Как только я очнулась, меня стали посещать. Сначала Венера, потом Лидия. Каждая из них знала, что произошло, и каждая лишь поджимала губы, когда я спрашивала про Калеба. Они говорили стандартные слова сочувствия про смерть Логана, продолжая резать по незажившей ране.

Я не хотела слышать. Теперь я знала, что его нет… но никакие слова поддержки и сочувствия не помогут пережить боль. Говорят, что время лечит, но что насчёт фантомной боли? Она никогда не покинет, до конца жизни сопровождая и напоминая о себе в самые тёмные моменты.

Мне нужно было смириться, оставалось убедить в этом себя.

Но проваливаясь в сон, я видела лицо Логана. Слышала прощальные слова и не могла поверить, что больше никогда не услышу его голос.

Позже, от Берроуза, я узнала, как Логан оказался в лесу. В моём телефоне было установлено какое-то устройство слежения, которое ИКВИ удалось подключить дистанционно. От Меган Юрий узнал, что я добралась до дома Морвелей, но позже он заметил странность: когда Улис выбросил мой мобильник движения не было. Это заставило Берроуза отправить Логана проверить меня.

У меня не было сил возмущаться… Я приняла этот факт без эмоций, всё равно догадывалась, что за мной следят.

Папа тоже постоянно был рядом, причитая о том, что, как только я поправлюсь, он заберёт меня домой, подальше от семейки Морвелей.

Берроуз сказал, что отец в курсе того, что на меня было совершено нападение, но про Логана ему никто говорить не стал.

Не выдержав однажды, я заявила, что не вещь, и меня нельзя просто забрать. Папа удивился и ненавязчиво намекнул про жертв абьюза, которые до последнего защищают тех, кто причинял им боль.

Доказывать что-то у меня не было желания. Не уверена, что отец знал, насколько сильна связь между мной и Калебом…

Как никогда прежде, я ощущала, что мне нужно к первокровному. Он единственный из всех способен понять. Каждая клеточка в теле нуждалась в нём, как в лекарстве, способном исцелить.

А ещё была Нинэль, которая работала на Верховных, но слушать меня и передавать слова о желании встретиться с кем-то из служителей, она отказывалась.

Пока я была не в состоянии что-то сделать, но, как только мне полегчает, никто и ничто не удержит меня на койке. Я не собиралась сдаваться и оставлять Калеба. Это не вопрос возвращения долга, это…

Осознание, что я просто не могу оставить его в такой тяжёлый момент. Я была благодарна за то, что он спас меня, но за этим скрывалась не просто благодарность.

За всем случившемся пряталась недосказанность. Слова, повисшие в воздухе, которые мы так и не произнесли друг другу.

– Лидия, этот суд… просто формальность? – напрямую спросила я, когда первокровная в очередной раз пришла навестить меня.

Берроуз намекнул, что Верховные хотят избавиться от Калеба, и, видимо, у них наконец-то появилась видимая причина.

Девушка подняла на меня голубые глаза и отрицательно покачала головой.

– Ему выдвинули обвинение в сокрытии информации, что привело к тому, что твоя жизнь подверглась опасности. Калеб не должен был скрывать, что ты делала в доме Улиса, ему требовалось сразу сообщить о таком Верховным. Ну, во всяком случае, они в этом убеждены.

Воздух сорвался с губ, превращаясь в обречённый стон.

– Юрий сообщил мне информацию, что в доме Улиса будут те, кто причастен к исчезновению детей. Почему ИКВИ не судят, это ведь Берроуз…

– Всех причастных допросят. Они соберут всю информацию, но вряд ли это как-то поможет, – вздохнула брюнетка, отводя взгляд в сторону.

– Что… они с ним сделают?

Когда Лидия взглянула на меня, ей не требовалось отвечать, я прочитала всё на лице: в тоске в глазах, в поджатых губах и в морщинах меж бровей.

Верховные убьют его.

– Это невозможно! За что?!

– По большей части потому, что он доставляет слишком много проблем. А ещё, – первокровная прикусила губу и задумалась на мгновение, – потому что Астория почти доделала препарат и Калеб последнее препятствие на пути к его получению.

Опять это чёртов препарат!

– Они не могут убить его…

– Могут, – губы Лидии растянулись в грустной улыбке.

Они… его семья будто сдалась. Никто не пытался бороться или пытаться найти выход. От злости я сжала руки в кулаки. Мне не нужно искать виноватых в том, что произошло, но так хотелось переложить груз ответственности.

