…У нумизмата бывают беспокойные минуты: что это — стертая от долголетних прикосновений драгоценная монета или просто кругляшок бронзы, никеля, железа? А может, даже пуговица, плоский камешек, обтертый морским прибоем? Все стерлось, сгладилось — ни букв, ни цифр. И только после особых обследований вдруг ясно — она!

Так случается и с образными выражениями. Когда-то они блестели, поражали верностью, тонкостью наблюдения, но от частого употребления — устного и письменного — стерлась их первоначальная выпуклость, и они перешли в разряд просто «кругляшек», то есть словесных штампов, которые, как известно, авторы или ораторы пускают в ход не думая, даже, пожалуй, без всякой надежды выразить свою речь ярче. И в самом деле, и слушатели, и читатели никак не воспринимают штамп — он проскакивает мимо их внимания.

И как жаль этих «отгулявших свое», состарившихся образных выражений!

Если бы был устроен конкурс на лучшее образное выражение, живущее сейчас в богадельне штампов, то я выдвинул бы только одно, на мой взгляд, самое великолепное по выразительности:

«Он не оставил от города камня на камне».

Сотни, тысячи раз мы читали в статьях, слышали в речах докладчиков: «…от его доводов он не оставил камня на камне» или «…пришлось все переделывать — не осталось камня на камне» и т. д. и т. п.

Мы слушаем, читаем это и… ничего не видим. Умом мы понимаем, что речь, видимо, идет о какой-то переделке, преобразовании, но никакой картины за этими словами не возникает.

Но остановитесь, вслушайтесь в эти мрачные слова очевидца, оставшиеся нам от «подвигов» древних полководцев: «Он не оставил от города камня на камне!»

Ведь это предел разрушения! Камень не лежит на камне, то есть каменные постройки, весь город разъят, расчленен на самые мелкие части — на отдельные камни, которые лежат не друг на друге, а врозь. В таком «городе» не может быть ни людей, ни животных, ни птиц — никакой жизни…

Очевидец, который принес печальную весть о разрушении города, вполне мог сказать только это: «Камень не лежит на камне», и сразу — отчетливо, ярко, ощутимо — возникла бы картина мертвого города.

Или вот две фразы, встретившиеся в одной книге:

«Она окинула его беглым взглядом».

«Она не осталась в долгу и в свою очередь бросила в него снежком».

И то и другое — штампы. Но разные. У первого штампа было хорошее художественное прошлое. В самом деле: «беглый взгляд» и точно и картинно говорил о взгляде незадерживающемся, невнимательном, несколько небрежном. От частого же употребления этого выражения (общая судьба штампа) мы уже не слышим его первоначальной образной сущности.

Второй штамп и в прошлом, в дни своего рождения, был плох. Тут жеманная претензия на остроумие, ибо «долг» и «очередь» стоят в предполагаемых, незримых (понимай — иронических!) кавычках. Об образности здесь, конечно, нет и речи.

* * *

Если б нашелся человек, который стал бы коллекционировать литературные штампы, то ему пришлось бы иметь дело не только с бумагой и чернилами, но и с некой тарой, нужной для хранения чего-то материального. Случается, что штамп приобретает реальную оболочку.

В начале тридцатых годов образы кулака, середняка и бедняка были так заштампованы в литературе, в том числе и в драматургии, что одна крупная костюмерная мастерская, учитывая тогдашние запросы театров и клубных сцен, публиковала объявление, в котором среди всяких наборов париков и грима значилось:

«Борода кулака — 2 руб. 07 коп.

Борода середняка — 1 руб. 66 коп.

Борода бедняка — 91 коп.».

Так вот тогда и чудилось: стоят вдоль дороги, напялив за два рубля семь копеек бороду, кулаки; подальше, потупив очи, — середняки; бедняки же плетутся прямо за автором, пощипывая на ходу свои жидкие, дешевенькие бороденки. И автору — любителю протоптанных дорог — не думая, не мучаясь, оставалось только приглядеть парочку-другую героев посимпатичней. И будет еще роман о колхозе. И такие романы подчас бывали…