Напротив меня за столом сидел тот, с кем я меньше всего хотел говорить, но, парадоксально, именно он мог дать ответы на мои вопросы.

– Итак, Демиан, я рад, что ты лично решил посетить своего отца, – развалившись в кресле, Эрих уставился на меня.

Заявиться к нему в храм стоило больших усилий. Я мог по пальцам одной руки пересчитать количество раз, когда я видел его за последние полгода.

– Я по делу, – не скрывая отвращения, сказал я. – Берроуз покупал кровь на чёрном рынке. Тебе что-то известно об этом?

На лице Верховного мелькнуло удивление, но он мгновенно поспешил спрятать его за отрешённостью. Когда-то эта сдержанность внушала уважение, теперь же казалась мне дешёвой подменой – маской, которую он притащил из храма Сирка и так и не снял даже перед своим сыном.

Он отрёкся от всего, что связывало нас: от своей жены, от детей, от компании, от собственной крови. Выбрал жрицу и новый путь, будто прошлое было лишним багажом, который можно бросить на обочине.

Для первокровных семья всегда была больше, чем кровная связь или формальность – это убежище, клан, крепость. Мы могли жить столетиями под одной крышей, потому что только рядом с родными не приходилось держать лицо и притворяться.

Но Морвели потеряли это доверие в один день. Когда Эрих вышел за порог и не вернулся, дом перестал быть домом. Мы больше не могли быть единым целым, и сколько бы Калеб ни пытался удержать компанию, а мать – остатки уюта, трещина уже пролегла.

Когда мы были детьми, отец говорил, что мужчина – это стержень, на котором держится семья. Но, уйдя, он показал, что слова не гарантируют поступков. И каждый из нас понял: опора может рухнуть в любую минуту.

Мы были сильнейшей семьёй первокровных, но после его ухода каждый сделал собственный выбор – и каждый из этих выборов имел цену. Ошибки были нашими, не его, и расплачиваться за них приходилось нам самим.

Я не осуждал его за сделанный выбор, но имел полное право вычеркнуть его из числа тех, кому можно доверять.

– Нет. Жрецы, как обычно, доставляли донорскую кровь для ИКВИ около недели назад. Об остальном мне неизвестно, – наконец ответил Эрих, постукивая пальцами по столешнице.

– Есть предположения, зачем ему кровь в таких количествах?

– У Берроуза всегда были свои цели. Возможно, это нужно для очередного задания, – отозвался служитель с той же холодной невозмутимостью. – Юрий не отчитывается перед нами.

– Серьёзно? – усмехнулся я. – Мне казалось, что ИКВИ работают с Верховными и вы в курсе всех планов Берроуза.

– Юрий показывает нам то, что мы хотим видеть, как бы цинично это ни звучало, – сказал Эрих, стряхнув соринку с рукава пиджака, и вернул взгляд на меня. – На бумагах всё чисто: каждый месяц отчёты о ликвидации незаконных актиров. Пока он выполняет свою работу – никто не задаёт лишних вопросов. Тебе нужно выяснить, зачем ему кровь? Я могу позвонить…

– Не нужно, я сам узнаю, – поднимаясь, ответил я.

– Демиан, как продвигаются дела? Есть зацепки?

– Я предоставлю отчёт о проделанной работе, – холодно бросил я. – Кажется, так полагается?

– Так приятно видеть, что мои выросшие дети продолжают вести себя так, будто они подростки.

– Не каждому из нас удаётся так легко выйти из роли, Эрих. Но я восхищаюсь тобой, честно. Родной отец едва не закрыл сына за решёткой, боясь общественного осуждения.

– А я всё ждал, когда кто-то из вас припомнит мне это, – рассмеялся он, показывая истинную натуру мудака, каким был всегда. – К счастью, всё обошлось. Верховный Риэль отдал свой голос в пользу Калеба, и я знал, что так и будет. Моя репутация чиста, сын на свободе и, насколько мне известно, счастлив со своим донором. Это называется дальновидность, Демиан.

Следовало уйти и не ввязываться в конфликт, но я был на взводе. Голод заставлял меня терять остатки контроля.

