Злость клокотала в горле. Всепоглощающее чувство целиком захватило разум бога Войны. На мгновение он прикрыл глаза, позволяя ярости окутать тело, ощущая, как её сила течёт под кожей.

Когда он услышал подтверждение от Хекат… Последнее, что Аксель запомнил, – испуганные голубые глаза и искусанные губы, мелькнувшие в памяти…

Майнос первым покинул священную поляну, вспоминая, что совсем недавно видел нечто похожее во дворце. Тогда Обману казалось, что лицезреть гнев Акселя воочию – весело. Сейчас он понимал: это зрелище грозится стать последним в его жизни.

Ксантр среагировал быстрее, чем был способен. Он схватил Ивэлин, оттаскивая её в сторону от Вердис, вокруг которой сплетались корни. Богиня Любви и Ненависти не ожидала такого, но возразить не успела…

Замахнувшись со скоростью, не присущей обычному человеку, Аксель рассёк воздух и сделал выпад вперёд. Эйтра стояла достаточно близко, чтобы её божественное сердце ощутило смертельный удар.

Судьба не видела происходящего привычным взором. Она чувствовала мир иначе: через тонкие линии судьбы, которые вплетались в саму суть людей. Но боги людьми не были, их нити были ей недоступны, а потому сейчас она ощущала себя полностью слепой, ориентируясь лишь на звуки биения сердца. У каждого брата и сестры оно билось по-разному, и потому она всегда знала, кто стоит перед ней.

Сердце её сына билось в чужой груди.

Эйтра вспомнила не богиню, не Судьбу, а себя – женщину. Обычную, испуганную, растерянную. Ту, что хотела петь колыбельные и защищать. Вспомнила смех сына, пушистые, мягкие волосы, пахнущие солнцем, и руки, тянущиеся к ней с доверием. Но боги не рождаются для любви. Они плетут чужие жизни, а не живут своими.

За всё время существования каждый из богов усвоил простую истину: им нельзя испытывать простые человеческие радости. Как бы ни хотелось, как бы любопытно ни было. Возвысившись над людьми, они вынуждены платить непомерную цену…

Любовь между Хаосом и Судьбой пришла неожиданно. Тихо, как ветер в листьях. Тепло. Мягко. Опасно. Эйтра не сразу поняла, что происходит. Как может Судьба – та, что стоит над жизнями, – дрожать от прикосновения, от взгляда, от присутствия? Это было не в её природе. Не в её праве. Не в её роли.

Он приходил редко. Появлялся внезапно – тенью, зверем, чёрным вихрем. Его не ждали, но всегда чувствовали приближение, потому что после него оставалось нечто. Не пепел, но осадок. Не смерть, но тревога. В его присутствии не смеялись, не вели разговоров. Он был чужим даже среди себе подобных. И всё же…

Только она видела в нём другое. Не силу, что сокрушает, а ту, что удерживает. Он часто оставался в зверином облике – огромный, могучий, опасный. Но Эйтра замечала печаль. Не ту, показную, которую можно соткать из слов, а настоящую, глубокую, в которой жили века одиночества. Он не просил быть увиденным. Но она и не могла видеть, а потому чувствовала. Чувствовала его так, как никто не мог.

Судьба и Хаос породили Войну. И, несмотря на всё, что ждало впереди, она ни разу не пожалела. Когда Аксель появился на свет, Эйтра впервые поняла, что Судьба может дрожать. И что боль – это цена за каждое «люблю», произнесённое шёпотом в объятиях того, кто не должен был быть рядом.

Смерть от рук собственного ребёнка – цена за любовь…

Дуновение ветра коснулось кожи богини, она приготовилась к боли, но её не последовало. Вместо этого Эйтра ощутила, как тело Хаоса закрывает её собой. Огромная фигура с рвущимися клочками теней не позволила острию меча пронзить сердце Судьбы…

Пасть разверзлась, и оттуда вырвался рык – не гневный, не угрожающий, а последний, отчаянный. Воздух наполнился запахом крови, когда Аксель вогнал меч в грудь зверя и резко вынул его обратно, опуская острие вниз.

