— Да что вы говорите! Неужели только булочные! — воскликнул Григорий, смотря на седые усики собеседника, которые топорщились от возбуждения. — А остальные профессии? А остальная жизнь?
— Отменить! Как во время войны: был бухгалтер, артист, тракторист, токарь, а с сегодняшнего дня — солдат! Но не солдат, а строитель дорог. Вот и все!
— Смело, — сказал Григорий, незаметно переглядываясь с Ольгой. — Очень смело!
…Столик в ресторане им попался неудачный. Одной стороной он был придвинут к стене, за двумя другими сели они, а четвертая сторона — при довольно большой длине столика — была свободной. В середине обеда к ним подошел какой-то седоусый высокий человек и, поклонившись, попросил разрешения сесть. Ну, конечно, пожалуйста! Не возражать же!..
Впрочем Григорию сейчас было все равно. Даже лучше, когда есть третий. Он уже успел сказать Ольге то, что хотел сказать. Не ожидая ее вопроса (который будет на вид, конечно, равнодушный или шутливо-беспечный), не томя ни ее, ни себя, он прямо, как только зашел разговор об Анне, рассказал о том вечере — об оркестре, об окне…
Рассказав, он сидел перед ней весь какой-то распахнутый, открытый и вместе с тем настороженный, как перед отметкой на экзамене: что же поставят?
А Ольга не знала, что сказать. Еще после письма, где говорилось о встрече с этой женщиной, она, боясь, предполагала и бо́льшее, но, оказывается, и не бо́льшее тоже горько… Он — ее Григорий — был с кем-то, ему было хорошо… Ужасно! Однако не время и не место сейчас давать волю чувству.
— Я боялась, что будет… — Ольга, склонив голову, поворачивала двумя пальцами тонкую ножку рюмки то вправо, то влево. — Только, пожалуйста, не объясняй это прежним увлечением, давнишней любовью… Это слишком красиво или возвышенно, что ли… Причина, по-моему, куда проще…
Григорий не слушал слов, он уловил главное: она — как показалось ему — отнеслась к этому просто, спокойно, по-человечески.
— Подожди, ты замечательная! — воскликнул он, порывисто вставая со стула. — Давай я тебя поцелую! Я рад, что я тебе сказал. Мне легче…
Она, испуганно улыбаясь, остановила его — они не одни, они в зале. И показала на салат, до которого он еще не дотронулся.
Нет, он не заметил, что она чувствовала, — ему кажется, что ничего не произошло… «Я рад, что сказал…» Да, обычно это не говорят, этим не обрадуешь. Значит, Григорий все же другой, не похожий. Но горечь держалась: ему с той было хорошо.
— Одно жаль, — сказала Ольга, помедлив, — что твои слова о том, что ты других женщин не видишь, не замечаешь, уже не действительны! Этих слов хватило только на полгода!
Это он услышал, и так больно, горько стало на душе: ведь после всего случившегося он и возражать Ольге вроде не должен. И это сейчас, когда она так хорошо его выслушала, так все поняла и когда она ему стала еще дороже, чем была.
— Ну, что ты! — быстро проговорил он. — Ну, что ты! Наоборот! — Голос у него срывался. — Еще больше! Еще лучше!
И он пристально, как бы стараясь объяснить всю силу своих слов, посмотрел на нее. Она отвела глаза. Но он не понял, как отвела: приняла его слова или нет.
После салата им подали бульон с пирожками. Ели бульон молча, только поглядывая друг на друга.
В это время и появился некто седоусый и высокий и попросил разрешения сесть на свободное место за их столом. Молчать втроем было еще неудобнее, и Григорий, заметив в руках незнакомца автомобильный ключ, поспешил сказать что-то о преимущественном положении человека, имеющего такой ключ. Седоусый отозвался на шутку, но добавил:
— Наш автомобиль переживает сейчас свой золотой век! Лучшее свое время. Скоро легковых машин появится в городе столько, что они будут не ездить, а тащиться… Как на Западе.
Стали обсуждать эту общеизвестную автотолчею, и Григорию за разговором было удобно наблюдать за Ольгой: да или нет? Приняла ли она его слова о любви или нет? Да и какая же, в конце концов, поставлена ему отметка за Анну? И когда заметил добрый и даже, кажется, любящий — так хотелось ему — взгляд, он просиял, задвигался… Черт возьми, из-за этого дяди на краю стола надо быть сдержанным! Даже сказать ничего такого нельзя! Но чувство требовало выхода, и Григорий бурно, радостно стал поддерживать автомобильный разговор.
— Ну и что же? — громко сказал он. — Нельзя же отказываться от автомобиля!
