На прием в райисполком приходят с делами, жилищными, имущественными, собесовскими, ремонтными, семейными, телефонными, гаражными, педагогическими, этическими — и несть им числа… Но больше всего — жилищные. Сколько ни вырастает новых кварталов на окраине Москвы, сколько ни мчит во все концы мебель — то в фургоне, то перетянутая веревками на грузовике, — но дел жилищных не убывает.
Правда, Ольга Павловна за своим столиком, где она предварительно опрашивает посетителей, заметила тут и новое: много есть и таких страждущих, которые не ждут новых домов, а начинают пошире, посвободнее устраиваться на старом месте. Соседи уехали в новостройку, оставив после себя пустую, гулкую, с обрывками бечевок и бумаги комнату. Что же ждать, когда сюда какие-то чужие дяди и тети въедут?.. Нет, теперь время побогаче, пощедрее — можно и местным, коренным отхлопотать эту соблазнительную, долгожданную пустоту. Вот и новое новоселье!
— Ну, а у вас что? — спрашивает Ольга Павловна присевшую перед ее столиком на краешке стула женщину в толстом платке. С нею, у ее колен, стоит в крошечных валенках мальчик лет четырех, тоже закутанный.
— На поезд, милая, опоздали… Вот так мы бежим, — женщина поводит рукой, — а так вон он уходит… Одни красные фонари вслед… Издалека мы… Вот, гляньте, билет…
И такие дела бывают. На территории райсовета есть вокзал, а на вокзале — опоздавшие. Не все, конечно, идут сюда — вокзал сам обязан их устроить, — но если там заминка, то куда же идти, как не в приемную…
Вместо того чтобы глядеть на билет, Ольга Павловна смотрит на голубоглазого мальчика с выпуклыми, надутыми от подпирающего шарфа красными щеками. Какая прелесть! Ей бы такого…
— Развяжите его! Ему жарко.
Она улыбается про себя: даже и тут командует! И берет железнодорожный билет.
Потом приходит старик с молодцеватой походкой и на вопрос заведующей приемной отвечает значительно-кратко: «По морально-семейным делам». Никаких подробностей — их он скажет тому, кто принимает за дверью. Учтиво откланявшись, идет к одному из стульев, стоящих вдоль стены.
День идет. Стулья заполняются…
Приходит член райисполкома — седоватый, но румяный Евгений Евгеньевич. Как свой человек, он берет стул от стены и укромно подсаживается к Ольге Павловне. Лицо у него озабочено, но верить этому нельзя — уже не первый раз это. Ну, конечно, сразу начинает о своем приемном дне.
— У меня, видите ли, в этот день, — негромко, чтобы не донеслось до ожидающих, говорит он, — будет совещание в обществе «Знание» и наша плановая комиссия… Кроме того, на открытие Дома культуры мне надо будет хотя бы появиться…
И еще какие-то дела. Ольга Павловна уже понаторела на этом: когда много причин — значит, нет ни одной серьезной. Но сказать этого, конечно, не может, — все же она только заведующая приемной.
— Я это, Евгений Евгеньевич, понимаю. Сочувствую… Но представьте такую картину, — тоже негромко отвечает Ольга Павловна и кивает в сторону сидящих на стульях. — Вот соберется тут двадцать записанных на прием людей… Одевались, готовились к разговору с вами, по морозу ехали трамваями и автобусами, пришли, сели… А я выхожу и заявляю: отменяется!.. Ну, представьте, что вы ехали и вам я это объявляю… Нет, не то я говорю! Этого мало! Вашу обиду и досаду надо помножить, увеличить в двадцать раз — ведь обманутых-то будет человек двадцать!
Картина, нарисованная Ольгой Павловной, конечно, скандальна, ужасна. Да и не реальна она — прием никогда еще не отменялся. Евгений Евгеньевич знает это и все же пугается. Но он ведь заговорил не об отмене приема, а о замене ведущего прием.
