Вы посмотрите на страницы этой рукописи! Абзац — тире, абзац — тире, и так страница за страницей идет прямая речь, идут «разговоры». Но что это дает? Характеризует говорящих? Передает их мысли, чувства? Объясняет события? Двигает сюжет? Развивает тему?

Увы, нет… В бытовом отношении — это, может быть, нормальный разговор, но в литературном — болтовня.

Одна девушка, учащаяся на стенографических курсах, решила для практики записать разговор отца, матери и старшей сестры за полдня, с момента возвращения их с работы.

Что же получилось?

Во-первых, очень много: за пять часов ее родители и сестра — отнюдь не отличавшиеся разговорчивостью — «наговорили» две толстые тетради. Во-вторых, никакого содержания, ничего характерного, присущего именно этим людям, именно их жизни в записанном почти не оказалось — все было заполнено обиходными словами, важными, нужными в быту, но совершенно пустыми, не интересными для постороннего глаза и слуха.

Всякие такие выражения, как «закрой форточку», «где-то наш консервный нож?», «видела сегодня Марью Степановну», «дождь, кажется, прошел», «что у нас к чаю?» и т. д. и т. п., ничего не давали воображению, никак не аттестовали ни говоривших, ни прожитый ими день, то есть не представляли никакой литературной ценности.

Ну, конечно, за некоторыми исключениями. Например, отец сказал: «Надо было бы промолчать, сдипломатничать, а я не мог, не утерпел…» И еще две-три реплики, как-то отражающие характер говорящего.

Так и в этой рукописи. Герои говорят много, охотно, со стенографической щедростью, но… зря, ибо их словопрения, за редким исключением, тоже не несут никаких изобразительных функций.

Вспомним сцену из «Мужиков» Чехова. Больной, без денег, ресторанный лакей Николай Чикильдеев с семьей приехал из Москвы в деревню. «…Дома и хворать легче и жить дешевле; и недаром говорится: дома стены помогают». Но дома, в деревне, Чикильдеев встречает страшную нищету, дикость, убожество.

«Печь покосилась, бревна в стенах лежали криво, и казалось, что изба сию минуту развалится. В переднем углу, возле иконы, были наклеены бутылочные ярлыки и обрывки газетной бумаги — это вместо картин. Бедность, бедность! Из взрослых никого не было дома. Все жали. На печи сидела девочка лет восьми, белоголовая, немытая, равнодушная; она даже не взглянула на вошедших. Внизу терлась о рогач белая кошка».

К этим бутылочным ярлыкам вместо картин, к этой немытой равнодушной девочке автор присоединяет великолепный по выражению диалог:

«…Внизу терлась о рогач белая кошка.

— Кис-кис! — поманила ее Саша. — Кис!

— Она у нас не слышит, — сказала девочка. — Оглохла.

— Отчего?

— Так, побили.

Николай и Ольга с первого взгляда поняли, какая тут жизнь…»

И читатели, конечно, тоже поняли: все убого, неприглядно, и как решающее завершение картины дикой, несчастной жизни — диалог двух девочек о кошке, которую так прибили, что она оглохла. Этот диалог превосходен: он краток, выразителен, и при будничности, обиходности его он целеустремлен, то есть убедительно «работает» на тему сцены (дикая, несчастная жизнь). Однако для литераторов, прибегающих к болтливому, многословному диалогу, такой разговор девочек, вероятно, показался бы недостаточным. И можно представить, как сделали бы это они. Например:

«— Здравствуй, девочка! — сказала бы тогда Саша.

— Здрасст…

— Как тебя зовут?

— Мотя. А тебя?

— Саша.

— Сколько тебе лет?

— Восемь.

— В школу ходишь?

— Не… А ты?

— А я хожу… А где твои папа и мама? — спросила бы тогда Саша.

— Известно где — в поле…

— Что же они там делают?

— Известно что… Жнут…»

И так далее. Возможно, что до главного — до глухой кошки — речь бы и не дошла, а если бы и дошла, то эта важная для характеристики обстановки подробность потонула бы в мусоре ненужных слов или таких слов, которые уместнее, экономнее было бы дать не в диалоге, а в авторском описании, что, кстати, и сделано в «Мужиках»: о возрасте девочки, о том, где ее родители, мы узнаем из описания.