Никто не осмелился произнести и слова. Ивэлин испуганно смотрела на то, как Эйтра медленно опустилась рядом с Хаосом, касаясь пальцами его шерсти. Ксантр переводил взгляд на Акселя, сжимающего рукоять меча, пылающего красным светом. Бог Войны не двигался. По его лицу невозможно было прочитать то, что он чувствует.

Вердис удерживала корни, растущие из земли, готовясь в любой миг броситься на защиту себя и своего дома.

И только Громор не побоялся шагнуть ближе, кладя руку на плечо бога.

– Довольно, Аксель. Ты не убьёшь её. Не сегодня, – он кивнул на тело Хаоса.

Мгновение и шерсть исчезла, превращаясь в кожу, когти втягивались, а вместо чудовища на коленях богини лежал мужчина. Настоящий. Такой, каким он был для неё в ту ночь, когда между ними впервые вспыхнула любовь. Губы, те самые, что шептали ей клятвы, приоткрылись. Его рука медленно потянулась и ласково коснулась её щеки.

– Ты наполняла меня смыслом… – прошептал Хаос и попытался улыбнуться.

Эйтра сжала руку, будто могла вернуть его обратно. Но его пальцы уже начали холодеть. Она не плакала. Слёзы были недостойны богини Судьбы. Но грудь сдавило так сильно, что казалось, всё внутри рушится.

Аксель стоял неподвижно и смотрел на них. На любовь, которой его лишили. На чувства, которые боги не могли подарить ему. И в этот миг он понял: они никогда не были выше людей. Они были такими же. Ломающимися. Страдающими. Слишком живыми.

– Почему всё всегда заканчивается именно так? – тихо спросила Ивэлин, понимая, что ей никто не ответит.

– Пора уходить, – Ксантр попытался взять богиню за руку, но она зло взглянула на него.

– Уходи. Тебя никто не держит. Я останусь с ним, – кивнув в сторону Акселя, Ивэ шагнула вперёд, не замечая, как смотрел на неё Ксантр.

Аксель продолжал разглядывать свою мать, цепляющуюся пальцами за тело мёртвого бога. Он размышлял над тем, чтобы вонзить клинок и в неё. Потому что у него в груди не было сердца, которое могло бы сочувствовать. Только пустота. Только пепел. Только эхо последнего взгляда отца, в котором было всё, что он искал всю свою жизнь.

Долгожданного облегчения не последовало. Смерть бога, подарившего жизнь, не принесла ничего. Одной жалкой жизни оказалось мало, чтобы утолить ту пустоту внутри, что росла в нём с самого рождения.

Поразмыслив о том, что кончина рано или поздно настигнет Эйтру, он решил дать ей сполна ощутить горе, почувствовать его вкус у себя на языке. Смерть сейчас станет её благословением.

Медленно оглядев оставшихся, Аксель остановился на Сомнар. Единственное, чего он хотел – увидеть Фьори. Только она могла заполнить ту бездонную дыру внутри. Пусть своим ненавидящим взглядом, пусть смотрит с отвращением и страхом, но он должен был видеть её. Услышать голос. Убедиться, что она жива, что не стала одной из них. Что всё это хоть чего-то стоило. Что её существование – не очередная боль, а единственное, что ещё держит его на грани между тем, кто он есть, и тем, кем он может стать.

– Отправь меня к ней. Сейчас же.

– Ты хочешь прийти к ней в таком виде? – тихо спросила она, не глядя в его глаза. – С мечом в руке? С пустотой внутри?

Сомнар колебалась. Её сила была хрупкой и непостоянной, как и сами сны. Но она знала: сон – это не просто убежище. Это откровение. Это опасность. Особенно когда в него вторгается тот, чья душа гниёт от боли.

Ксантр не стал дожидаться, чем всё закончится. Было достаточно и того, что он увидел. Аксель сходил с ума и вопрос времени, когда, охваченный собственным гневом, он придёт убивать остальных.

Божество Ремёсел подошло к Эйтре, рывком поднимая её с земли.

– Его тело нужно предать огню, – сказал Громор, обращаясь к Ивэлин.