Но оказалось, что их сосед по столу говорил хотя и на близкую, но уже другую тему: об ужасных, страшных наших дорогах… По каким-то научным подсчетам получалось, что из четырех автозаводов, что мы строим, один приносится в жертву нашим дорогам: количество грузовиков, которые ломаются или раньше времени изнашиваются на наших прославленных колдобинах, как раз и есть то количество, что выпускает этот четвертый, жертвенный завод.
Тут-то седоусый и сказал о булочных, которые так удивили Григория.
— Если бы моя воля, — седоусый поднял палец, — я бы распорядился прекратить все занятия, все работы, все службы и всем строить дороги! Всем! Ну, кроме, конечно, булочников. Хлеб надо выпекать — не проживешь…
Услышанное, зримо представленное — все на дорогах, одни только хлебопеки заняты своим делом — показалось Григорию картиной хотя и нелепой, но удобной, веселой тем, что из-за нее можно сейчас легко, свободно переглядываться с Ольгой, такой родной, милой, близкой. Ему захотелось возразить, но тоже больше для Ольги.
— Проект ваш смелый, — усмешливо начал Григорий, — но надо подумать о себестоимости! Без этого теперь нельзя! Когда у нас осенью убирать картошку приглашали (а может быть, и теперь еще приглашают) кандидатов наук, астрономов или колоратурное сопрано, то себестоимость картошки поднималась до цены ананаса.
И посмотрел на Ольгу. По ее взгляду он понял: про ананасы она не слышала — думала о чем-то своем…
Ресторан меж тем готовился к вечерней жизни. Обеденное время кончалось, столики, которые недавно все были заняты, постепенно освобождались, и официанты заново перекрывали их. Привычно, заучено. Освободить скатерть, стряхнуть или положить новую, пятясь задом, посмотреть, ровно ли спущены края у нее. После чего вернуть на стол дружную семейку в блестящих колпачках — перец, соль, горчица. Еще раз взглянув на обновленный стол и как бы благословив его («живи дальше!»), официант идет к следующему.
Но некоторые столы перекочевывают из дневной жизни в вечернюю, не переодевшись, — это сидят какие-нибудь компании с затяжным разговором.
Таким невольно оказался и столик Григория с Ольгой. Их автомобилист, легко закусив, вскоре расплатился и ушел, вернув им свободу речи, взглядов. И они бурно заговорили. Вернее, только Григорий. Но, конечно, не тревожа уже того, о чем было сказано и прямо и косвенно и что, как казалось ему, уже как-то тихо улеглось, а заговорил о своих служебных хлопотах в К.
В другое время он не стал бы так оживленно и охотно об этом рассказывать — ведь о многом он написал уже в письмах, но теперь после всего готов был говорить, о чем угодно. Было несказанно приятно, смотря на Олю, что-то ей рассказывать, удивляться вместе с ней на удивительное, улыбаться вместе с ней на смешное… Но хотя он и не хотел беспокоить то, что уже объяснено, и то, что уже улеглось, но в ходе разговора, помимо его желания, у него были какие-то вторые глаза и уши, которые следили именно за этим: действительно улеглось? Действительно ли она его по-прежнему любит?
И они засиделись за столиком, за опустевшими чашками кофе и с массандровским портвейном на донышке бутылки. Официанты проходили мимо: был у них и такой разряд долгих посетителей — влюбленные…
Но эти оказались не очень долгими.
— Ну, пошли! — сказала Ольга, оглядывая зал и поднимаясь. — Смотри, как опустело.
— Скоро новые появятся.
Григорий как в воду смотрел. И какие новые!
Когда они спускались с лестницы, навстречу им поднимался плотный, румяный, средних лет мужчина с тяжелым подбородком. Одет он был в синий костюм со светлой полоской, что придавало ему дешево-франтоватый вид. Рядом с ним шла тоненькая женщина с миловидным, но пустеньким лицом. Завидев Ольгу, мужчина просиял, заулыбался.
— Оля… Ольга Павловна! Вот встреча!
Они остановились на ступеньках лестницы. Он представил свою спутницу, Ольга — Григория. Представленные, как обычно бывает, вежливо улыбнулись и замолчали, понимая, что они тут ни при чем.
— Оля… ты меня прости… никак «Ольга Павловна» не получается, — улыбаясь, говорил человек, которого Ольга звала Виталием Ивановичем. — Ты прекрасно выглядишь! А ведь сколько я тебя не видел! Я ведь год на Урале прожил! И до этого много еще… Ну, как ты, что ты?
