Я знала, что Аксель взбесится, когда узнает, что мы провернули за его спиной. Все прекрасно понимали, что его присутствие здесь может помешать, и Майнос сможет выйти сухим из воды. И всё-таки наблюдать его пылающий взгляд было невыносимо тяжело.

Он безмолвно осуждал меня, и заодно всех присутствующих, за такую выходку, а после продолжал причитать, что могло произойти непоправимое.

– Ничего не произошло, – сказала я, взяв его за руку и улыбнувшись ему.

Сестра насторожённо задержалась на наших переплетённых пальцах, но ничего не сказала.

Моё объяснение о том, что произошло и почему я с Акселем, вызвало на лице Кати смешанные чувства от негодования до злости. В конце концов, ей не оставалось ничего другого, как принять то, что мы вместе.

Признаться, пытаться разобраться в собственных чувствах оказалось нелегко. Я долго молчала, прежде чем перешла к тому, что даже после всех смертей, которые мне удалось увидеть, я всё ещё хочу быть с ним. Тем более, отведённое время ускользало с неистовой скоростью.

– Кажется, мне нужно ещё поспать, – я прикрыла рот рукой, изобразив зевок, и хитро взглянула на Акселя.

– Это приглашение? – сощурившись, уточнил он, и я довольно кивнула.

Ощущать его рядом хотелось постоянно, пусть и в сновидениях. Я была готова спать круглые сутки, лишь бы не расставаться с ним в нашем маленьком уединении.

Подхватив меня на руки, бог направился в комнату. Ивэлин одобрительно хмыкнула, Виран подмигнул, Громор предпочёл ничего не говорить, а Катерина только сильнее нахмурилась.

До самого главного в разговоре с ней я так и не дошла. Просить сестру забрать нашу дочь и уплыть в Рейнград оказалось не так-то просто. Я видела её взгляд на Вирана, то, с каким трепетом они касались друг друга… Воспитание чужого ребёнка – это непосильная ноша.

Аксель открыл дверь ногой и пронёс меня к кровати, осторожно укладывая на подушки. Сам он предпочёл сесть в кресло и наблюдать. Я была благодарна за то, что он без слов понимал: находиться рядом с ним становилось всё сложнее. Удивительно, но только его присутствие причиняло боль… Я подозревала, что всё дело в том, что рядом с ним я чувствовала себя по-настоящему живой как никогда прежде.

– О чём ты думаешь?

– О тебе, – честно ответила я и улыбнулась.

– Польщён, – губы растянулись в улыбке. – И о чём конкретно ты думаешь?

Оценив мой хитрый вид, он рассмеялся, запрокинув голову назад.

– Ну тогда советую тебе поскорее уснуть, чтобы ты могла осуществить все твои мысли.

Я кивнула и откинула голову на подушку.

– Ты встретился с Хекат?

– Да, – глухо отозвался Аксель.

Я понимала, что лучше повременить с этим разговором, но сна всё равно ни в одном глазу не было.

– Я не смогу стать Смертью, но смогу остаться с тобой, если ты позволишь.

– Что значит «если позволю»? – привстав на локтях, уточнила я.

– Моё сердце останется у тебя. И это не обсуждается. Только так я смогу приходить в храм Смерти.

Я смотрела на него, не моргая, не дыша. Всё это время я думала… нет – была уверена, что ему нужно сердце. Что вся эта гонка, борьба, кровь – ради того, чтобы вернуть себе силу, власть, быть тем, кем его сделали. Я видела, как он шёл сквозь врагов, не останавливаясь, словно внутри него пылает только одна цель.

Но теперь он сидел передо мной – спокойный, улыбающийся. И просто… говорил, что отдаёт его мне.

Страх змейкой прошёлся под кожей, извиваясь сквозь рёбра, оставляя за собой холодный след.

Чувства – это не то, чем должны жить боги. Не то, что может себе позволить Война. Он был создан для разрушения, для силы, для безразличия. И вдруг эта мягкость. Эта невозможная, нежеланная человечность, которая медленно, но верно… разрушает.

