…Сказав какую-нибудь, часто посредственную, остроту, N победоносно оглядывает окружающих, словно спрашивая: «Ну, как?» Так же он играет в волейбол. Игрок, удачно погасивший мяч, обычно смотрит в землю или делает вид, что поправляет сетку, тапочки. Нет, N и тут устраивает праздник своему копеечному тщеславию — старательно ловит все взгляды: «Видали, какой я?»

Он ищет любой случай. Он хвалится новым костюмом, местом в театре, хвалится своим начальником, хвалится видом из окна, снегом перед окном… Прежде чем дать собаке кость, N долго мусолит ее в руках, показывает окружающим, ласково называя кость «вкусной косточкой». Он радуется не за собаку, которой достанется эта кость, а за себя, что он такой добрый, такой щедрый, такой необыкновенный…

И вот, представьте, что этого человека повышают по службе или дают ему какую-нибудь похвальную грамоту, и он вдруг… молчит. Не ходит, не рассказывает, не показывает.

Может ли это быть? Позволит ли его натура усидеть ему на месте?

Нет, это, конечно, выглядело бы противоестественно. А в искусстве, к сожалению, можно встретиться с авторским произволом, когда художником руководит не правдивость, естественность образа, а какие-то другие соображения. Пренебрежение же природой характера всегда приводит к фальши.

Несколько лет назад демонстрировался австрийский фильм «Я и моя жена». Главный герой («Я») был показан как человек строгих, пуританских правил, с характером замкнутым, необщительным, даже мрачным. На протяжении почти всего фильма мы видели его в роли неумолимого семейного деспота.

В конце же фильма, под влиянием разных событий, он «перестраивается» — становится добрее, снисходительнее к семье, к окружающим. Но как режиссер это показал? Если бы он исходил из природы характера героя, то достаточно было бы этому неулыбе вдруг улыбнуться, позволить домочадцам то, что раньше запрещал, то есть «перестроиться» в духе своего характера.

Куда там! Режиссера почему-то соблазнила возможность резкого, противоестественного сдвига: на протяжении ⁹/₁₀ фильма фигурировал мрачный деспот, и вдруг на последних кадрах он становится балаганным паяцем. В сумасшедшем ритме этот паяц выплясывает какой-то идиотский танец, выкатывает глаза, разражается безумным хохотом и т. д. Становится просто неудобно за артиста.

В результате фильм испорчен. Только одно утешение — еще раз подтвердилось старое положение: никаких «вдруг», чуждых духу характера героя, не бывает. Как река: она может выйти из берегов, но не из русла.