Она не стала уточнять, почему именно огню. Любовь подошла ближе и выставила ладони вперёд, наблюдая за тем, как пламя пожирало тело, принадлежавшее Хаосу. Всё происходящее было таким странным. Казалось, боги не способны испытать сочувствия. На их глазах был убит один из них, но никто не пошевелился. Ни один не проронил ни слова, не склонил головы в знак уважения или скорби. Даже Судьба будто давно приняла то, что это случится. Лишь Ивэлин стояла, позволяя огню ласкать мёртвое тело, пытаясь хоть как-то почтить ту жертву, которую он принёс.

Пламя отражалось в её алых глазах, плясало в бликах на коже, а внутри всё переворачивалось. Это был Хаос. Бог, которого презирали, сторонились, ненавидели… Но он умер не ради себя. Он умер, защищая Эйтру. Ради той любви, которую никто не хотел признавать.

Позади неё Вердис положила ладонь на плечо.

– Все думают, что мы бессмертны. Но нас можно убить. Просто обычному человеку это неподвластно… – её голос звучал, как шелест опавших листьев, и в нём впервые за долгое время была грусть. – Каждый из нас боялся именно этого… Что однажды появится тот, кто сможет убить нас.

Пламя взметнулось выше. Прах поднимался в воздух, унося с собой не просто тело Хаоса, а память о том, что даже среди чудовищ способна родиться любовь.

– Может, вам и пора сдохнуть? Живёте в своём коконе из страха. Боитесь, что всё пошатнётся, и не видите, что всё рушится уже давно, – Ивэлин посмотрела на мать леса.

– Не смей говорить то, чего не знаешь! – предостерегающе заявила богиня, и корни под её ногами зашевелились, словно змеи.

Это было неподходящее время и место для того, чтобы показывать силы, но Ивэлин не сдержалась. Получив свои способности совсем недавно, она ещё не умела себя контролировать.

Под её ногами корни начали извиваться быстрее, стремясь охватить Ивэлин, но девушка не отступала.

Огонь вспыхнул мгновенно. Она не произнесла ни слова, не замахнулась, не вскинула рук. Пламя само вырвалось из её ладоней, пронеслось по воздуху и ударило точно в землю у ног Вердис. Корни, что пытались сомкнуться вокруг щиколоток, завопили – не звуками, а резким треском и горьким запахом, скручивались и тлели в языках ядовито-алого пламени.

Богиня Любви и Ненависти не защищала Акселя, но внутри горел огонёк жалости за то, что ему не дали шанса на будущее лишь потому, что всем стало страшно. По её мнению, все они были трусами. Амария – единственная, кто совершала ошибки не из слабости, а из желания подарить нечто ценное тем, кто этого не заслуживал.

Так пусть теперь боятся не только его. Новая богиня покажет всем, что старый мир, созданный ими, требует изменений.

Ощутив, как сгорает жизнь под ногами, Вердис подняла руки вверх, и кроны деревьев закачались в опасном танце. Мать леса шагнула вперёд, и корона из лоз разрослась на её голове, превращаясь в подобие венца из шипов. Её кожа покрылась мхом, а платье сменилось на плотную броню.

– Остановись… пока не поздно, – сказала она медленно и грозно.

Но уже было поздно.

Аксель лениво повернул голову, но снова вернулся к Сомнар, ожидая, когда она, наконец, даст ему то, чего он хочет. Происходящее больше не волновало его. Судьба исчезла, растворившись в воздухе, Громор пытался утихомирить двух разъярённых богинь, но его никто не слушал.

Между двумя богинями натянулась нить напряжения, и в этот момент раздался резкий, глухой удар и копьё Громора вонзилось в землю между ними, вспоров мох и землю, подняв пыль и выбив искры. Волна энергии разошлась по поляне, как удар грома.

– Хватит! – голос прогремел над выжженным полем. – Вместо того чтобы спорить о прошлом, нужно думать, что делать в настоящем!

Пламя в руках Ивэ не угасло, но перестало срываться с ладоней, ожидая приказа. Вердис не отворачивалась от обезумевшей наглой девчонки, что совсем недавно стала такой же, как они, но уже возомнила себя выше всех.

– Мы потеряли Амарию, Хаоса, теперь Хекат говорит, что собирается уходить. Разве вы все ослепли и не видите, что назревает нечто тёмное?