Грудная клетка сжалась так, будто кто-то схватил сердце ледяными пальцами. Я не могла больше молчать, не могла сидеть и слушать, как все вокруг просто принимают это. Как они хоронят его ещё до приговора. Как делают вид, что ничего нельзя изменить.

– Они не имеют права! Он… он спас меня, чёрт возьми!

Слёзы резанули, но я смахнула их дрожащими пальцами, не в силах терпеть больше этой обречённой тишины, в которой все принимают это как данность.

– Почему никто ничего не делает?! Почему все смотрят, как его собираются казнить, и молчат?! – голос срывался на отчаянный крик. – Это не справедливость, это расправа!

Лидия отвела взгляд, а я подалась вперёд, стиснув простыню так сильно, что ногти впились в ткань.

– Я не позволю им! Не позволю так просто вычеркнуть его из жизни, как будто он ничто! – всхлип вырвался вместе с воздухом.

– Каяна, – первокровная поднялась и подошла ближе, накрывая мою руку своей. Она пристально посмотрела в глаза, и я увидела в них сочувствие. – Он запретил нам вмешиваться. Сказал, что уже всё решил…

Всё, что я чувствовала, – это глухой ужас и панику, облачённую в злость. Я не переживу, если он уйдёт. Не после всего…

– Клыкастый идиот! Что он там решил?!

Смятение сменилось злостью. Он… сдался? После того, как я ушла… он надумал себе, что не нужен мне? Калеб решил, что без него мне будет лучше. Очевидно, что после того, что я наговорила, ему стало проще перестать бороться…

Почему я не позвонила ему сразу, как ушла от Логана?! Почему поддалась глупым эмоциям и промолчала, когда надо было говорить.

– Лиди, я не позволю ему уйти, ясно?

Первокровная неуверенно кивнула. Вряд ли мои слова оказали на неё хоть какое-то влияние.

– Каяна… послушай. Разговор с Верховными ни на что не повлияет…

– Лидия! Ты поможешь мне или нет?!

– Что ты собираешься сделать? – мягко спросила она, словно разговаривала с ребёнком, которого охватил протест в вопросе, который для всех казался очевидным.

– Мне нужен список всех Верховных и информация о том, где я могу встретиться с ними. Их пятеро? Понадобится твоя помощь, но я уверена, что у нас получится донести до них мою мысль.

– Я поговорю с отцом и могу встретиться с Дианой – служительницей Ваара…

– Я видела его в первый раз… когда была в храме? Когда Калеб только укусил меня? Тот старик…

– Нет, наш отец ещё не постарел настолько, чтобы его можно было назвать стариком. Скорее всего, там был жрец Сирка. Отец не присутствовал на ритуале.

Лидия поднялась, но я схватила её за руку, останавливая.

– Ты встретишься с Дианой и своим отцом, а мне останутся служители Мивеи, Аркхи и Касеи. Узнаешь, как я могу с ними поговорить? Пожалуйста…

Девушка поджала губы и кивнула, но чуть позже добавила:

– Проблемы могут возникнуть с Риэлем. Он Верховный богини Мивеи. Тот ещё засранец…

Мивея – богиня времени. Как нельзя кстати в голове возник образ тех часов, которые я нашла у Лидии в тумбочке. А ещё то, как она не хотела говорить про того, с кем встречалась.

– Это… Риэль?!

Глаза первокровной забегали, казалось, я поймала её за чем-то неприличным. Я совершенно точно попала в самую цель.

– Почему ты не можешь поговорить с ним, если вы близки? – непонимающе поинтересовалась я.

На лице Лидии скользнула боль, которая ощущалась почти физической.

– Мы не встречаемся, Каяна. Он ненавидит меня, а ещё он первый, кто выдвинул обвинения против Калеба.

– Это что… месть?

– Это не месть. Скорее желание уничтожить меня. Извини, но я не могу пойти к нему. И ты будь осторожна, потому что… он хуже… всех.

Я видела, с каким выражением она говорила, борясь с внутренним страхом, а потому не стала спорить. Если у Лидии есть сомнения насчёт того, что у неё получится переубедить Риэля, то ничего страшного. Сама справлюсь.