Я понимала, чем это грозит.

Он станет уязвим. Уже стал. Без сердца Аксель поддаётся эмоциям – глупым, ярким, болезненным. Они делают его живым… но не богом. А живое можно сломать.

Пока я здесь есть те, для кого он остаётся угрозой. Кто-то может навредить ему. И сделает это в момент наибольшей уязвимости.

Он не должен был отдавать мне то, что делает его собой.

Но теперь я знала. Когда уйду к Хекат… когда стану тем, чего боюсь, тогда я смогу вернуть сердце. Не раньше. Тогда он вновь станет тем, кем должен быть. Сильным. Безошибочным. Недосягаемым.

Говорить ничего я не стала, лишь кивнула и вернулась на подушку. Сколько будут продолжаться эти бессмысленные недомолвки? Сколько раз я раню его, прежде чем он поймёт, что проще отступить, чем пытаться бороться?

Даже с его сердцем в груди я не смогу коснуться… Смотреть на него и знать, что он рядом, живой, дышащий, тёплый… и всё равно недосягаемый – пытка. Потому что боги не понимают, что значит желать прикосновения, которое навсегда остаётся запретным.

Хекат точно знает это. А потому так хочет избавиться от своей ноши.

Я лежала, уставившись в потолок, и ощущала его присутствие рядом. Так хотелось просто подняться, подойти, положить ладонь на грудь, в то место, где когда-то билось сердце. Там, где сейчас пульсировала пустота, которую он отдал мне. Подарил. Доверил.

Но стоило лишь подумать о прикосновении – и внутри всё сжималось.

И это было самое страшное: понимать, что любимый человек рядом… но ты вечность, без права коснуться жизни…

А ведь боги даже не видят снов. Для нас не существует забвения, в котором мы могли бы спрятаться. Никакого утешения, никакого «там», где всё иначе.

Даже если мы когда-нибудь останемся вдвоём в этой бесконечности не будет сна, в котором мы сможем быть просто Фьори и Акселем. Без времени, без богов, без боли.

Только холодная реальность: я не смогу дотронуться до него. И не смогу забыть, как не дотронулась.

Печальные мысли, как волны, одна за другой накатывались на сознание, пока, наконец, не унесли меня в забытьё. Сон пришёл тихо, как милость. И я была благодарна за эту слабость, за это бегство. Забыться. Просто прижаться к Акселю. Просто поцеловать без оглядки, без времени, без прошлого и будущего.

До кровати мы не успели дойти – ближайшая стена оказалась отличной опорой. Он развернул меня резко, почти с яростью, вдавив в холодный камень.

Камень был холодным, но его руки – нет. Горячие, настойчивые, до боли живые.

В этот раз всё было жёстко, грубо, с каким-то невыносимым отчаянием. Мы оба осознавали, что совсем скоро мы лишимся этого. Это было не просто желание. Не просто близость. Это было отчаяние. Грубое, жадное, без остатка.

Аксель двигался так, будто пытался вырвать у судьбы последний миг.

Мои пальцы цеплялись за его спину, царапая кожу, боясь отпустить. Каждый укол ногтей был криком. А его руки… они сжимали мои бёдра с такой силой, оставляя следы – доказательства, что мы были, что это было.

Слова были не нужны. Только срывающееся дыхание. Только поцелуи болезненные, оставляющие красные следы. И в этой жажде, в этой муке, в этой слепой нежности мы оба знали: это всё, что у нас есть. И потому цеплялись яростно, до боли, до судорог, до крови под ногтями.

Потому что любовь, рождённая из гибели, не может быть нежной.

❧✧☙

Время было не на моей стороне. Увы, даже в реальности, не в храме Смерти, дни пролетали с невероятной скоростью.