Он говорил, спрашивал обычное при встрече, но было что-то такое, что не понравилось Григорию. Нет, не потому, что звал он ее на «ты» — мало ли может быть друзей, товарищей, — а какое-то самодовольство… Может быть, от этого тяжелого, как сундук, подбородка. Или не самодовольство, а какое-то право на Ольгу… И у нее тоже — не свой тон, не свой голос. И зачем она так подробно — ему казалось, что подробно — отвечает о своей жизни. Это даже невежливо: и он, Григорий, и эта тихая девица ждут, томятся, а она этого не чувствует…
— Кто это? — спросил Григорий, как только они, раскланявшись, стали дальше спускаться по лестнице.
— Это Виталий Иванович, — сказала Ольга просто, но почему-то про себя улыбаясь.
— Какой Виталий Иванович?
— Ну я тебе говорила… Я была с ним знакома. Давно…
Он вдруг вспомнил… Но сейчас было все другое. То какой-то далекий, бесплотный Икс под названием «Виталий Иванович», а то живой, с подбородком, самодовольный.
— Не только знакома… — сказал он, смотря на ковровую дорожку под ногами.
— Григорий!..
Господи, все полетело! Все — вдребезги! Так хорошо, необыкновенно было еще пять минут назад, и вот…
Все значительно, что первый раз. Чувство, которого он до этого не знал, вдруг охватило его. Икс в продолжение полугода не беспокоил, забылся, но сейчас этот стоящий на лестнице, этот в полоску!.. И обращение на «ты», и какая-то — может, показалась — ухмылка на лице, когда он прощался с Григорием…
…Домой шли пешком. Тротуары были черные, мокрые — оттепель, а на бульварах было все по-зимнему — сухо, снежно. Из-за снега, лежащего на лавочках, никто на них не сидел, только в середине бульвара лавочка под фонарем была расчищена, положена на нее шахматная доска, и вокруг толпились люди.
— А что он делает? Какая профессия? — спросил Григорий.
— Инженер-механик… Без тебя на Сретенке я видела мужские джемперы. Синие и серые. Очень хорошие. Позавчера они еще были. Надо, чтобы ты сам посмотрел, я одна не решилась купить…
— Вид у него совсем не инженерский… Какой-то простецкий, но с претензией… Зачем-то челка на лбу!
— Ну, что ты! — Ольга одиноко, невесело рассмеялась. — Никакой челки не было. Впрочем, я не разглядывала…
В конце бульвара стояла лужа, они обошли ее и вступили в новый бульвар — опять снежно, сухо, бело. Тут, на ночь глядя, люди прогуливали собак. На боковой дорожке сидел великолепный, рослый черный дог. Белая грудь его выглядела как крахмальная манишка. Он важно, медленно поворачивая голову, оглядывал прохожих. Рядом с ним крутилась какая-то собачья — хотя и породистая — мелочь.
— Посмотри, какой красавец! — сказала Ольга. — Будто выступать на концерте собрался!
Григорий мельком взглянул на дога.
— Я не понимаю, — сказал он, — как ты могла!.. Вы же совсем разные люди! Что ты в нем нашла?
— Слушай, Григорий, это смешно! Что было, то прошло. Потому и прошло, что разные были! Ты вот теперь, при мне… — она хотела сказать «целовал», но почувствовала, что этого все же не надо говорить, — при мне… видел свою Анну… Наше не поберег! Ведь теперь, как бы ни было, а будет уж по-другому… Понимаешь, по-другому… И я ничего, молчу…
Странное дело — это как-то облегчило его му́ку в душе. Появился какой-то противовес — он тоже… Да, он тоже.
— Ну, что ты сравниваешь! — все же сказал он. — Мы дальше не пошли…
— Все равно! Все равно! — Ольга уже сердилась. — Это было при мне! При мне! А то было без тебя. Ты к этому не имел и не имеешь никакого отношения! Ты лучше подумай: что бы ты сказал, если бы я теперь… не раньше, а теперь, когда у меня есть ты, тоже поехала бы в командировку и тоже где-то, с кем-то…
«Это было бы страшно!» — подумал Григорий и даже приостановился. Нет, он не мог этого и представить. А вместе с тем он сам… И впервые пожалел, что рассказал: его признанием его же и бьют.