– Ты в курсе, что Риэль причиняет боль Лидии? Он освободил Калеба не из-за собственной прихоти, а потому что это манипуляция, которую можно использовать.

Эрих нахмурился и сощурился, показывая, что он не понимает о чём я спрашиваю.

– Конечно, ты не в курсе – тебе же плевать на неё. Так вот, уважаемый Верховный Сирка: Лидия не хочет, чтобы кто-то вмешивался; она уверена, что рано или поздно Риэлю надоест играть с ней, – процедил я сквозь зубы. – Это не дальновидность, а слепота.

Эрих откинулся в кресле, сцепив пальцы на груди. Его взгляд стал тяжёлым, оценивающим, словно я был не сыном, а дерзким подчинённым, который позволил себе слишком много.

– Лидия всегда умела принимать решения сама, – медленно произнёс он. – И если она выбрала путь рядом с Риэлем, то это её выбор. Я не имею права вмешиваться.

– Ты не имеешь права называть себя отцом, раз позволяешь ей проходить через это. Я говорил с Риэлем: он обещал оставить её в покое, но ситуация не меняется. Знаешь, сколько раз я видел её слёзы?

– Ты слишком эмоционален, Демиан, – наконец сказал он, и в голосе прозвучало то самое покровительственное спокойствие, которым он всегда умывал руки. – Но эмоции ослепляют. Я вижу дальше вас всех.

– Ты просто смотришь в другую сторону, когда больно не тебе.

Больше не было смысла что-то говорить. Каждое слово разбивалось о его каменное равнодушие и возвращалось ко мне эхом, которое ранило сильнее, чем его ответы. Бесполезно доказывать что-то Верховному, который заранее решил, что прав. Бесполезно пытаться достучаться до того, кто воздвиг вокруг себя стены веры и самодовольства, спрятавшись за титул служителя и убеждая себя, что чужая боль – это лишь неизбежность.

Он бесследно упустил всё, что делало его отцом. Упустил нас, свой дом, саму суть того, ради чего первокровные веками держались вместе. Теперь за столом напротив меня сидел не мужчина, который когда-то учил меня быть сильным, а чужой человек, который давно отказался от этой роли.

Я только подошёл к байку, когда на телефон пришло сообщение, а следом посыпались звонки от Лидии. Не было сомнений, что ничего хорошего дальше не будет.

– Демиан! Я потеряла Розу, не могу до неё дозвониться… Мы сидели в кафе, я отошла…

– Потом позвоню, – холодно бросил я, не слушая дальше. Взгляд впился в экран, в одно слово, написанное Левьер.

«Помоги».

Стала бы Роза писать что-то подобное, если бы не чувствовала опасности? Определённо нет.

Злость накатила мгновенно – обжигающая, тёмная, такая, что руки дрожали, пока я заводил двигатель. Не было времени заботиться о шлеме и последствиях. Я мчал так, что дорога перестала быть дорогой – просто размазанная полоса света и тени.

Мир исчез, осталась только цель. Я хотел, чтобы Левьер оказалась в моих руках прямо сейчас, чтобы её голос заглушил моё собственное безумие. Надо было привязать её к себе сразу, надо было не отпускать ни на шаг, и тогда ничего этого бы не произошло.

Программа на телефоне отслеживала передвижения, и я видел, как точка с именем двигается по направлению к штабу ИКВИ. Времени почти не оставалось.

Фургон я заметил на трассе – чёрный, ничем не примечательный, но для меня он был единственной целью, имеющей значение. Я нагнал его – вырвался вперёд и, не сомневаясь, рванул тормоз. Байк занесло, но я удержал, вставая прямо перед машиной и перекрывая дорогу. Шины визгом вцепились в асфальт, фургон пошёл юзом. Я поднял голову, и в этот миг в голове осталась одна мысль – если они тронут её, то никто из них уже не выйдет отсюда живым.

Водитель, не теряя ни секунды, высунулся в окно, направляя на меня пистолет. Рефлекторно я наклонился ниже руля, но вместо страха ощутил только хищный азарт.

Дверь фургона резко распахнулась, и наружу вышел знакомый силуэт. Падальщик. Напарник Левьер. Он вытянул руку и прицелился, улыбаясь и предвкушая, что сможет сделать хоть что-то. Знал бы он, насколько был близок к смерти…

– Морвель, уйди с дороги. Это приказ ИКВИ.