С каждым днём живот становился всё тяжелее, кожа натягивалась, словно хранила в себе целый мир, и этот мир уже начинал стучаться изнутри. Срок родов, по нашим с Катериной подсчётам, должен был прийти только через два месяца. Но что-то подсказывало: моё тело будет жить по другим законам. Законам, которые диктует не природа… а нечто божественное.

Каждое утро я просыпалась с новым ощущением: будто граница между мирами истончается. Будто ребёнок внутри не просто растёт, он приближается к чему-то большему, чем просто рождению. Иногда я ловила себя на том, что боюсь дышать. Боюсь пошевелиться, чтобы не нарушить ту хрупкую нить, на которой сейчас держалась моя жизнь.

После нападения Майноса никто из богов так и не объявился. То ли они по-прежнему опасались, то ли уже смирились с тем, что ничего изменить нельзя, я не знала.

Лишь Ивэлин однажды призналась, что встречалась с Ксантром: он передал ей искренние извинения для меня. А когда Аксель задал вопрос, почему он не пришёл лично, богиня Любви и Ненависти только усмехнулась. Было очевидно: показываться Акселю на глаза сейчас, значит играть со смертью.

Боги дорожили своими жизнями. Никто не знал, успели ли Майнос и Хаос создать оболочки, способные вместить их силу, но Громор сомневался. По его словам, Майнос слишком верил в собственную непобедимость, чтобы готовить путь отступления, а Хаос… тот и вовсе с самого начала ненавидел всё, что создал. Первый из первородных, он больше всего на свете желал одного – сбросить с себя бремя существования.

И когда такая сущность теряет интерес к бытию, ей не нужны сосуды. Ей нужна только смерть.

Сестра и Виран остались во владениях Громора. Вопреки моему страху, я всё же поговорила с Катериной, прося её о самом сокровенном. Это решение далось с большим трудом, но другого выхода не было. К счастью, Аксель не стал противиться, осознав, что лучшей кандидатуры, чем моя сестра, просто не найти.

– Я понимаю, что прошу о многом…

– Ты просишь не просто о многом, Фьори, – вздохнула она, отворачивая взгляд. – Ты хочешь отдать мне часть себя… ту, что останется, когда тебя не станет. А я должна принять её, полюбить… и снова жить со страхом, что однажды потеряю её тоже.

Я не смогла ответить. Только накрыла её руку своей дрожащей и холодной.

– Кати… прости…

Она зажмурилась, будто от боли, и проговорила тихо, почти с горечью:

– Я никогда не смогу отказать тебе. Твоя дочь… она твоя дочь, а значит, она моя – кровь. Клянусь, что буду любить и защищать её. Клянусь сердцем.

В тот миг слова стали лишними. Между нами не осталось ничего, кроме тишины и понимания. Мы обе знали: путь был тернистым, полным ошибок, боли, упрямства и утрат. Мы ранили друг друга. Прощали. Теряли.

Но сейчас, в этой тишине, среди страха, любви и скорого прощания, мы стали ближе, чем когда-либо.

Когда Виран узнал о нашем решении, он не стал спорить. Не задал ни одного лишнего вопроса. Просто подошёл к Катерине, обнял её крепко, желая забрать часть её страха себе, и мягко поцеловал в лоб.

– Я приму любое твоё решение, – тихо сказал он, – потому что знаю, что ты выбрала сердцем.

И в этот момент я поняла, что оставляю дочь в правильных руках.

Ивэлин время от времени радовала своим вниманием, но предпочитала не задерживаться, объяснив это тем, что ей нужно понять своё предназначение как богини. По её словам, рядом с нами любовь ощущалась мучительной и болезненной, такую не хотелось наблюдать. Я её понимала, а потому не настаивала.

Аксель и я стали встречаться только в Забвении, потому что его присутствие в моей жизни превратилось в сущую пытку. Стоило только взглянуть на него, как воздух, поступающий в лёгкие, начинал жечь внутренности.

Я не могла быть рядом. И он понимал. Потому что каждый раз, когда приближался, я отворачивалась.

