…Среди сеанса вдруг в публике началось волнение. Нет, не потому, что драма, страсти… На экране появилась какая-то плачущая молодая женщина, и в зале раздались голоса:

— Чего это она? О чем это она?

Свет не без добрых людей — из передних рядов кто-то догадливый помог:

— Как о чем? — громко сказал он. — Она узнала, что подводная лодка не может всплыть. А у дамочки там кто-то остался.

— Кто остался?

— Да будто жених, не то брат…

— Какой жених?

— Да сама-то она кто?

Но на этот вопрос и сам благодетель из передних рядов не мог ответить.

И вот плачущая женщина уже исчезла, на экране промелькнуло немало других кадров, когда в зале все же нашелся прозорливец, который, радуясь своей сообразительности, объявил во всеуслышание:

— Так ведь это та девушка, которая, помните, в начале картины прошлась с моряком по аллейке приморского сада и сказала ему не то «да, буду», не то «нет, не буду»… А вот теперь она об этом моряке горевала.

Но на этом испытание зрителей на памятливость не кончилось: через несколько кадров на экране вдруг затуманилась какая-то старушка. Сидела-сидела и пригорюнилась…

Никто из зрителей уже не допытывался: «Кто это?» и «Зачем это?» Тут уж и благодетель и прозорливец были бессильны. Только после сеанса, заглянув в рекламный проспект фильма, мы узнали, что эта загрустившая старушка — мама той женщины, которая прошла с моряком по аллейке…

Говорят, что третья степень беспорядка — это пожар в сумасшедшем доме во время наводнения. Здесь же была третья степень неощутимости, бесцветности персонажа — этой старушки — как художественного образа.

В самом деле, если моряк был показан в своих взаимоотношениях с девушкой только на краткий миг прогулки в приморском саду, а сама девушка была для зрителей уже как бы тенью моряка, то как же мы, зрители, могли воспринять мать этой девушки? Мать тени? Ведь это было уже нечто мистическое!.. Привидение бесплотно, но отражение приведения в зеркале, согласитесь, еще бесплотнее! На весах искусства такой образ равняется величине меньшей, чем ноль.

* * *

А вместе с тем, как порой бездумно, беззаботно мы к этому относимся. Мы забываем, что условная, бесплотная фигура, некий Икс, не способна вызвать у зрителя, у читателя сопереживание. Икса может озарить сияющее счастье или, наоборот, на него падает черная тень неудачи — эти события с анонимными героями пройдут мимо нас, не вызовут сочувствия, хотя мы, может быть, и хотели бы это сделать.

Во время войны часто печатали списки людей, награжденных орденами. И хотя здесь, несомненно, были все достойны внимания и уважения, но в длинном списке вдруг ослепительным светом загорелась только одна, только единственная фамилия, скажем, какого-то Красильщикова Федора Федоровича. Почему? Да потому, что это не «какой-то», а Федька Красильщиков! Друг! Школьный еще товарищ…

И происходило чудо. При чтении! «Иванов», «Петров», «Сергеев», «Николаев» — за чёрными типографскими буковками ровно ничего не возникало. А как только доходило до «Красильщиков Федор Федорович», тотчас будто живой, родной человек входил в комнату. И мы к нему: «Федор! Ну, поздравляю!..»