– С каких пор меня волнуют ваши приказы?

– Меган Смит наша сотрудница, которую мне велено доставить начальству.

– Мне плевать на Меган Смит, я пришёл за Розой. Кажется, она на вас не работает.

На лице падальщика мелькнуло раздражение. Он дёрнул головой в сторону фургона, и этого секундного замешательства мне хватило, чтобы рвануть прямо на него. Водитель пытался стрелять, но скорости его реакции не хватило, чтобы достать до первокровного.

Пальцы сомкнулись на горле мудака, возомнившего, что сможет забрать у меня Левьер. Я впечатал его в бок фургона так сильно, что металл жалобно заскрипел. Он захрипел, выронив пистолет, а я не позволил ему вдохнуть.

ИКВИ забыли, кем я являюсь, и это большая ошибка. Нельзя идти против того, кто сильнее и быстрее. Тем более не таким составом. Идиоты…

Я заметил Левьер – она пошевелилась в салоне, с трудом поднимаясь на колени. По её виску тянулась тонкая алая струйка, и в тот миг ярость вспыхнула во мне с новой силой. Я сдавил горло ублюдка ещё сильнее, пока в его глазах не блеснуло отчаяние. Он посмел поднять руку на неё.

– Ты пришёл… – Роза слабо улыбнулась, пытаясь встать.

– Стоять, или я выстрелю! – сорвался дрожащий голос водителя, который направил пистолет на меня.

Я зарычал, бросил падальщика на асфальт и двинулся к кабине. Несчастный пытался стрелять, но я видел траекторию выстрела слишком хорошо, чтобы позволить ей себя достать. Один удар об руль, и он вырубился.

Стоило быть чуть осторожнее. На дороге проезжали машины, любопытные водители которых замедляли скорость и, вероятно, размышляли, нужна ли кому-то помощь. Надеюсь, что никто не снимал происходящее, иначе мне светит очередной разговор с Верховными.

Когда я вернулся к Левьер, вытаскивая её из душного салона и прижимая к себе, она вцепилась в меня так, будто боялась снова оказаться запертой. Её пальцы впились в мою футболку, и я ощутил, как с каждой секундой в груди срывается напряжение, заменяясь странным облегчением.

Запах её крови кружил голову, но я сосредоточился на шагах, унося её к байку.

– Ты не можешь не ввязываться в неприятности? – шепнул я, пытаясь выдавить улыбку, хотя сердце всё ещё колотилось, как бешеное.

– Если бы ты не оставил меня одну… – её голос был тихим, обиженным, и от этого укол вины пронзил сильнее, чем могла пробить пуля.

– Хорошо, я понял, – я крепче вцепился в руль. – Но ты обещаешь не перепираться, когда я буду таскать тебя с собой повсюду? Ты будешь чётко следовать каждому моему требованию?

– Обещаю, – уткнувшись носом в мою шею, шепнула она. Тепло дыхания обожгло кожу, и я впервые за весь день позволил себе короткий вдох облегчения.

– Ух ты, – усмехнулся я, наклоняя голову к её волосам. – Я думал, не доживу до твоей покорности. Оказывается, это приятно.

Она чуть дернулась, будто хотела возразить, но только сильнее прижалась, заставляя меня жадно вдыхать воздух.

– Держись крепче, – сказал я, усаживая её на байк и обхватывая её руки вокруг себя.

Её дыхание жгло шею, а пальцы, сжимающие меня всё сильнее, были единственным доказательством, что я не опоздал. Мне не хотелось, чтобы Левьер была где-то не рядом со мной. И её сообщение показывало, что она думает так же. Роза не хотела возвращаться в ИКВИ.

На скорости в сотни километров в час мысли уносились прочь, растворялись в реве мотора и ветре, рвущем одежду, но внутри уже складывался план. У меня не было времени обдумать то, что я сделал, и к чему это может привести.

Факты были на моей стороне. Официально мне не поступало никаких распоряжений о том, что Смит исключена из моего отряда. По бумагам она всё ещё числилась под моим командованием. Этого хватит, чтобы заткнуть любого, кто захочет потребовать объяснений. Я не нарушал дисциплину, я выполнял прямой долг. Член моей команды был в опасности, и я не мог позволить ему пострадать.