Нам оставалось только ждать. Между снами, между встречами в полусне, где мы ещё могли быть собой. Где я могла шептать ему на ухо, что люблю. А он целовать мою кожу так, будто это единственное спасение.

Впереди оставался ещё один нерешённый вопрос: как сказать Акселю, что мне нужно отправляться в храм Смерти. Я оттягивала это, как могла, но дальше молчать было нельзя.

Набрав в лёгкие побольше воздуха и взглянув прямо в жёлтые глаза, я решилась.

– Мне нужно быть в храме Хекат до рождения нашей дочери.

– Тебе ведь ещё ходить около двух месяцев. К чему этот разговор сейчас?

– Я чувствую, что срок придёт раньше, чем мы рассчитали…

– Фьори… – Аксель болезненно скривился, но я не позволила ему отвернуться. Пальцами коснулась его щеки, заставляя смотреть мне в глаза.

– Послушай. Я должна это сказать. Сейчас, пока ещё могу… пока ещё держусь, – голос дрожал, но я не пряталась в нём. Не теперь. Не от него. – Я люблю тебя, Аксель. Не потому, что должна. Не потому, что ты отдал мне своё сердце. А потому что в тебе есть всё, чего я боялась, и всё, чего искала. Ты был огнём, который сжигал меня, и воздухом, которым я жила.

На губах дрогнула слабая улыбка, но глаза щипало от слёз.

– Были дни, когда я хотела сбежать. Хотела исчезнуть. Забыть твоё имя. Представить, что тебя никогда не существовало. Скрыться в другом мире – простом, без богов и без боли. Где я могла бы любить… без страха. Я мечтала об этом. Долго. Но знаешь что? Каждый раз, когда я думала о той жизни – мне становилось пусто. Словно вырезали часть меня. Словно всё, что было мной, – переставало быть. Без тебя. Ты – не просто любовь, Аксель. Ты – моя неизбежность. Моя погибель и моё спасение. Я прошла сквозь смерть, сквозь страх и боль. И если бы пришлось пройти всё заново, я бы всё равно выбрала тебя…

Его глаза расширились от услышанного. Стонать в его губы это одно, но сказать вслух всё, что копилось так долго, совсем другое. Аксель достоин знать.

– Поэтому я должна идти, – продолжила я тише. – В храм. К Хекат. Не для того, чтобы исчезнуть. А чтобы ты жил. Чтобы она жила. Наша дочь. Чтобы ты… ты мог вернуться к себе. К тому, кем ты был. Но с любовью внутри. Моей.

Я сжала его ладонь. Впервые без страха, что он почувствует, насколько я слаба.

– Мне страшно. До дрожи. Но ещё страшнее оставить тебя без шанса.

Я замолчала. Потому что больше не было слов. Всё остальное было в слезах, в дыхании, в том, как он крепче сжал мои пальцы, будто пытался удержать даже не меня… а последнюю грань между отчаянием и верой.

Это случилось на рассвете следующего дня… Я неожиданно ощутила, что мир вокруг превращается в пытку. Голоса становились слишком громкими, воздух отравляющим, а свет обжигающим.

Медлить дальше было нельзя.

– Пора… – со слезами на глазах сказала я, хватая Катерину за руку.

– Фьори, но ведь… – поймав мой взгляд, наполненный болью, сестра поджала губы и кивнула. – Мне попросить Акселя…

– Я не смогу ехать с ним, – мотнула я головой.

Перевозить меня верхом не представлялось возможным, а потому Громор заранее соорудил повозку – тяжёлую, надёжную, с мягкими слоями ткани и мехов, чтобы смягчить каждый толчок. Но даже это не спасало.

Каждое движение отзывалось внутри ударом. Казалось, что сама земля трескается под колёсами, не желая отпускать меня. Боль накатывала волнами глубокими, разрывающими. Я не знала, что именно причиняет её: приближающееся рождение, страх или осознание конца. Но в груди было так тесно, будто что-то уже отрывалось, уже уносилось прочь, не спрашивая разрешения.