— Подмена, как вы знаете, Евгений Евгеньевич, — говорит Ольга Павловна, — может быть только равноценной. Что, к сожалению, не получится — заняты…
А это уже приятно слышать: каждый и всякий его не заменит. Евгений Евгеньевич жует румяными губами, гмыкает и с видом «ничего не поделаешь!» уходит.
К концу служебного дня звонит Тася, предлагает встретиться после работы и идти на весь вечер к ней. Добрая душа! Знает, что Ольге без Григория скучновато сейчас.
Тася живет близ Кропоткинских ворот в настоящей коммунальной квартире — с ущельем-коридором, с экономной — в пять свечей — лампочкой, которая освещает только самою себя и отчасти разобранный велосипед, висящий на стене коридора. При этом свете надо не задеть ногами узлы и корзины, лежащие по стенам на полу, как обломки скалы, когда-то упавшие на дно ущелья. Но в случайно открывшуюся в коридор дверь или двери видны светлые, большие комнаты, блещущие чистотой, порядком, дорогой мебелью, ослепительными люстрами — тут не жалеют…
Комната Таси, в отличие от других, — полупуста. Тахта, шкаф, столик, бокальчик с цветком над книжной полкой и эстамп на стене.
— Ты «флоксы» так и не купила? — спросила. Ольга, осмотрев стены.
— Да, знаешь, уже в двух домах их видела… Не захотелось.
— Это случайно… Эстампы печатают сто-двести экземпляров на всю Россию. Если даже на Москву, и то это капля в море.
…После чая они засели на тахту. Тоненькая Тася, сбросив туфли, — в глубину с ногами, а Ольга с краю тахты — она не любила мягкого, проваливающегося.
Жизнь Ольги без Григория обсуждена еще по дороге сюда. Первые дни были легки, свободны, как в золотое холостое время, но через неделю, несмотря на частые письма Григория, стало одиноко, хотелось что-то сделать, но не для кого; о чем-то поговорить, чем-то поделиться, но не с кем… Смешно сказать: прошло чуть больше полугода, а привязалась вон как… Но теперь лучше: скоро он приедет, и сейчас наступили особые дни, которых она раньше тоже не знала, — дни ожидания…
— Когда мы к дому подходили, — напомнила Тася, — ты начала говорить о мальчике из вашего дома… Ну, который, не кончив института, собирается жениться.
— Да, это была целая миссия! Мать решила, что только я могу Сережу отговорить. Но я начала не с него, а с его подружки. Женщины, даже девчонки, все же благоразумнее. Добраться до нее было не так просто — Сергей не хотел… Я все же увидалась с Люсей. Такая милая, тихая блондинка… И очень вежливая. На все мои слова отвечала: «Да, конечно, конечно!», «Да, понятно, понятно!» — но я чувствовала, что она меня, как чужого человека, не принимает, не слушает и что их планы с Сергеем не поколеблены.
И Ольга рассказала, что пришлось подходить с другой стороны: повременить со своими настойчивыми советами, а пока дать Люсе приобвыкнуть к советчице, как-то подружиться с ней, а уж потом… И это, пожалуй, получилось.
— Я, может быть, и не стала бы этим заниматься, — помедлив, добавила Ольга, — если бы не их Василий… Это и для него тоже надо было сделать. Его слова к матери перед отъездом на войну не выходят у меня из памяти.
— Да, ты рассказывала…
И снова обе услышали слова о том, чтобы мать, если сын не вернется с войны, взяла бы на его место («на мое место») безродного мальчонку. Пусть у нее всегда будет сын…
Тася, потянувшись, достала со столика сигарету.
— Ты удивляешься, — сказала она, — что ты это запомнила. И я с твоих слов тоже. А почему?
Тася работала в вечерней школе, И хотя ученики были люди взрослые, даже иногда семейные, но то ли усталость после дневной работы, то ли лень тянули их к легкому, но ненужному — к готовым, обкатанным словам, вычитанным из учебников, из чужих конспектов. Все было правильно в этих ответах, благолепно, но мышление, воображение, фантазия — которые проявляет любой, даже не очень далекий человек в разговоре ему интересном — тут и голоса не подавали. И чтобы разбудить это дремлющее, Тася прибегала к детскому «почему?». Выслушивала гладко-обтекаемое, барабанное и задавала свое «почему?». На мгновение наступала тишина — благодатная тишина — мысли (какие ни будь, но свои!) начинали шевелиться, выстраиваться…
И сейчас Тася задала свое наставительное «почему?». Но не знала, кто будет отвечать. Да и ответит ли она сама?