Уверена, что каким бы он говнюком не был, у него нет весомых причин, чтобы отказать мне хотя бы в разговоре. К тому же… вряд ли служитель Мивеи больший говнюк, чем Калеб…

При мыслях о нём я обречённо откинулась на подушку. Лидия ушла, попрощавшись, а я погрузилась в мысли.

Связь не отзывалась. Вообще. То, чего я так долго хотела, наконец-то произошло, но не принесло желаемого счастья. Из меня словно выдрали кусок плоти. Я физически лишилась того, к чему успела привыкнуть.

Я привыкла ощущать Калеба в своей голове, привыкла к его эмоциям, ко взгляду, прожигающему насквозь.

Стиснув зубы, я вцепилась взглядом в потолок, будто он мог дать ответы. Грудь сдавило от злости и безысходности.

Этот идиот. Этот упрямый, высокомерный, вечно решающий за всех клыкастый кретин. Он сам всё придумал. Сам решил, что не нужен мне. Что будет проще отпустить. Только он не удосужился спросить, поговорить…

Позволить мне наорать на него. В конце концов, выплеснуть всю злость за молчание. Зеленоглазый заставил меня влюбиться в него и теперь готов так легко бросить. Нет уж! Не дождётся!

Я хотела увидеть его. Немедленно. Хотела влепить пощёчину и посмотреть в наглые глаза, в которых пряталось всё: страх, боль, вина. Хотела разорвать тишину между нами, заставить его слушать. Хотела кричать, рыдать, цепляться, трясти его за грудки, пока до него не дойдёт: я не отказалась от него. Я просто испугалась. Просто не справилась…

А он…

Он молчит.

Никакой связи. Ни следа. Ни отклика.

Тряхнув головой, я приказала себе не отчаиваться. Разберусь со всем и доберусь до него. Никуда он не денется. Есть нечто сильнее связи богов – это женское упорство.

Осталось только понять, как свалить из этой палаты. И смогу ли я вообще функционировать без всех этих трубок?

Каждый день мне вкалывали какие-то препараты: противовоспалительное, обезболивающее и снотворное. Нинэль, как внимательный цербер, следила за моим состоянием.

Я понимала, что женщину заботит моё здоровье, но тихо ненавидела её за то, что каждый раз, когда я спрашивала о Калебе, она вкалывала мне морфин.

Поэтому я приняла противоположную тактику и прекратила любые расспросы, интересуясь исключительно своим состоянием, чтобы понять, насколько я смогу хотя бы самостоятельно выйти из палаты.

– Как мои показатели? – спросила я, когда Нинэль в очередной раз вошла в палату с планшетом и холодным профессиональным выражением лица. – Я хочу понять, когда смогу вставать.

Женщина даже не подняла взгляд, что-то пролистывая в файле.

– Температура в пределах нормы. Давление чуть занижено, но не критично. Гемоглобин поднялся, лейкоциты стабилизируются. – Она щёлкнула по экрану. – Заживление идёт, но не в том темпе, на который мы рассчитывали.

– Потому что я донор, но без связи с первокровным, – озвучила мысли вслух.

Нинэль кивнула и наконец посмотрела на меня, оценивая.

– Верно. Без подпитки от него регенерация замедлилась. Но даже в этом состоянии твой организм восстанавливается быстрее, чем у обычного человека. Думаю, к концу недели ты сможешь уверенно передвигаться, но пока – короткие прогулки по палате и только под присмотром.

Я чуть приподнялась на локтях, и резкая боль тут же отозвалась под рёбрами.

– Что насчёт трубок? – кивнула я в сторону руки, подсоединённой к капельнице. – Я могу без них?

Нинэль помедлила, переводя взгляд от планшета к моему лицу.

– Пока нет. Капельницы нужны, чтобы поддерживать баланс. Ты потеряла слишком много крови, а препараты позволяют избежать осложнений. Снимем их максимум через три дня. При условии, что ты не будешь снова устраивать истерики и разрывать швы.

Я промолчала, глядя в потолок. Три дня, чтобы набраться сил. Три дня, чтобы придумать, как добраться до Верховных.

– А потом? – хрипло выдохнула я. – Смогу ходить?

– Да, – безэмоционально подтвердила она. – Но ты всё равно останешься под наблюдением. И нет, Каяна, – добавила она, предугадывая мой следующий вопрос, – из центра тебя никто не выпустит. Даже не надейся.

Я отвернулась, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. Не выпустят… Посмотрим.