Пейзажи сливались в один непрерывный серо-зелёный мазок, рассеянный на грани обморока. Я видела лица: Катерину, Вирана, они мелькали в прощальных вспышках, как призраки. Но ни один из них не мог удержать меня.

Я знала: нужно добраться. Только храм. Только он – граница между тем, что есть, и тем, что должно случиться.

Когда повозка остановилась, мир окончательно потерял форму. Я уже почти не чувствовала тела. Только боль жгучую, пронизывающую. И жар. Словно солнце опустилось на грудь и прижалось намертво.

Катерина помогла мне спуститься, придерживая за локти, но ноги дрожали. Я едва удерживалась на них.

И вдруг, я увидела его. Мчался он рядом или прибыл раньше – не ясно, весь мир плыл перед глазами.

Аксель стоял у входа в храм, как тёмная статуя на фоне рассвета. Ветер трепал его волосы, но он не двигался. Лишь глаза, жёлтые, яркие, почти нереальные глаза, смотрели прямо в меня, в самую суть. Мне не хватило воздуха. В горле всё сжалось. Я знала, что не смогу сказать то, что должна. Не вслух.

Собрав последние силы, я шагнула вперёд – один, другой… и, задыхаясь, прижалась к его груди. Руки тут же обвили меня – крепко, бережно, будто он уже чувствовал, что отпустить придётся навсегда.

– Аксель… – прошептала я, не в силах выговорить больше. Слова царапали изнутри, как шипы. – Прости…

Он прижал лоб к моему, и я почувствовала, как дрожит дыхание. Я потянулась к его губам, жадно, словно утопающая за последним глотком воздуха. Поцелуй был горьким, мокрым от слёз. Он пах прощанием.

Внутри что-то хрустнуло. Не физически. Где-то глубже. Как будто душа дала трещину. Я едва не задохнулась от этой боли – она была невыносима, пугающе живая.

– Я буду ждать, – выдохнул он, прижимаясь щекой к моему лицу.

И в этот миг я почувствовала, как сердце словно вырвали из груди. Но я отпустила. Потому что не могла иначе. Потому что в храме уже ждала моя участь…

Воздух внутри был неподвижным, как вода в запечатанном колодце. Но на этот раз в храме было светлее. Неестественно. Казалось, сама Смерть, наконец, позволила себе ожидание.

– Ты явилась, дитя, – прошептал голос Хекат, донёсшийся отовсюду и ниоткуда, когда я, опираясь на влажные, ледяные стены, шагала вглубь.

Я продолжала идти, хотя ноги подкашивались, а каждый вдох напоминал удушье. Боль уже стучалась в бёдра, сжимая всё изнутри. Тело ломало. Словно всё живое во мне пыталось вырваться наружу. Но я шла. Потому что знала, куда.

И вот – белый зал. Тот самый. Безмолвный, стерильный, пустой. В центре моя статуя. Холодная, мраморная, безликая.

Рядом не было ничего: ни ложа, ни даже ткани, чтобы укрыться. Только камень и тишина. Но я не колебалась. Опустилась прямо на пол, цепляясь пальцами за гладкий камень, будто он мог удержать меня на грани.

Первая схватка ударила, как молния. Я захрипела, вцепляясь в себя, сжав зубы так, что скулы заныли. Пот стекал по вискам, сердце колотилось в ушах.

– Боль – твоя цена, – шептал голос. – Жизнь рождается только через страдание. Помни это.

Я сдавленно вскрикнула. Следующая волна была сильнее, длиннее. Всё внутри выворачивалось наизнанку, разрывалось. Я упала на локти, уткнувшись лбом в пол, и закусила губу до крови.

– Ты выдержишь…

– Замолчи… – прошептала я, задыхаясь. – Замолчи, дай мне…

Боль накрывала слоями, не давая отдышаться. Схватки становились всё чаще, и между ними не оставалось времени ни на молитвы, ни на мысли. Только дыхание.

