все это производит впечатление кипящего котла. Поражения и эффекты!

Первый рабочий театр Пролеткульта настойчиво утверждается как самостоятельный театр. Здесь уже выросла Глизер — это ее колыбель. В Детском театре Наталья Сац демонстрирует энергию советской женщины. Необычно: молодая женщина — театральный руководитель. Она пионер.

И в это же время Лешковская в Малом театре играет княжну Плавутину-Плавунцову в «Холопах». А у Таирова идет «Жирофле-Жирофля». А рядом — «Синяя блуза». Изощрение и первозданность. Нет-нет… сейчас это нужно. Одна «эпоха» — а тогда все мерили только эпохами — с феерической быстротой сменяет другую.

Степан Кузнецов завоевывает Москву своим непомерным талантом то в Шванде, то в Людовике XI. Какое разнообразие во всем… или разношерстность?

Поражают булгаковские «Турбины» во МХАТ и «Зойкина квартира» у вахтанговцев. В «Проходной комнате» Мусина-Пушкина у Корша — скандалы и взрывы негодования. Ошеломляет «Горе уму» у Мейерхольда.

Только перевернешь обложку журнала «Новый зритель» за какой-нибудь серединный двадцатый год — и на тебя обрушивается каскад реклам и объявлений: Москворецкий, Современный, Семперанте (забавно), «Блоха», «Лизистрата», «Анго», «Кинороман». Нет, невозможно перечислить. Кружится голова! А тут еще неуместно лезут — из театрального журнала — объявления: «Есть дороже, но нет лучше пудры «Киска Ламерсье» — это кричит Бельгийская парфюмерно-косметическая фабрика с Чистых прудов, 16. «Продажа вещей б. дворцового имущества — нитка заграничного жемчуга от 20 руб.». Продается старинный фарфор, хрусталь, меха, мебель, музыкальные инструменты, картины.

Взгляд падает на зазывную рекламу московских ресторанов. Хорошо бы поесть после спектакля. Но где? И, еще не успев себя спросить и не решив, ужинать ли вообще, получаешь ответ: во вновь оборудованном ресторане «Европа» или в ресторане «Прага». Лучше в «Прагу» — там сегодня большая концертная программа. Нет-нет, обязательно ужинать, потому что я молод, потому что мне двадцать шестой год, потому что все бурлит, потому что в свободный день мы пойдем в театр, а потом (если есть деньги) в ресторан. В «Прагу» — это хорошо. Там бывают актеры МХАТ. Они здесь шутят и шалят.

— А что, Станиславский здесь? — спрашивает кто-то, остря,— всем известен аскетизм К. С. Станиславского.

И молниеносный ответ официанта:

— Нет, сегодня еще не приходили.

— А Немирович-Данченко?

— Вчера изволили быть. («Изволили быть». Архаика.)

Пора дискуссий продолжается. На страницах журналов идут сражения. В Малом театре ставят пьесы, которые «украшали» сцену еще в XIX веке. А. Таиров, А. Грановский и В. Мейерхольд полемизируют с «художественниками». А. В. Луначарский в диспутах разит митрополита Введенского. Пишут: «Работает Мейерхольд, потому что его реализм — реализм сегодняшний, а реализм павильончиков, реализм четвертой стены, реализм шепчущего «как в жизни» актера… — реализм мертвый, похоронный, кладбищенский. Могила».

В Политехническом Вл. Маяковский мерно прохаживается по эстраде и отвечает на записки. Каждый ответ, иногда грубоватый,— блеск остроумия или озорства.

— Вы слышали, вчера Маяковский полемизировал с Петром Коганом? Когана поддержал литератор X.

X. маленького роста. Маяковский в его адрес сказал:

— Да, тут выступал еще этот… прыщик. Он пищал глупости.

Нам интересно побывать здесь, увидеть живого Маяковского. Потом перекинуться в «Кафе поэтов» — услышать новые стихи. Кофе пить не на что, вот мы и ютимся у стен и на подоконниках.

Я встречался в это время с первыми комсомольскими поэтами — с Джеком Алтаузеном, с Борей Ивантером. Любовался Иосифом Уткиным — красивым, с кокетливо спадающей прядью волос. Шумит его поэтический дар. Из уст в уста переходит конфуз, в который он попал в кружке на Пименовском. В маленьком зале устраивались импровизационные выступления. Слушали стоя. Эстрада в три метра.

— Среди нас находится поэт Иосиф Уткин,— объявил дежурный член клуба.

Это своеобразное приглашение неожиданно и для зрителей и для выступающего. Голоса:

— Просим, просим.

Пауза. Сквозь стоящую публику Уткин проходит на эстраду. Услужливая рука подает стул. Водворяется тишина. Взявшись за спинку, поэт картинно забросил свисающую прядь.

— Право, я не знаю, что вам прочесть.

Голос из публики просительно:

— Прочтите что-нибудь Пушкина.

Хохот. Выступление не состоялось.

Может быть, в этом и есть саркастическая нотка, но она подчеркивает атмосферу этих лет, в которой перемежались шутка и серьез.

В один из коршевских сезонов мы играли пьесу Мусина-Пушкина «Проходная комната». Пьеса дрянная, почти бульварная, с обнаженным натурализмом, как раз для нэпмановского зрителя. Не стоит пересказывать ее сюжет. В пьесе была сцена тайного ночного свидания в распавшейся семье, где Швабе (Межинский) и актер-певец Нерин (я) соблазняли в буквальном смысле слова сына хозяина квартиры (Кторова). Скандальность этой сцены, ее отвратительная скользкая сущность привлекали зрителей. За билетами стояли очереди.

Однажды после этой сцены, во время которой зал обычно замирал в напряженном внимании, едва закрылся занавес, как из ложи раздался оглушительный свист и в нас полетели куски смятой бумаги, огрызки яблок и все, что было под рукой. В ложе у барьера стоял Маяковский и, не скрываясь от публики, а, наоборот, подчеркнуто выразительно бросал в нас этот мусор, посылая вдогонку уничтожающие реплики. Как расценить актеру этот необычный прием? Публика, присутствующая в зале, протестовала и возмущалась поведением поэта. Были посрамлены и мы. И вот сейчас, когда я пишу эти строки, когда время отсчитало почти сорок лет, я, вспоминая этот огорчивший нас вечер, восхищаюсь цельностью натуры В. В. Маяковского. Его свист и огрызки — это протест человека и гражданина, презиравшего пошлость, презиравшего искусство, которое служит этой пошлости. Я не был близко знаком с Владимиром Владимировичем, но мы часто встречались в нашем Пименовском кружке, и вскоре после этого случая он подошел ко мне и сказал:

— Это я не вам свистел, это я освистывал дрянную пьесёнку.

Вспоминая это, я думаю с уважением и благодарностью о поэте, который этими словами хоть часть тяжести снял с моего сердца. К сожалению, такие пьесы время от времени появлялись на сцене театра бывш. Корша из финансовых соображений, но это не определяло направления театра.