Сколько прекрасных вещей написано этим литературным приемом! «Капитанская дочка», «Тамань», «Очарованный странник», «Дом с мезонином», «Моя жизнь», «Ариадна», «Шампанское», «Человек в футляре»…

И «рассказ от первого лица» привлекает многих литераторов. Еще бы! Во-первых, всякие «я пришел», «я увидел», «я встретил» и т. д. придают повествованию невольную достоверность. Это уже, так сказать, не «сочинение», а сама жизнь — ведь сам очевидец, сам участник рассказывает!

А во-вторых, очень легко написать. Рассказывай, не мудрствуя лукаво, — вот и все! Ведь рассказывает не литератор («рассказ художника», «рассказ провинциала», «рассказ садовника», «рассказ ямщика» и т. д. — такие подзаголовки, например, у Чехова), поэтому если что и «не так», то не только это простится читателем, но и будет естественным! Не может, скажем, садовник или ямщик входить во всякие там литературные тонкости, нет, он рассказывает как умеет!..

Так или примерно так рассуждают молодые литераторы, приступая к «рассказу от первого лица». И… ничего не получается.

Да, достоверность есть — «я увидел», «я встретил» какое-то время радуют автора, но тут бросается в глаза другое: такая простота, такая бесцветность повествования, что у молодого литератора, если природа не обделила его чутьем, опускаются руки. Ведь это черт знает что! Какая-то мякина! «Просто-то оно просто, — думает он, — но то, о чем рассказывает мое «первое лицо», не видишь, не чувствуешь. Да еще у этого «лица» дурацкая присказка: «Рассказываю, братцы, как умею, — не обессудьте!» Нет, это не искусство, не литература!»

Так оно на самом деле и есть — не искусство, не литература.

Почему же?

Да потому, что любое классическое произведение «от первого лица», любой подзаголовок, где говорится, что это «рассказ садовника», «рассказ охотника» и так далее, всегда имеет чисто условное значение, ибо всегда тут выступает не «садовник» и не «охотник», а художник слова со всеми присущими ему изобразительными средствами.

Правда, в таком повествовании могут фигурировать какие-то лексические особенности рассказчика (встречающиеся, например у Лескова, реже — у Чехова), может быть какое-то своеобразие в передаче им психологии персонажей, в описании обстановки и т. д., но сила изобразительности, живописности, проникновенности всегда тут — полнокровная, настоящая сила, свойственная истинному художнику слова.

(Из сотни примеров вспомним один из «Дома с мезонином»: «…Во время грозы весь дом дрожал… и было немножко страшно, особенно ночью, когда все десять больших окон вдруг освещались молнией».)

Для чего же тогда эта условность: «рассказ такого-то человека»? Вспомним прежнее «во-первых» — для создания истинности, достоверности рассказываемого. И, во-вторых, как мы сейчас говорили, — иногда для своеобразного колорита повествования (например, «Очарованный странник» Н. Лескова).

Если же не подумать об этом, если простодушно перепоручить «садовнику», «охотнику», «художнику», «провинциалу» и несть им числа что-то рассказывать, то хотя и будет извиняющая присказка: «не обессудьте, братцы, — рассказываю как умею», — то это не извинит, не спасет — читатель обессудит…