Говорят, что истинное искусство — общедоступно: каждый и всякий, поймет и оценит его.

Да, конечно, однако не в равном объеме поймет, в неравном объеме оценит. Степень восприимчивости, душевной тонкости, степень жизненного опыта, несомненно, скажутся тут. И получится, что в одном и том же предмете искусства один поймет и оценит только какую-то часть, другой — более значительную часть, третий — еще большую и так далее.

Следовательно, можно ли говорить о простой и легкой общедоступности? Равной для всех общедоступности?

Можно проследить на примере. Пятнадцатилетний мальчик, читающий, скажем, сцену скачек в «Анне Карениной», поймет и оценит перипетии самих скачек: одна лошадь вырвалась вперед, другая отстала, Фру-Фру падает, рыжий жеребец Махотина обгоняет ее…

Через десять лет тот же читатель той же сцены, помимо картины скачек, почувствует еще смятение, беспокойство Анны. Еще через десять лет — тридцатипятилетний человек — на тех же страницах, кроме скачек и Анны, найдет, примет к сердцу ревность и страдания Каренина. И так далее…

И кто знает, может, все очарование упомянутого эпизода на скаковом поле (да и всего романа), весь художественный объем его будет по-настоящему понят и оценен в еще более зрелые годы.

Речь идет не только о возрасте — то есть о ступенях жизненного опыта, но и о ступенях душевной восприимчивости читателя. Ведь встречаются люди, которые и в сорок лет ничего, кроме лошадей — опережающих и отстающих, — не увидят в приведенном эпизоде. Есть забытое изречение: «Habent sua fata libelli pro capite lectoris» («Книги имеют свои судьбы в зависимости от головы читателя»).

Если так, если искусство не всем и каждому открывается в полном объеме, то есть ли разница между истинным искусством и искусством неистинным — формалистическим, абстрактным и т. д.?

Да, конечно! Первое — истинное — хотя и в неравной мере, но понимается, ценится каждым; второе — в равной мере — никем! (Если, конечно, не считать всевозможных самоутешительных и самоусладительных утверждений «знатоков» в обратном.)