Тот день в Туле был солнечный, ветреный. Пыль, как длинные призрачные поезда, летела по поперечным улицам. Переходя перекресток, Чистяков зажмуривался и, придерживая пилотку, торопился скорее вступить под защиту домов и заборов. Кварталы были короткие, и впереди по новому перекрестку опять мчалась пыль.

— Товарищ военный, помогите! — услышал он вдруг женский голос.

Справа, у подъезда двухэтажного деревянного дома, стоял спиной к Чистякову худенький, лет четырнадцати мальчик в черной сатиновой рубашке и с кнутом за поясом. Он безуспешно дергал на себя полукружье от круглого, красного дерева стола. Но что-то мешало. Чистяков, подходя, улыбнулся: у стола было десять или двадцать — целый лес! — ножек. Он такого еще не встречал. И на каждой ножке латунное колесико. Двадцать колес, а ехать не может!.. Он стал искать глазами, кто звал его.

По ту сторону стола, в полутьме подъезда, он увидел раскрасневшиеся лица двух женщин — обе рослые, светлоглазые, похожие друг на друга. Видимо, сестры. По взгляду старшей, по взгляду, в котором как бы еще держались слова «военный, помогите!», он догадался, что звала его она.

Мешала одна из ножек. Чистяков освободил ее, и стол, тремя всеми своими латунными колесиками, легко выкатился на тротуар. Чистяков помог мальчику-возчику положить стол на подводу, услышал за спиной много раз сказанное «большое спасибо», обернувшись, откозырял, поклонился и пошел дальше.

Но подвода, сопровождаемая старшей сестрой, поехала в ту же сторону, куда пошел Чистяков, и наступили те неловкие минуты, когда люди почему-то, распрощавшись, продолжают идти хотя не вместе, но в одном направлении.

— Оказывается, нам по дороге! — сказал Чистяков то, что в этом случае говорят.

— Да, — ответила женщина.

Говорить было не о чем, и неловкость увеличилась. Чистяков хотел рассмотреть попутчицу, но так как оба молчали, то неудобно было это делать. Но вот подвода подъехала к перекрестку — рыжую гриву лошади отнесло влево, ударила пыль.

— Держите шляпу! — крикнул Чистяков, зажмуриваясь и хватаясь за пилотку.

Тут, в серой несущейся мути, говорить не надо было, и он, полуоткрыв глаза, стал смотреть на спутницу. Есть женщины, которые так же ходят, как и едят: сдержанно, аккуратно, маленькими кусочками-шагами. Она шла, наклонив вправо, под ветер, голову, двумя пальцами придерживая соломенную шляпку, внизу которой чуть шевелились от ветра светлые, крутые локоны. Чистякову хотелось, чтобы она двигалась скорее — скорее миновать перекресток, — но женщина шла не торопясь, вероятно, так же ровно и стройно, как она шла до перекрестка, когда он не решался на нее смотреть.

Дура лошадь почему-то остановилась среди пыли, и Чистяков поспешил к мальчику, который тщетно нашлепывал ее вожжами, и, взяв под уздцы, стал понукать рыжегривую идти вперед. Женщина, не останавливаясь, все той же мерной походкой прошла перекресток и теперь, под защитой зеленого забора, опустив руку от шляпы и оборотясь лицом, ждала подводу.

Она улыбалась, и Чистяков увидел, какое хорошее, милое, хотя не очень красивое, лицо у нее. «Ей за тридцать», — подумал он, впервые видя ее открыто, как-то всю сразу. Пока возился с подводой, он успел пересчитать ножки стола, и теперь было о чем заговорить с женщиной.

— Да у стола-то, — сказал он, улыбаясь, — только восемь ножек! А мне, знаете, вначале показалось, что небольшая роща!

Женщина рассмеялась, и Чистяков, ободренный этим, подходя, спросил:

— А почему только половина стола?

Тема была найдена, и они, идя рядом, заговорили о столе… Оказывается, когда год назад младшая сестра («которую вы видели») выходила замуж, мать на первое время отдала молодоженам от раздвижного круглого стола эту половину. Сейчас время тоже военное, но сестра с мужем уже раздобыли себе обеденный стол, и вот теперь эту половину можно взять обратно.

— А мама соскучилась, — добавила она, — как-то нехорошо: неполный стол…

Как все это прекрасно и покойно звучало: молодожены, обеденный стол, мама соскучилась!.. Чистяков посмотрел на носки своих сапог, измазанных в глине, и вспомнил, что в трех верстах от Тулы стоят палатки, а в них дощатые, на козлах, столы… Но ему хотелось говорить не о тех столах, а об этом, лакированном, восьминожном. И не потому, что он покойный, мирный…

— Ну, вот и приехали, — сказала женщина. — Митя, стой!

Сейчас неудобно было раскланяться и уйти. Чистяков подошел к подводе и сказал ворчливо:

— Ну, я помогу, а то опять он застрянет.

После солнца в комнатах казалось темно, и первое, что увидел Чистяков, — под белой скатертью вторая половина этого стола. Какая-то чернобровая старушка приподняла скатерть с прямой стороны стола, и Чистяков понял, что надо делать. Отстранив Митю, который путался в своем длинном кнуте, он быстро подкатил привезенную часть к приподнятой скатерти и, заметив пазы в верхней доске, ловко всунул туда шипы, которые торчали на его половине. Пристукнув по доске и покачав стол — крепко ли? — от отошел.

— Как ловко, милый, у вас это получилось! — сказала старушка. — Видны мужские руки…

Светло, умиротворенно улыбаясь, она потянула скатерть, застелила и вновь прибывшую половину. Большой, круглый, под скатертью стол появился в комнате.

— Я же офицер ведь саперный, — сказал Чистяков, не зная, чему улыбаясь, — а при постройке деревянных мостов эти пазы и шипы — обычное дело…

Ну, теперь уже окончательно надо было уходить, все сделано. Он чувствовал, что где-то за спиной, в другой комнате, его уличная спутница расплатилась с мальчиком, и тот, постегивая кнутом по полу, ушел. Вот и он, помощник, должен за ним следом…

— Большое вам спасибо! — сказал она, входя в комнату и снимая синий жакет и шляпу. — Я прямо не знаю, как вас отблагодарить. — Она стояла перед ним, поправляя двумя руками светлые волосы. — Ну, посидите, что ли, с нами немножко. — И улыбка та же, что у забора, когда среди пыли стала лошадь. — Впрочем, для вас это радость относительная! — проговорила она быстро. — А, вот что! Давайте на целом столе попьем чаю.