Ольга угадала эти мысли. Она сказала:
— Все равно у нас стало бы по-другому… если б и не рассказал. Нет, если б не рассказал — было бы еще хуже…
Нет, успокоение не пришло и дома. Делали свои дела, пили чай, говорили о домашнем, слушали радио, но все было не то. Ольга держалась спокойно, как-то снисходительно, словно говоря: «Вот дурень! Придумал, себе заботу!» Но и сама была не свободна ни в разговоре, ни в делах: мешало, и состояние мужа, и Анна…
Перед сном Григорий долго читал, сидя в кухне. Пытался читать… Он сам был не рад, но ничего не мог поделать с собой. Возникали картины, которые он гнал от себя, но они опять приходили. Он понимал, что «не имел и не имеет к этому никакого отношения», но как только представлял этого сегодняшнего, встреченного на лестнице… Было в этом человеке что-то оскорбительное для их — Григория и Ольги — любви. Ну, будь он какой-нибудь другой — тихий, скромный…
Дождался, когда в комнате затихло, прошел туда, разделся у себя, погасил свет. Но все продолжалось и продолжалось… Пробовал успокаивать себя тем, что помогло ему, когда они шли по Гоголевскому бульвару: слова Ольги об Анне, о том, что он тоже… Сейчас это утешение-противовес даже увеличилось, укрепилось: ведь если вспомнить все, его вина перед Ольгой была, пожалуй, больше, чем она думала… Да, он и Анна не пошли дальше, но из-за его ли добродетельности? А может, потому, что им помешали?
И он вспомнил окончание того вечера. Как это было?
…От резкого звонка вздрогнули тогда оба. Григорий отпахнул оконную гардину, и они вышли на свет. Анна подбежала к зеркалу, поправила волосы и пошла открывать дверь.
Без предупреждения, «на огонек» пришла подруга Анны — какая-то болтливая, в мелких проволочных кудряшках, Ксения Васильевна. Гостья, конечно, была приглашена к столу, но той было не до стола — ее переполняла необсужденная тема: какая-то Тамара.
Разговор между подругами начался сразу, как горный обвал. Гостья стала бурно повествовать о злоключениях, о переживаниях, об испытаниях, о настроении и опять — о переживаниях и испытаниях своей сослуживицы Тамары. Из реплик Анны сразу выяснилось, что этой Тамары она не знает, и, казалось бы, разговор должен был иссякнуть. Какое там! Анна — у которой, как предполагал Григорий, мысли сейчас находились очень далеко от этой неведомой Тамары — была каким-то загадочным образом втянута в обсуждение скучных перипетий чужой жизни…
Да, подруга эта была несносна, она разбила их вечер, но возможно, она помешала тому, что могло произойти. Сейчас Григорию хотелось думать, что помешала… Да, пусть даже не произошло, но если шло к этому — тогда они с Ольгой квиты. Это, конечно, неверно, дико — то прошлое, а это было бы настоящее, — но так как-то легче на душе.
…Наутро был обычный круг дел: вставание, умывание, одевание, завтрак. Григорию еще надо было собрать, как школьнику, портфель — идет на работу впервые после командировки. Заметил, что Ольга свою гимнастику делала сегодня не в комнате, а в кухне… Понял это, но как глупо! И все он со своими бессмысленными терзаниями…
— Первый раз в первый класс! — пошутила Ольга, видя, как он уже в передней снова проверяет портфель. — Очень прошу: зайди на Сретенку насчет джемпера. Может, еще не разобрали. Это тот магазин, где мы с тобой были.
— Хорошо. Если не будет какого-нибудь совещания, — он посмотрел на нее, усмехнулся, подошел и неловко обнял. — Эх, Оля, сам не рад… — и пошел к вешалке.
— Ну что ты! Что ты! — быстро проговорила Ольга, заметив страдание на его лице. — Ну, Гриша, не думай об этом! Ведь это все давно ушло.
Он оделся, криво накинул шарф на шею и взялся за ручку двери. Но приостановился.
— Сегодня ночью я вспомнил «Амок» Цвейга, — сказал он, оборачиваясь к ней. — Ты помнишь? Многое я забыл, но хорошо помню одно: муж думал встретить грубого, самодовольного обольстителя своей жены… Страдал, переживал ужасно. А оказался — милый, робкий, розовый юноша… И как ему сразу легче стало! Легче! Это я хорошо понимаю. Мне бы тоже было легче… Но тут… у нас как раз… тот самый грубый, самодовольный!.. Я просто не могу понять, как вы сошлись! Ты и этот примитив в полоску! Не понимаю…
Он открыл дверь и вышел.
Вскоре после того, как Ольга вернулась домой с работы, зазвонил телефон. Говорил Григорий из автомата на Сретенке: «Джемперов я не застал. Приду домой попозже».
И все. Неопределенно, то улыбаясь, то хмурясь, Ольга отошла от телефона. Хорошо хоть одно полезное дело сделал со дня приезда. Хотя и не купил, но все же лучше, чем не пошел… Но что же делать? Вчера в ресторане сговаривались, что сегодня пойдут на «Берегись автомобиля», который шел в их ближнем кинотеатре. Теперь — мимо. Одна не пойдешь, кроме того, этим «приду попозже» она прикована к дому. Конечно, можно махнуть рукой и пойти куда угодно — в кино или к Лидочке, которая жила недалеко. Но все же как-то не то… Всю эту драму придумал он сам и только сам, но все же лучше, если она будет дома.