— Ну, не знаю… — Ольга поднялась с тахты и прошла до книжной полки. — Ну, наверно, оттого запомнила, что на меня слова Василия подействовали… Нет, не то — тронули!.. Ну да, конечно, — укрепляясь в своей мысли и радуясь этому, сказала она. — Именно из-за того, что тронули! Какое-то чувство. А это помнится… Ты замечала: то, о чем мы плачем или чему сильно радуемся, очень долго помнится! Верно? Ну, помнишь, как Гагарин полетел. Первый! Первый в мире! Первый в истории!.. До сих пор помню… Или, например…
— Верно, — перебила Тася. — Ты права! Но, знаешь, к слову сказать, наши радиоточки и наши телевизоры иногда сильно мешали вот таким праздникам… Конечно, от усердия, из лучших чувств… Помнишь, сообщение о случившемся вставлялось почти в любую передачу, и от шести утра и до двенадцати ночи шли повторы и повторы одного и того же! Тот, кто в такие дни почаще выключал радио и телевизоры, глубже, как-то цельнее, благороднее переживал эту общую радость… Ну, ты помнишь?
Ольга не знала, что сказать… Однажды Григорию не понравилась пьеса, и он шепотом во время действия, а еще больше — и громко — в антракте стал высказывать Ольге свое мнение. Какой-то плотный, с короткой шеей мужчина, сидевший сзади них, сдержанно-возмущенным голосом сказал ему, что раз пьеса поставлена, значит, она прошла соответствующие инстанции, утверждена там и, следовательно, плохой быть не может. Григорий, оторопев, молчал. Потом громко рассмеялся. «Вам тогда надо начинать, — сказал он, вставая и направляясь в фойе, — с театральных журналов и с театральных рецензий в газетах… Эта беда от них ведь идет!»
Конечно, Григорий был тогда прав, но там речь шла об отдельном театре, об отдельной пьесе, а тут большие организации, передающие информацию на всю страну. И она в этом духе — не могли же они так ошибаться! — сказала Тасе. Та удивилась.
— Ах, Ольга, Ольга! Какая ты… — Тася, зажигая потухшую сигарету, покосилась на подругу. — Какая ты дипломатичная!.. Это у тебя от тяжелого детства… Помнишь, ты говорила, что из-за отца тебя не сразу приняли в пионерки… И потом еще было. Ты себя чувствовала, так сказать, человеком второго сорта… Но все это давно прошло. И ты сама знаешь, что прошло — на работе, в жизни ты уверенная, справедливая, что ли… Знаешь, что такое черное, что белое… Но вот иногда у тебя какая-то пугливость… да-да, какая-то робость. «Второй сорт» дает знать…
— Ну, что ты!
— Есть, есть! Ты не замечаешь… возьми, например, своего Савелия Ивановича из райсовета. Если он хороший, деловой человек, то зачем ему чинопочитание! А ты, я чувствую, не даешь пушинке на него сесть… — Тася, притушив сигарету, потянулась за пуховым платком. — А если вернуться к нашей службе информации, то тут тоже чинопочитание ни к чему. Что хорошо — то хорошо, а что плохо — то плохо… Ну, вот всеобщее «волнение» хорошо?
И она, весело поглядывая на Ольгу, напомнила ей: какое бы событие ни произошло — большое, среднее, малое, — обязательно объявляется, что «народ с волнением принял». Но, во-первых, наша информация не спрашивает народ о его волнении, а во-вторых, волновать могут только очень большие, очень редкостные события, а не любые…
— Примеров таких немало! — добавила Тася. — В результате — инфляция, обесценение слов, понятий! Если среднее назвать «прекрасным», то действительно прекрасное чем, как назвать? Достойных-то слов уж ведь нет, они истрачены по пустякам!