Я закричала. В голосе был ужас, ярость и любовь, которая рвала сильнее, чем всё остальное. Я больше не чувствовала ног. Лишь огонь внизу живота.

– Ещё немного, – сказала Хекат. Её голос был ближе. Холоднее. Реальнее.

Я приподнялась, почти падая, и, наконец, увидела её. Она стояла у колонны. Высокая, худощавая, одетая в тени. Но лицо… в нём было нечто человеческое. Бледная снисходительность. Усталость. Тихое, непрошеное уважение.

Я закричала снова. Уже не от боли. От силы, что вырвалась наружу. И вдруг тишина. Вдох. И… крик. Не мой. Детский. Её самый первый крик…

Богиня шагнула ближе, рассматривая ребёнка с интересом.

– Смерть не может умереть, но выбирает, когда ей уйти, – тихо сказала она. – И я выбрала, Фьори. Спасибо, что подарила мне эту возможность…

Хекат щёлкнула пальцами. Зал наполнился звоном. Не громким, но пронизывающим. Время на миг остановилось.

И именно тогда я почувствовала. Воздух сгустился, и внутри, между костей, плеснулась сила – тягучая, чужая, холодная. Она наполнила меня, проходя сквозь сердце, лёгкие, кости, разум. И где-то глубоко, в груди, там, где билось сердце Акселя, вспыхнула боль.

Не острая. Нет. Боль узнавания. Боль прощания с прежней собой.

Боль… рождения. Я поняла. Вернуться уже не получится. Никогда.

Я больше не была Фьори. Я стала… Смертью.

Взгляд вернулся на маленькое создание, лежащее на белоснежном мраморе. Я подняла руку. Пальцы дрогнули, но я не коснулась. Не смогла. Потому что теперь между мной и ней – целый мир. Мир, из которого я ушла. Мир, в котором ей предстоит прожить целую жизнь.

Я прикрыла глаза. И безмолвно позвала Катерину.

«Смерть сама открывает свои двери для тех, кого желает видеть…»

Она вошла сначала растерянная, потом замирающая от осознания. Зелёные глаза с ужасом осмотрели зал, а после скользнули по мне и остановились на младенце. Без лишних слов Кати бросилась к ребёнку, укрывая её тканью своей рубашки, заворачивая от холода и опасности этого места.

– Я люблю тебя, Катерина. И буду любить её… всегда. Прости, что так вышло.

– Фьори…

– Я попрошу ещё об одном. Дай мне нож. – Рука ожидающе вытянулась вперёд. Я знала, что Катерина всегда носит оружие. И сейчас мне нужно было совершить последний удар, отделяющий меня от живого мира.

Она посмотрела с тревогой, но медленно вытащила клинок из-за пояса. Тот самый. С красным камнем. Тот, что однажды уже знал мою грудь.

Металл вошёл в кожу, как в воск. Лёгкий толчок – и всё. Боли не было. Ни страха. Ни крика. Только странный треск, словно рёбра сами отступили, открывая путь. И сердце… чёрное. Пульсирующее. Слишком тяжёлое для жизни.

Я достала его и протянула Катерине, держащей ребёнка.

– Отдай ему… – выдохнула. – Прошу.

Катерина молча кивнула. Её глаза блестели, но она держалась. Я знала, что она хотела сказать, ощущала безмолвный протест, но так было правильно. Смерть не ведает жизни.

– Как… как ты её назовёшь? – прошептала сестра, касаясь пальцами нежной розовой кожи.

Я посмотрела на малышку и улыбнулась.

– Витаэлла.

– Красивое имя, – кивнула Катерина, а после посмотрела на меня со слезами на глазах. – Мы… мы когда-нибудь встретимся ещё? – В голосе сквозила боль, которую невозможно было спрятать.

Я шагнула ближе, желая дотронуться, погладить, обнять… Но пальцы лишь сильнее сжались в кулаки.

– Однажды, Кати. Однажды… – шёпотом ответила я и кивнула, чтобы она уходила.