Ольга взялась за книгу, которую надо было скоро отдавать. «Мистер Шерлок Холмс, — начала она читать, — сидел за столом и завтракал. Обычно он вставал довольно…»
…Да, странная у них философия!.. Пока не встретили Виталия, Григорий чувствовал себя виноватым, был рад, что она — никаких сцен, держится будто спокойно. А как встретили, то все перевернулось. Анны словно и не было… Конечно, хорошо, что он рассказал, значит, у него есть что-то большое к ней, Ольге, а это было просто так… Но что «так»? Дань их природе?
Думая обо всем этом и невольно ища, чем бы успокоить себя в истории с Анной, Ольга подбирала утешительные доводы: и то, что эта женщина была не посторонняя, а мальчишечье еще увлечение; и то, что природа у них таковская; и главное — она же видит! — Григорий ее любит по-прежнему, даже, может быть, еще больше… что ему самому неловко, неприятно…
И когда доводы приводят некоторое успокоение, выступает нерешенное, неуспокоенное: Григорий где-то бродит по городу, мучается.
Чтобы как-то разогнать хмурь на семейном небе, Ольга позвонила Лидочке и позвала ее пить чай. Та пришла румяная с холода, оживленная, с детскими голубыми глазами, с тихим уютным голосом. Ольга не хотела ничего рассказывать, даже присочинила, что Григорий на собрании, на что Лидочка сказала:
— Я бы на его месте убежала. Столько времени дома не был, а тут сиди… — и, опустив чашку с чаем, добавила своим негромким голоском: — Когда-нибудь ученые подсчитают, что если бы у нас в два раза меньше было собраний, то мы бы сделали в два раза больше.
Разговор переходил с одного на другое и как-то не устанавливался. Лидочка временами видела у Ольги в глазах что-то рассеянное и ожидающее. Чтобы отвлечь ее, она рассказала шутку, недавно прочитанную в иностранном журнале. Пастор перед крещением ребенка спросил у родителей: какое имя у младенца? Те ответили: Густав — Конрад — Тереза — Оскар — Рудольф». Тогда пастор сказал прислужнику: «Подлейте, пожалуйста, воды в купель!»
— Да, у них бывают длинные имена, — неуверенно улыбаясь, сказала Ольга. — Я читала…
Лидочка поняла, что Оля ее плохо слушала и шутка не дошла. Она внимательно посмотрела на подругу и тихо проговорила:
— Ну рассказывай, что произошло?
— Смотри, догадалась! — Ольга невесело улыбнулась.
Несмотря на свое решение, ей вдруг очень захотелось рассказать Лидочке. Именно ей — доброй, сдержанной и не болтушке. Лидочка сама замужем и не полгода, не год, а девять лет — наверно, у нее подобное тоже было.
— Григорий сейчас не на собрании, — начала она с чуть виноватым видом не то из-за недавней неправды, не то из-за поведения Григория, — а бродит где-то по городу и вспоминает прошлогодний снег. Переживает, мучается…
И она рассказала. Но не все. Про Анну умолчала. Умолчала потому, что это было совсем уж сокровенным — только ее и Григория. Да и из самолюбия…
— Господи! Так это ревность, — живо воскликнула Лидочка, поднимая маленькие ладошки. — Так интересно!
— Кому, Лидочка, интересно? — Ольга вздохнула. — Пока что ни ему, ни мне.
Лидочка не знала, как ей отнестись к услышанному: как к забавному или как к драматическому.
— У нас дома было нечто подобное, — начала она, решив вспомнить забавное. — Помню, Алексею показалось, что за мной ухаживает один человек. Совсем молодой еще… Так Алексей мне сказал: «Что это ты, мать, на него обращаешь внимание. Он же еще длинные чулки на резинках носит!» И что же, действительно у меня к этому человеку всякий интерес пропал… То есть его и не было, но все же… Это, конечно, тоже была ревность, но вот в такой форме…
— Ах, Лидочка, на такие шутки и я согласна! Но тут человек страдает… Пусть даже за прошлое, пусть это вздор, но все равно. А я ничем помочь ему не могу!
— Да, тут другое… — Но ничего драматического у Лидочки не было на примете. Однако она понимала и то, что, если Оля решила открыться ей, поделиться с ней, значит, она как-то рассчитывала на нее.
— Слушай! — вдруг сказала Лидочка. — У нас был и более похожий случай. Но не Алексей, а я была задета.
И она, ободренная тем, что сейчас поможет Оле, рассказала о некой недостойной Софье, имя которой мелькало в их жизни и после брака, и, конечно, ей, Лидочке, это было неприятно… Вот, наверно, так же, как сейчас Григорию.