…Такие нравоучительные разговоры на тахте были не первый раз, и Ольга — если по правде говорить — не очень свободно, не очень уютно тогда себя чувствовала. Другое дело с Григорием — там она была на равных правах, он давал ей высказаться… Тася же со своей педагогической наставительностью обычно не ждала, да и не очень любила возражения, и порой получалось, что Ольга при таком разговоре на тахте сидела не с подругой, а с какой-то доброхотной учительницей, которой она должна была внимать. И только… Но вместе с тем Тася, конечно, была лучшая подруга, ибо понимала ее с полуслова, с полувзгляда, И Григорий ее любил, хотя и подшучивал над ней.
…Когда Ольга вернулась домой, она нашла письмо от Григория, где он описывал встречу с давнишней школьной знакомой Нюрой Черемисовой. Он описывал и историю с зубной щеткой, и радиопесни, и путешествие апельсинов и многое другое, но, конечно, строки о встрече и тем более о приглашении Григория в гости; она прочла с особым вниманием.
Поезд пришел с опозданием, и, хотя Григорий и писал, что встречать — из-за возможного опоздания — ни в коем случае не надо, он все же огляделся: не пришла ли? И остался доволен, что не пришла — он был как-то не готов… Соскучился, стремился, но есть что-то недодуманное…
Когда летел в такси по Кировской, то от быстрого ли движения, от сознания ли, что вернулся, все показалось иначе, проще. И додумывать нечего… Просто он не будет об этом говорить — она расстроится, а из-за чего, в сущности?.. Да и кто об этом рассказывает!
Проезжая Кропоткинские ворота, взглянул на дом, где жила Тася: не там ли Ольга? Впрочем, скоро двенадцать — она, конечно, давно дома и давно ждет его. Машина, проскочив Метростроевскую, въехала на эстакаду, слева и справа появились далекие огни, ранее, с уровня улицы невидимые. Вскоре впереди между двумя стежками фонарей широко и длинно пролег Комсомольский проспект с многочисленными Фрунзенскими улицами. Теперь скоро…
…Когда он, открыв дверь, вошел в переднюю, то по тишине, по малому свету понял, что Ольга спит.
Разделся, на цыпочках прошел в полуосвещенную комнату. Так и есть — спит. На столе — ужин, прикрытый белой салфеткой, а поверх записка: «Как придешь, обязательно разбуди». «Обязательно» — подчеркнуто. И не только это: ужинают они в кухне, сейчас же накрыто тут, для того, чтобы от стука посуды она бы проснулась. Милая…
Григорий постоял в теплом, пахнущем духами полумраке, покачиваясь с каблука на носок, с носка на каблук… Господи, как хорошо!.. Вдруг впервые за всю жизнь почувствовал, что такое дом. Да, дом… Может, возраст тогда еще не пришел, может, оттого что холост был. Но не замечал… А ведь, бывало, в холостые годы возвращался черт знает из какой паскудной палаточной жизни, и все же прелести дома не чувствовал… Может, это сейчас от зубной щетки? Улыбаясь, он вспомнил тот недавний вечер в К-й гостинице — жалкий, какой-то нищий вечер с зеленым кипятком… Огляделся, всматриваясь в знакомое очертание комнатных мелочей… Да, как хорошо!
Нет, он, конечно, будить ее не станет — устала, пусть спит. Во всяком случае, сейчас. Сперва он пойдет в ванну, затем ужин тихо — да, тихо! — перенесет в кухню, и если за это время она не проснется… Нет, все равно он сам будить ее не пойдет.
…Так они и проснулись наутро: он у себя, она у себя. Но не на равных условиях: она из-за позднего времени должна была спешить на работу, у него же впереди бездельный день — являться только завтра. Но она, поцеловав его, все же на минутку присела к нему на диван, спрашивая: «Почему ты не разбудил? Как доехал?»