Будто очнувшись от наваждения, мать леса медленно повернулась к брату.

– Пусть уходит. Оболочка, которая займёт её место, выбрана, – ответила Вердис, но сомнение в голосе невозможно было скрыть.

– А куда уйдёт сама Хекат? Ты не подумала о том, что Смерть не может умереть? Нам нужно объединиться хотя бы для того, чтобы быть уверенными, что она не станет разгуливать по этим землям.

– Ребёнок… – догадалась Ивэлин. – Она хочет переродиться в теле младенца.

– С чего ты взяла? – недоверчиво спросила Вердис.

– Потому что это – единственный способ для Смерти оказаться в мире живых… Прости, Аксель.

Жёлтые глаза впервые смотрели на кого-то не с желанием уничтожить, а со страхом. Он не знал любви матери и отца. Потерял ту, кого, казалось, полюбил. И осознал, что вынужден снова терять… только на этот раз собственного ребёнка.

– Этого не случится, – уверенно произнёс он и крепче сжал плечо Сомнар.

– Сейчас же перенеси меня к ней.

❧✧☙

Катерина и Виран оказались скрыты от всех, но защищёнными себя не чувствовали. Таинство прошло так, как и положено. Каждый бог дал своё согласие на связь, вот только от одобрения отца у Катерины внутри всё похолодело.

Когда остальные боги благословляли новую пару, он чуть отступил назад и театрально сцепил пальцы за спиной, словно наблюдал за скучным спектаклем. Его улыбка была узкой, слишком выверенной, чтобы быть искренней. В ней не было ни тени участия, только едва сдерживаемое ликование, как будто всё происходящее здесь лишь подтверждало его изначальные догадки.

Катерина почувствовала, как по спине пробежал холодок, когда они посмотрели друг на друга. В его глазах было всё: и презрение, и снисходительность, и то странное удовольствие, которое он получал от её попыток казаться сильной. Она могла бы поклясться, что в этот миг Майнос беззвучно произнёс:

– Ты – такая же, как и я…

Катерина сидела на коленях, не в силах отвести взгляда от своих пальцев, сцепленных с рукой Вирана. Золотисто-карие глаза смотрели спокойно, но девушка чувствовала, как внутри него кипит вихрь чувств: тревога, сомнение, неуверенность в своём праве быть рядом с ней. Казалось, после таинства они будут чувствовать друг друга не так остро, но пока круговорот эмоций накрывал с головой.

– Я ни капли не жалею, что Ивэлин связала нас. Тебе не нужно волноваться на этот счёт, – тихо произнесла она, желая успокоить волнение в глазах своей пары.

– Ты что-то скрываешь, я чувствую это. Где-то глубоко, куда не так просто добраться…

Молчание затянулось, и лишь лениво гуляющий между деревьев ветер тревожил листву. Лес вокруг будто притих, выжидая, когда правда найдёт путь наружу.

– Амария, когда была жива… рассказала мне кое-что, – прошептала Катерина и наконец осмелилась поднять глаза. – Однажды она сказала, что моя нить судьбы… она разделяется в определённый момент. И от моего выбора будет зависеть, смогу ли я прожить дольше… Раньше мне казалось, что этот выбор связан с Фьори, и мне нужно защищать её, ведь так говорила Мари…

Виран только прижал её к себе. Крепко, будто желал вобрать её дыхание, её жизнь, каждую её секунду. Он тоже боялся. Но больше всего потерять.

– В нашей клятве ты сказал, что… – голос Катерины дрогнул от воспоминания.

– Я сказал, что свяжу свою судьбу с твоей, даже если это приведёт меня в бездну. Что выберу тебя, даже если сам стану прахом. И если твоё пламя угаснет… я зажгу его снова. Своей душой, своим телом. Всем, чем я есть.

Сердце девушки забилось быстрее, будто она только что услышала его клятву. Когда он произнёс слова перед богами, ей казалось, что мир сжался только до них двоих, но сейчас… Сейчас она испытывала то же самое: приятный трепет, уважение, нежность и… любовь.