Эта Софья что-то тоже мало утешила Ольгу. Нет, «примеры из жизни» не помогали. Да и не примеры… Из-за этого Григорий сейчас не ходил бы по городу, не терзался бы! Ну, что же, Лидочка, что могла, то могла…
— Ты весеннее пальто будешь шить, — спросила Ольга, — или покупать готовое?
Нет, тихая, скромная подружка не собиралась отступать. Она отодвинула чашку, смахнула со скатерти крошки печенья на блюдце. Потом не спеша поправила ложечку, лежащую криво.
— Может быть, Оля, мы с тобой не оттуда начали говорить, — сказала Лидочка, вздохнув. — В каждом деле есть главное и второстепенное. — Эта мысль ей понравилась, она оживилась, и ее негромкий голос зазвучал сильнее. — Да, да! Вот именно! Ваше главное — это вы сами. Ваше чувство… Тогда остальное покажется пустяком! — и неожиданно, видимо, доводов больше не было, она добавила просто, от души: — Он успокоится, и все будет хорошо.
— Не знаю… Вот уже второй день. А он все…
Лидочка снова поправила ложечку. Со значительным видом поджала свои добрые, румяные губы.
— Считай, Оля, что ваше чувство проходит испытание, — сказала она и вдруг просияла. — Зато какое будет примирение! Вот тут уж я тебе полный авторитет! — добавила она, довольная, что авторитет этот у нее действительно есть и что наконец-то она набрела на то, что может утешить подругу. — Вы за полгода, наверно, первый раз в разладе! А у нас с Алексеем за девять-то лет!.. Прелесть примирения ни с чем нельзя сравнить! Только с одним: «как солнца луч среди ненастья»… Это благословенное время! Ты увидишь! — она засмеялась — Жаль только, что не каждый день…
— Ты думаешь, будет хорошо?
— Будет хорошо.
Совещания на работе не было, почти все время Григорий писал отчет о командировке. Писал, рвал, смотрел в окно. На противоположной стороне улицы устанавливали новую будку телефонного автомата, по расцветке похожую на царского генерала, виденного Григорием в театре: светло-серая сверху и на ярко-красной «подкладке» внутри. И опять писал отчет. Уехал со службы даже чуть раньше.
Сретенку Григорий знал хорошо — когда-то и много раз провожал по ней Надю — милую, добрую хохотушку, которая была старше его на четыре года. Она называла свою старомодную улицу «турецкой», так как буквально за каждым окном, за каждой витриной шла тут торговля. Сретенка славилась еще тем, что ни один грузовик с пианино или с платяным шкафом или даже пустой не мог въехать ни в одни ворота на этой улице. И по простой причине — ворот на улицу у домов не было. Все большие грузы шли с переулков, которых на короткой улице было великое множество и слева и справа. Сретенка удивляла еще и тем, что до сих пор, слава богу, не нашелся в городе лихой реформатор, который эту улицу со старым, уютным, но не очень прогрессивным названием переименовал бы на чью-нибудь фамилию.
Джемперов в том магазине он уже не застал. Пошел по Сретенке обратно пешком и, дойдя до бульварного кольца, приостановился. Домой идти не хотелось, хотелось побыть одному. Пока шел по Сретенке, мысли вернулись к прежнему, к вчерашней встрече… Нет, он не розовый, не робкий. Но, может быть, все же не тот, что показался. Захотелось увидеть еще раз. Что это изменит? Нет, что-то изменит…
И простая: мысль: возможно, он всегда обедает в том ресторане? Из автомата, чтобы Ольга не беспокоилась, позвонил о том, что придет домой позже.
Войдя в зал, от двери оглядел присутствующих, но, конечно, сразу всех не различишь. Надо занять место. Невольно пошел в ту сторону, где они с Ольгой были вчера. За их столиком, как ни странно, сидел вчерашний высокий автомобилист. Хотя что же странного — он же вот тоже пошел в этот угол.
— Здравствуйте! Вы разрешите?
Тот встретил Григория радушно, как знакомого — видимо, одному скучно было сидеть. Григорий заказал сто граммов водки и баранью отбивную. Как всегда, водку принесли тут же, а отбивную надо было ждать. В ожидании, под разговор, Григорий налил рюмку и стал понемногу потягивать из нее. Место было удачное — лицом к залу, и он, поддерживая разговор, принялся методично, столик за столиком, оглядывать немногочисленных посетителей.
А разговор зашел неожиданный — о зависти. Впрочем, между малознакомыми людьми, да еще за ресторанным столиком, разговоры почти всегда неожиданны. Мостики с одной темы на другую перекидываются тут легко, а у каждого человека всегда есть в запасе какие-то непоколебимые мнения, которые хочется объявить новому, свежему слушателю.