Она была в одной рубашке, розовая от сна, с бело-розовыми красивыми плечами. По глазам она поняла Григория, поняла и то, что он сейчас не слышит ее… Улыбнувшись, быстро встала и заносилась по комнате, спрашивая то одно, то другое.
Григорий, вздохнув, довольно строго сказал, что все расспросы надо отложить, что ей уже пора уходить, что завтрак он сам себе устроит и что о сегодняшнем обеде в ресторане они среди дня договорятся по телефону.
— В таком случае поди поцелуй меня! — сказала Ольга, торопливо надевая меховую шапку.
— Нет, ты подойди. Я же без галстука! — проговорил он, натягивая одеяло до подбородка.
Она подошла к дивану, нагнулась, поцеловала, обдала запахом духов и, рассмеявшись, ушла.
Шаги по лестнице. Затихают. Затихли. Тишина.
Какая же программа дня? Во-первых, никуда не вставать. Даже завтракать. Отличная идея, которую могут оценить только службисты, угнетаемые своими неотвязными «от» и «до». Лежать и читать. Читать и лежать. Благодать!
Григорий покосился на стопку газет на письменном столе, собранную во время его отсутствия, — вот черт, даже из-за них подниматься не хочется! Нет ли тут поближе чего… Но до книжных полок было еще дальше. Он откинул одеяло и босиком пробежал до газет и обратно. Шлепнул их на низкий столик, посмотрел на часы и определил: лежать и читать газеты будет до часу дня, потом встанет, легко позавтракает и в два позвонит Ольге о ресторане. Это было решено еще в их письмах: по приезде Григория пообедать вместе в ресторане. Она пойдет с работы, он — из дома.
Григорий развернул верхнюю газету и стал читать. Но так как в мыслях уже появилась картина, как они входят в ресторан, то в читаемом он ничего не понял… И не только входят, но по прошествии пяти минут, как только они садятся за столик, Ольга спрашивает: как доехал, доволен ли поездкой, ну и, конечно, о Нюре… Смешно, что она, как посторонняя, будет все это спрашивать не дома…
Да, но что же отвечать? Не про поездку, понятно, а про тот вечер…
«Ну, чего мудрить! — подумал он и снова взялся за газету. — Ну скажу что-нибудь нейтральное».
Но рука опять опустилась… А хорошо ли промолчать? И не кому-нибудь, а Ольге… Так-то так, но об этом обычно не рассказывают.
И мысли вернулись к тому вечеру.
Воспоминание началось со слов Анны о том, что она позовет на вечер еще кого-нибудь, «чтобы тебе не было скучно». Это, конечно, было простое, нехитрое кокетство. Так и оказалось — никого, кроме него, не было. Впрочем, Анна — чтобы он чего не подумал — сказала, что она действительно звала на сегодня подругу с мужем (были произнесены их имена и фамилия), но они, к сожалению, идут в театр.
…Вечер неплохо начался и без них. Было выпито первое вино — в мире что-то чуть-чуть сдвинулось. А потом — и не первое…
За окном, он помнит, вдруг весело ударила духовая музыка, и Григорий невольно выскочил из-за стола и подошел к окну. Нет, это был не военный оркестр, а от какой-то самодеятельности. Поблескивая под уличными фонарями никелем труб, оркестранты, разнолико одетые, нестройно шли по снежной мостовой.
— Праздник, что ли, какой? — спросил Григорий.
— Нет, просто так, — сказала Анна, тоже подходя к окну. — Когда идут с репетиции, то иногда играют… — Она посмотрела на него и, посмеиваясь, добавила тихо: — Это не ваша Москва, там, наверно, ни с того ни с сего не заиграешь…
Они были рядом — кажется, впервые за вечер. Он чувствовал ее локоть. За столом мало замечал, а вот сейчас — может, оттого, что быстро подошел к окну — выпитое вино дало о себе знать… Неудобно как-то: стоят рядом, и все… Как чужие! Григорий, продолжая смотреть на удаляющихся музыкантов, положил руку на ее плечо. Она не двинулась — она не против… Вспомнилось сейчас далекое, последнее: скверик у вокзала перед расставанием. И совсем тогда последнее: у подножки вагона обнял и поцеловал… Нет, не в первый раз — и раньше по подъездам, в ночной тиши домов… Было что-то привлекательное, разрешающее: уже целовал. Уже…
Дом стоял на углу, и из окна просматривался переулок, куда повернули музыканты. Из-за туч вышла луна, и уже не фонари, а она осветила никелированные трубы. Освещенный лунным светом оркестр казалось заиграл громче.