Мы молча вошли в квартиру, где ждала Лидия.

– Боги, Роза! – Лидия бросилась так стремительно, что я едва успел отойти.

Её пальцы дрожали, когда она осторожно повернула голову Левьер, вглядываясь в височную рану. На лице сестры мелькнул не только испуг – там был настоящий ужас, смесь вины и отчаяния, как будто она увидела собственный провал.

– Я… прости… Мне нельзя было оставлять тебя.

– Всё в порядке, главное – я вернулась, – сказала Роза и улыбнулась, но в её взгляде проскользнуло то самое сожаление, которое режет сильнее любой жалобы.

Я мог бы завалить её вопросами, пока она не выложит всё, что чувствует. Но сил уже не осталось. Голод и усталость давили куда сильнее любопытства.

– Лиди, закажи что-нибудь поесть, – бросил я, стягивая с себя куртку и направляясь в душ.

Горячая вода обожгла плечи, смывая пыль и злость. На минуту я позволил себе расслабиться, вдохнуть пар, будто в нём можно растворить усталость.

Когда я вышел и прошёл на кухню, Лидии уже не было. Там стояла Роза. Её волосы собраны, на виске аккуратно приклеен пластырь – работа Лидии, не иначе. Она держала в руках ложку и медленно помешивала что-то на сковороде.

– Если ты не против, я приготовлю ужин, – тихо сказала она, оборачиваясь. – В холодильнике нашлось немного овощей, ну и мясо… вполне можно рагу сделать. Я не уверена, что это получится как дома, но… лучше, чем просто заказывать еду.

Она зажмурилась, видимо осознавая, как это выглядит со стороны. Я опёрся на дверной косяк, наблюдая, как она суетится и улыбнулся.

– Из шпината? – уточнил я, подходя к ней и останавливаясь за спиной. Удержаться, чтобы не дотронуться до Розы, я не смог. Пальцы кололи до тех пор, пока я не прошёлся подушечками по светлой коже на руках.

– Не-е-т, картошка и лук… – неуверенно пробормотала она, уставившись на предплечья, которые покрылись мурашками.

– Мне интересно, какая ты настоящая, Левьер. Та, что колит всех своими острыми иголками или та, что готовит ужин и боится посмотреть на меня?

– Я… – она обернулась и оказалась так близко ко мне, что воздух перестал поступать в лёгкие. – Мне стыдно, ясно? – выпалила Роза и уставилась в сторону.

– Почему?

– Потому что я чувствую себя беспомощной, – резко выдохнула она, не поднимая глаз. – Нокс вытащил меня прямо из кафе, когда Лидия отошла… и я ничего не смогла сделать. Я вообще ничего не могу сделать!

– Беспомощной? – я склонился ближе. – Мне не стыдно за тебя. Мне стыдно за то, что я не привязал тебя к себе раньше.

Её глаза всё-таки встретились с моими, и в них мелькнуло то, что я не видел раньше – не упрёк, не страх, а что-то хрупкое, что она пыталась спрятать за привычной колючестью.

– Не веди себя так, будто тебе есть до меня дело. Не надо. Это всё скоро закончится и каждый из нас пойдёт своей дорогой.

– Как насчёт того, чтобы пойти вместе? – сказал я спокойно, даже слишком спокойно для того, что творилось внутри.

– Это абсурд! – её голос сорвался, и я видел, как она пытается спрятать дрожь за привычной резкостью. – Ты – первокровный, а я – человек.

Пальцы коснулись её щеки, скользнули вниз, очерчивая контур губ. Момент был слишком хрупким. Так хотелось заставить её замолчать, просто наклониться и стереть все возражения одним поцелуем. Но я отступил.

Я ясно осознавал: что бы я ни сказал сейчас, это только отпугнёт её. Слова – слишком громкие, слишком опасные. Но поступок уже совершён: она написала мне. Одно короткое сообщение, просьба о помощи, и это было больше, чем любые признания.

Лёд тронулся.

Левьер знала, что я приду. Она поверила в это, и именно в этой вере было начало всего.