Вчера им с Ольгой седоусый собеседник высказал свое мнение о постройке дорог, сегодня же Петр Игнатьевич (они успели представиться друг другу и назвать свои занятия — собеседник оказался не автомобилистом и не дорожником, а ученым-садоводом) поведал о своих убеждениях по другому вопросу.
— Говорю под свежим впечатлением, — сказал он, потрагивая белые кончики усов. — Вот тут, на вашем месте, только что были и ушли двое приятелей. Один рассказывал другому о своей удачной диссертации, как ее хорошо приняли, что о ней говорили оппоненты. И так далее… Но с кем он делился радостью? С приятелем? Нет, с завистником. Да с каким! Самого забавного сорта!..
— Они что же… бывают разные? — спрашивая, Григорий поглядывал в зал.
— Именно! — Петр Игнатьевич, как и вчера, наставительно поднял палец. — Да вы сами вспомните! Их бывает три вида. Первый — так сказать, «нормальные», которые молча переживают свое не очень красивое чувство. Это — малоинтересно, обычно. Вот второй и третий вид — любопытнее. Это отклонение от нормы в одну и другую сторону. Полярные, так сказать, формации. Второй вид можно назвать «разжигающий» или «пью чашу до дна». Как это происходит? Человек не только внимательно слушает о чужих успехах, но, представьте, еще и расспрашивает о подробностях! Ему надо знать все! Он хочет выпить горькую чашу до дна! А зачем?
— Это какой-то мазохизм! — сказал Григорий, принимаясь за поданную котлету.
— Не совсем. Я помню, одного такого спросил: зачем? Он откровенно ответил: «Если я не расспрошу о чужой удаче подробно, во всем объеме, то я воображением могу представить гораздо большее! А это будет мне еще более горько!» Видите, какие тонкости самозащиты!.. Но этот вид завистников — редкий. Самый же распространенный вид — это третий. И самый забавный, идиотский, хотя к нему прибегают другой раз и умные люди. Назвать его можно: «Я ничего не слышал». Он полная противоположность «чаши до дна». Там ее пьют до дна, а тут притворяются, что ее вообще не видят. Как они это устраивают? Вы начинаете человеку говорить о своих успехах — скромно или нескромно — например, о том, что вас завтра собираются назначить фельдмаршалом, а ваш собеседник уныло молчит, ничего не спрашивает, ничему не удивляется, а потом оживленно замечает: «Да, интересно! А знаешь, сегодня передавали по радио, что завтра во второй половине дня будет дождь»…
— Забивает? — Григорий улыбнулся.
— Да. Или своим угрюмым молчанием или вот какой-нибудь ерундой. У вас, конечно, пропадает охота дальше говорить. А это ему и надо — подальше от чаши!.. Вот и за этим столом перед вашим приходом то же самое было. Тот ему радостно про свою диссертацию, а у другого скука на лице, безучастие. А подали им в это время суп с кореньями, так он начал морковку в супе громко расхваливать!
Во время разговора Григорий все поглядывал в зал. Молодца того самого не замечал. Были на примете две-три спины, каждая из которых могла оказаться Виталием Ивановичем.
Как только садовод окончил свой рассказ, Григорий, проговорив: «Простите, я сейчас», — прошел к стойке буфета, который был на противоположном конце зала. Взяв там папиросы, пошел обратно, поглядывая на тех, которые раньше были видны со спины. Нет, не то…
— Все это верно, Петр Игнатьевич, — сказал он, усаживаясь на прежнее место, — но что касается человеческих чувств, мы можем только констатировать: есть или нет, а изменить ничего не можем. Завистник как был — так и остается. Или вот… ревность, например. Или тщеславие, эгоизм… Как от них человека избавить?
— Да, тут ничего не попишешь! Это все, как говорится, от бога. Однако, согласитесь, разум, воспитание, самодисциплина это «божеское» обуздать может.
«Это все от бога! — повторял Григорий, идя по Манежной площади. — Все от бога… Что есть у меня на душе — все останется. Наверно, и в этом, как у зависти, существуют разные виды. Приведись Петру Игнатьевичу разбирать, он, может, тоже отнес бы мое к какому-нибудь самому глупейшему виду… Но со стороны легко рассуждать…»
Григорий вдруг вспомнил рассказанное когда-то Ольгой. Она тогда жила в коммунальной квартире. Однажды тот вошел к ней, не постучавшись. Она была не одета и рассердилась. «Подумаешь!» — сказал он.
Тогда в пересказе Ольги это было грубо, и только. И поскольку само это лицо было тогда Иксом, то и эта грубость была отвлеченной. Сейчас же, вспомнив это рассказанное, Григорий увидел всю сцену — живой, зримой и мучительной. Конечно, Ольга не все рассказала… После «подумаешь!» он, наверно, захохотал и с ухмылкой прибавил: «Какие еще секреты!»