Катерина всегда думала, что её предназначение – защита сестры. Она не строила планов, не мечтала о будущем и тем более не надеялась встретить любовь. Возможно, когда-то она бы и подумала об этом, зная, что Фьори ничего не угрожает. Сейчас… у неё появился Виран, но предназначение всё ещё оставалось.

Поговорить с Хекат не удалось, боги держались на расстоянии. Узнать, где находится сестра, не вышло, а значит, нужно искать другие способы. И Катерина обязательно это сделает. Но пока…

Виран провёл пальцами по её щеке, откидывая выбившуюся прядь и возвращая её в реальность.

– Амария ведь не уточнила, какой выбор тебе предстоит?

– Нет. Она только передала слова Эйтры…

– Послушай, мы справимся со всем. Вместе. Теперь ты не одна, – его слова звучали искренне, не оставляя сомнений в правде. – Но я хочу, чтобы ты перестала полагаться только на себя.

Тяжело выдохнув, она прикрыла глаза. Голова откинулась на плечо Вирана, и на миг ей показалось, что весь мир можно вытеснить этим прикосновением – мягким, тёплым, по-настоящему её. Но в груди всё равно бурлило нечто старое, глубинное то, с чем она жила всю жизнь.

– Я дочь Обмана, Виран, – прошептала она, не открывая глаз. – И что бы я ни делала, кем бы ни пыталась стать… часть меня всегда будет его. Я чувствую это. Как будто он смотрит сквозь кожу, сквозь кости… как будто знает, на чём я споткнусь ещё до того, как я сделаю шаг. Его божественная сила передалась мне, и, думаю, для него это – досадная неприятность. В мире существует кто-то, такой же, как он сам… Только я… ненавижу эту способность. Каждый день я пытаюсь бороться с тем, что сидит внутри меня. Борюсь с тем, чтобы не стать таким, как Майнос…

Мужчина не перебивал, позволяя боли, плескавшейся внутри девушки, вырываться наружу. Он знал с детства, что Катерина обладает божественной силой. Будучи ребёнком, она сама поделилась этим с ним, явившись в образе короля и громко рассмеявшись от реакции мальчишки.

Когда мать узнала, что дочь вытворяет такое, она сильно её отругала. Под угрозой порки запретила когда-либо использовать свои умения. Во дворце и так ходили слухи. Не хватало, чтобы кто-то посторонний узнал, что Катерина – дочь Майноса.

Юной принцессе казалось, что собственная мать боится её, считая ужасной ошибкой прошлого. Хотя Мирелла никогда этого не говорила, понимая, что ребёнок не виноват в том, что родной отец – отвратительное создание.

– Амария – единственная, кто убедил меня в том, что мои умения не проклятие, а дар. Она верила, что я сильнее Майноса, потому что мной не движет жажда коварства. Она говорила, что я должна выбирать кем быть. И, знаешь… иногда я правда чувствовала себя сильной. Как будто могу выбрать. Как будто не всё предрешено.

Она замолчала, глядя куда-то в сторону, будто боялась встретиться с его взглядом.

– Но теперь… я не уверена. После всего, что случилось, после смерти Амарии, исчезновения Фьори… я не уверена, что выбор вообще существует. А теперь я боюсь потерять ещё и тебя… – голос дрогнул, и она замолкла.

Мягко приподняв лицо девушки, Виран коснулся подушечками пальцев её скулы и улыбнулся.

– Тогда запомни, – прошептал он ей в волосы. – Если ты – дочь Обмана, то я клянусь стать твоей Истиной. Потому что я выбрал тебя. И буду выбирать каждый день.

От очередного откровения мужчины воздвигнутые внутри Катерины стены рассыпались в пепел. Виран знал, что ей нужно, и не боялся говорить откровенно. Всю жизнь принцесса жила в страхе стать самой собой, боясь, что тогда она превратится в Майноса. Но, в отличие от него, она дорожила теми, кого любила. И даже если врала – делала это в защиту тех, кто был важен.

Поднявшись, мужчина рывком притянул девушку к себе и подхватил на руки.

– Нам нужно отдохнуть и решить, что будем делать дальше, – сказал Виран, шагая в сторону домика на берегу озера.

Катерина хитро улыбнулась, но промолчала. В ближайшее время отдохнуть не получится…