Спустя три дня, как и сказала Нинэль, меня освободили от трубок и позволили немного пройтись по палате. Боль отзывалась, но я не подавала виду. Не хватало, чтобы мне опять что-нибудь вкололи.

Медсёстры находились рядом на случай, если мне понадобится помощь, но я отказалась от поддержки, медленными шагами преодолевая расстояние до туалета. Всё это время у меня стоял катетер с мочеприёмником, и ощутить хотя бы такие радости человеческой жизни оказалось непривычно.

Днём, как обычно, пришёл папа. Я уже знала, что Верховные выделили ему номер в гостинице неподалёку от медицинского центра. Мне не хотелось его расстраивать, но я должна быть честной, а потому начала разговор первой.

– Пап, послушай. Не знаю, что тебе рассказали служители, но Калеб не виноват. Ситуация куда сложнее, чем кажется. Если и нужно кого-то винить, то меня. Это я влезла туда, куда не следовало, а Калеб всё это время пытался меня отгородить… В общем, у тебя нет причин ненавидеть его… Может, и есть, ты ведь мой отец, но я клянусь, что он не сделал мне ничего плохого.

– Кая… – папа тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. – Это я виноват… Если бы я уделил тебе достаточно внимания тогда, когда Логан пропал…

При упоминании имени я поморщилась. Слишком живыми были воспоминания, которые я не могла просто забыть.

– Мне нужно было быть рядом, но я не знал, как поддержать тебя… А потом эта новость о том, что ты избранная богов. Я думал, что это поможет, ну… отвлечься хотя бы… Ты ведь так страдала.

Я смотрела на него: на уставшее лицо, на седину, которой стало больше, чем было в нашу последнюю встречу… И вся злость, которую я яростно копила в груди, казалась теперь чужой, выгоревшей. Она больше не жгла изнутри.

– Я давно перестала на тебя злиться, – тихо сказала я, отводя взгляд в сторону окна. – Когда я узнала, что стала донором, мне казалось, что весь мир рухнул. И ты не просто не был рядом… ты даже не попытался узнать, что значит жить с этим ярлыком. Ты подписал бумаги, не прочитав, во что втягиваешь дочь. Я злилась, пап. Очень. Потому что казалось, что тебя не волнует, что со мной происходит.

Он опустил голову, прижимая пальцы к вискам и молчал. Но я знала, что несмотря на тяжесть слов, он всё-таки слушает.

– Понимаю, почему ты так поступил. Ты просто хотел хоть какой-то гарантии, что со мной всё будет нормально… Но жизнь не работает по договору. – Я сглотнула, чувствуя, как внутри что-то сворачивается в тугой узел. – Просто тогда мне хотелось, чтобы ты попытался понять. Увидел, как мне страшно, как больно.

– Прости меня… – хрипло выдохнул он, смахивая с уголков глаз влагу, боясь, что я увижу его слабость.

– И ты меня прости. Я была так зла и наговорила тебе всякого… Но ты должен услышать меня сейчас, – набрав в лёгкие побольше воздуха, я посмотрела прямо ему в глаза. – Я люблю Калеба.

Признание получилось неуверенным, хриплым, сказанным чужим голосом. Потому что эти слова должны принадлежать моему клыкастому проклятью. Ему первому я должна была сказать об этом… чтобы вбить в упрямую голову, что я не готова отпускать. Никогда.

– Сначала я его ненавидела, – продолжила я, чувствуя, как грудь стягивается болью. – Он был холодным, резким, свысока смотрел на меня, как на кусок мяса… как на корм. И мне было противно, больно, унизительно. Я не могла принять, что моя жизнь теперь принадлежит кому-то. Что я больше не человек, а функция. Я злилась на него, злилась на всех. Не хотела видеть в нём ничего, кроме чудовища.

Перед глазами всплывали воспоминания: его ледяной голос, цепкие пальцы на моём запястье, долгие молчаливые взгляды, от которых под кожей начинала кипеть сначала злость, а после желание.

– И я понимаю, что влюбиться в того, кто должен пить твою кровь – это ненормально. Это абсурд. Но это случилось не как вспышка, а как импульс. Первый едва ощутимый толчок, второй уже слишком сильный, чтобы сопротивляться.

Папа понимающе улыбнулся, покачав головой.

– Если это твой выбор, – буквально выдохнул он, принимая сказанное с лёгкой грустью.

Мысли больше не были мыслями, я признала то, что не хочу существовать без Калеба. Осталось убедить его в том же…