«Господи, какая скотина!»
В Александровском саду, в великолепном — первом саду столицы все было расчищено, прибрано. Красная стена Кремля и желтые, как желток, крашенные чистым кроном здания за стеной выглядели нарядными даже при вечернем освещении. В саду было тихо, просторна, уединенно.
«Нет, не надо растравлять себя! — подумал Григорий, садясь на расчищенную от снега скамейку. — Может быть, он этого и не говорил, и не ухмылялся… Пусть то, что у меня, — это от бога, но надо не распалять, а сдерживать. Петр Игнатьевич прав…»
Эти успокоительные мысли тут же прервало «Подумаешь!», которое было все же сказано, которое не померещилось. Нет, это ужасно. Как она могла…
Он встал и пошел в глубь сада. Навстречу попались три девочки-подростка, о чем-то пересмеивающиеся между собой. Одна была толстенькой, как кубышка, с заливчатым смехом. Он вспомнил Надю со Сретенки — вот такой она, наверно, была в юности.
Надя!.. Вот странно, что до сих пор не подумал об этом. Это не Анна, где только ребячье увлечение и поцелуи. Тут же как раз то, что было и у Ольги… Равновесие! Квиты!.. Ах, эти дурацкие «квиты!» Но все же легче. Нет, конечно, легче — он ведь пришел к Ольге не голубоглазым наивным мальчиком…
Пройдя под толстым, арочным мостом между Кутафьей и Троицкой башнями, Григорий опять сел на скамейку и закурил. Перед ним на противоположной стороне аллеи сидели на скамейке двое — он и она; за ними через голые ветки деревьев виднелся на возвышении какой-то длинный скучный городской дом. «Почему на возвышении?» — подумал Григорий. Он оглянулся. Ну да, и кремлевская стена и этот дом были выше, чем аллея сада. Так ведь это оттого, что и стена и дом стоят на берегах! А между ними река Неглинка, заточенная давным-давно в трубу, засыпанная сверху землей, усаженная деревьями и уставленная скамейками…
Григорий нагнулся, посмотрел себе под ноги, прислушался — не слышно ли шума реки… А чуть левее, у следующей башни — начало Москвы. История! Известная еще со школы, но забытая. Да, с того кремлевского угла — при слиянии Неглинки и Москвы-реки — и начался город…
Размышления даже о высоком только на время может заглушить, отвлечь чувство. Какое оно ни будь невысокое.
Но что же заглушать! Равновесие вот только что установлено, прошлое у них с Ольгой как бы одинаковое… Оставалась лишь какая-то инерция недовольства. Скорее собой, чем Ольгой. Как он сегодня бурно ушел из дома! Ее вскрик: «Ну, что ты! Что ты!» — и в глазах… Это значит, что у него на лице в этот миг было страдание, а у нее, как в зеркале, отражение этого… И сострадание к тому, кто ей вчера преподнес рассказ об Анне!.. Милая! Но зачем же все это!
Григорий давно посматривал на двоих — он и она, — сидящих на противоположной скамейке. Посматривал, но не обращал внимания. Сейчас же увидел: обоим лет по двадцать, знакомство, видимо, началось недавно — сидят под фонарем, не ищут уединения… Господи, какое счастье на их лицах! Довольны, что рядом, довольны, что смотрят друг на друга… Глаза блестят. Говорят, наверно, не бог весть что интересное, но этого и не надо — главное рядом, глаза — в глаза… Счастье!
…Так ведь и у них с Ольгой так же начиналось. Когда в тот день он подошел к троллейбусу и недовольным голосом, запинаясь сказал: «Я давно ждал… Я хотел вас видеть», — то все это было: и счастье, что рядом, и беспричинный смех, и то долгие, то короткие взгляды… Все это в первые минуты скрывалось, сдерживалось, но когда они сели потом в сквере вот так же, как эти… Да, как эти — молодые, сияющие…
И вдруг понял, что никаких равновесий, никаких успокоительных воспоминаний не надо, раз у них было и есть все это.
…— Я дурак, — сказал он Ольге прямо с порога. — Ничего не говори! Не спрашивай! — он тихо в щеку, не сняв еще меховой шапки, поцеловал ее. — Не спрашивай! И прости…
И как тогда в сквере — рядом, и как тогда — беспричинный смех…
Ольга, чтобы не спрашивать, чтоб о другом, сказала, что недавно ушла Лидочка, что она сегодня такая особенная была…
— Ну, раздевайся и иди ужинать, — добавила Ольга. — Смотри, что я купила: копченая салака!
1967—1968