Да, именно этот пыльный летний день помнил Чистяков Арсений Петрович на фронте. В остальные две недели, в продолжение которых запасной полк стоял под Тулой, он бывал в домике на Пироговской улице почти каждый вечер… Все росло, ширилось тогда, но тот день теперь сиял особо, удивляя своей тогдашней незначительностью. Ему теперь непонятно было почему сразу, в ту первую встречу, он не почувствовал к Галине Федоровне того, что мелькнуло в конце двух недель и еще ярче, еще невыносимее пришло в разлуке…

Нет, лошадь не была дурой, что остановилась среди пыли. Но ведь тогда у забора улыбалась ему просто милая, добрая и уже не юная женщина. Да, удивительно, что за время тульского пребывания он испытывал какое-то смущение, что она старше его на четыре года, что умнее, как-то больше его. С каким-то досадливым уважением смотрел он, до войны дорожный техник, на ее диссертацию в сером переплете, на книги по углю, химии, по сухой перегонке. Он даже успокаивал себя тем, что у него это впереди, что ведь весну и лето сорок, первого года он готовился к поступлению в институт, но вот война…

Он смущался, досадовал, успокаивал себя до тех пор, пока об этом еще думалось, пока то, что росло и ширилось, не отнесло, не отбросило это как малозначащее, пустое…

Может быть, это случилось в Туле, перед отъездом, может быть, после первых писем, но на маленькой холодной речке Студенице стало вдруг все ясно…

Мост был готов, от сосновой щепы, разбросанной по земле, пахло грибами, покоем. Аккуратный, обстоятельный сержант Голиков сметал щепу в реку, и она плыла, как опавшие листья. Первые части, переправившиеся на тот берег еще до моста, уходили вперед, дальше и дальше отодвигая шум войны. Мост ждал своих танков и артиллерию, зенитчики на том берегу ждали «юнкерсов». Но не было еще ни танков, ни немцев, и Чистяков, лежа на траве, видел перед собой тульское — поднимающуюся в пору Пироговскую улицу. Наверху было кладбище и высокая белая колокольня церкви Всех святых. Из-за своей двойной высоты она стояла над городом. Поезд ушел далеко, все исчезло в летней мути, а она — одна от Тулы — все виднелась и виднелась… Нет, не надо поезда, он еще не уехал с эшелоном… Они еще стоят около колокольни, и Галина, подняв голову, показывает на каменных ангелов с трубами.

— Бабушка говорила, — рассказывает она, — что когда будет светопреставление, то ангелы затрубят в трубы и все мертвые на этом кладбище воскреснут… Мне тогда было лет семь, и я бегала подсматривать за ангелами: неужели они так долго могут стоять не шевелясь? Но всего интереснее было представить воскресших, которые толпой выходят из ворот кладбища и спешат поскорее домой…

— Да, да… А вечером, — Чистяков вдруг, улыбаясь, остановился, задержал ее руку, — а вечером все вновь прибывшие расхаживают по вашей главной улице, здороваются и спрашивают друг друга: «Ну, что нового?» А что без жизни может быть нового!

Удивительно, как он запомнил это. И он знает почему. Они тут повернули на тихую Гоголевскую улицу, и он, не смотря на Галину Федоровну, вдруг спросил, будет ли она помнить его. Он почувствовал ее взгляд, обернулся и услышал слова: «Да, буду».

Но сейчас, на берегу Студеницы, он не услышал, он вдруг увидел это… Почему же тогда он не понял, не увидел ее строгих глаз, твердых губ — всю ее, милую, умную, решившую что-то, когда она говорила это простое «да, буду». Да какое же это простое! Тут же все!.. И другие их прогулки, и расставание последнего дня, и письма на фронт — разве они были больше этого?..

И новые реки, новые мосты, новые дороги на запад, но никуда не уходило «да, буду». Было оно на внезапных вечеринках, на попутных встречах, в ночных блиндажных спорах о любви, лежало с ним в госпитале… Там же, в госпитале, в одной приблудившейся книжке он прочел трехсотлетней давности слова Лярошфуко: «Разлука — это ветер. Ветер гасит маленький костер и раздувает большой. Так и разлука: она гасит маленькое чувство и раздувает большое».

За открытым окном был вечер. Колыхалась белая занавеска. За окном, за занавеской, лежал чужой город. Как далеко было до Тулы, как долго было до нее.