Григорий повернул голову и, чуть привлекая к себе Анну, поцеловал ее. Она невольно отстранилась, кивнув на окно: освещено ведь — увидят с улицы! Нет, это не было против, это даже как бы разрешение. Только вот ей неудобно… Григорий быстро задернул за спиной тяжелую гардину — теперь все хорошо: и с улицы их не видно и им тут в полумраке, между стеклом и гардиной, как-то свободнее, смелее… А глаза… совсем, совсем черные чего-то ждут или спрашивают.
— Что ты так на меня смотришь?
— А ты?
— И я…
И опять — друг к другу. Сзади гардина, впереди — окно. Оркестр ушел, растаял, и под лунным светом в пустом переулке искрятся только сугробы у тротуара, и чья-то открытая форточка старательно отражает в своем узком стекле полный кружок луны. А потом и кружка нет — одни губы в полумраке…
…Григорий морщится: лучше было бы не подбегать к окну, к оркестру. Сидели бы друг против друга за столом, попивали бы рислинг и говорили бы об увлекательных вещах: о погоде, о том, куда ехать в отпуск. Мило!..
Он отбрасывает непрочитанную газету, откидывает одеяло, сует ноги в ночные туфли и в одной рубашке идет к книжной полке. Роется среди книг, не зная, чего ищет. Нет, и тут сегодня ничего такого не найти. Бродит по комнате. Стулья стоят как-то по-дурацки — все время на них натыкаешься. Ведь хотел до часу лежать и читать, а вот ни то, ни другое…
На глаза попадается незнакомая книга — наверно, Ольга взяла у кого-то почитать. Открывает ее: «Собака Баскервилей». Господи! Впечатление такое, что будто кто-то приятный, уютный вошел в комнату. Хочется поскорее с ним поздороваться. Берет книгу под мышку и спешит к постели — вот теперь можно часа три ни о чем не думать.
«Мистер Шерлок Холмс сидел за столом и завтракал, — начал он читать давно знакомые строки, — Обычно он вставал довольно поздно, если не считать тех нередких случаев, когда…»
Проходит три часа. Во время завтрака раскрытая книга стоит прислоненной к сахарнице. В два Григорий звонит Ольге и договаривается о ресторане. Спустя тридцать-сорок минут ужасная собака наконец-то разоблачена и убита. Холмс уютно, по-домашнему, сложив вместе кончики пальцев, не торопясь объясняет, как это все получилось…
А в пять, приодевшись, Григорий едет троллейбусом в ресторан. Близ Арбатской площади видит молча идущих по краю дороги военных музыкантов и думает о том, что все это не страшно: и то, что они с Анной укрылись у окна, и что целовались, и вообще весь вечер… В конце концов, у него есть право… Да, право давнишнего знакомства, давнишнего увлечения.
Как хорошо, что он вспомнил про это право! Как теперь все просто, легко! Теперь про это и рассказать Ольге можно. Рассказать, чтобы камень с души… Да, он так и скажет: все хорошо, все осталось, ничего не изменилось, но не мог же он чужим, посторонним дядей встретиться с той, которую любил еще мальчишкой!.. Она поймет. Она должна понять.
И стал смотреть в окно.
Арбатская площадь — переделанная, перекроенная, но почему-то имеющая вид так и недоделанной — осталась позади. Троллейбус тихо подкатил к Никитским воротам и задержался у светофора. Григорий посмотрел в правые и левые окна — он давно тут не был… Все же их прославленный Юго-Запад со своими одинаковыми восьмиэтажными домами не дает пищи глазам. То ли дело вот старые дома! Один в шесть этажей, другой — в три, а то и в один!..