Через месяц они поженились. Началась жизнь для обоих незнакомая, неожиданная. Холостые годы — которых было немало — приучили их к «я пошел (пошла)», «я сделал (сделала)», «я решил (решила)». Сейчас, уходя, надо было сказать, когда примерно вернешься домой. И потом: почему ты идешь один (одна)? Если кто-то из них что-то сделал, то зачем, для чего? Для дома? Если кто-то что-то решил, то для кого? Для себя? Для них обоих? Все равно — надо было прежде посоветоваться друг с другом… Да, у женатых людей так принято.
Мысли о замужестве у Ольги Павловны, конечно, были и раньше. Время от времени появлялись люди, к которым она как бы примеривала возможную общую жизнь, но все что-то было не то. А если и то, тогда уж не ее была вина, что это не состоялось. Однако и в тех и в других случаях — то как лишний довод, то как самоутешение — приходило убеждение, что в ее возрасте жить одной куда лучше, свободнее, приятнее… Дело даже было не в возрасте, а в укрепившейся за эти годы привычке к такой жизни, отказаться от которой будет не так просто. Возникали всякие частности — повседневные, будничные…
…Ну, вот, например, начинается утро. Непривычное, какое-то тесное утро — она будет не одна. Как обычно, делает гимнастику и растирается мокрым полотенцем. Ну, хорошо, теперь растираться она пойдет в ванную, но гимнастику-то можно делать только ведь в комнате! Придется просить его (неведомого, предположительного его!) отвернуться или посидеть на кухне. Но просить, создавать человеку неудобство… Да и ей тоже стеснительно со своей гимнастикой — она ведь крупная, рослая… Тася (та подруга, что на новоселье заметила про кухню: «Узка в бедрах») как-то ночевала у нее.
— Слушай, — сказала она утром, — зачем ты подпрыгиваешь? От твоей гимнастики вся квартира ходит ходуном! Ты, конечно, будешь ссылаться на то, что квартира маленькая, однокомнатная или на то, что теперь плохо строят…
Или вот завтраки, обеды, ужины… Бог ты мой, как просто для одной и сложно для кого-то еще! Всегда вспоминалась хрупкая милая студентка Ниночка из их дома, которая на третьем курсе вышла замуж.
— Это просто ужас, Ольга Павловна, как они много едят! — говорила она, прикладывая руки к щекам. — И главное — каждый день! Ну, что я, пока была одна! Утром выпьешь кефира, в обед в институтском буфете — какой-нибудь бутерброд, какой-нибудь чай или простоквашу, и все! А другой раз и про это забудешь! А им-то, оказывается!.. Им, оказывается, надо каждый день обедать! И полностью — из трех блюд… Нет, это ужасно!..
А вот вечер, время после работы. Пришла, вымыла руки, переоделась, поправила волосы — свободна, делай что хочешь, иди куда хочешь. Но теперь было бы не то. Присутствует некто. Он или сидит против тебя, или задержался на работе, или даже придет только к ночи, но он существует. А значит, требует трудов и забот…
— Да, трудов и забот… — говорила Ольга Павловна, спустя полгода после замужества.
Она говорила это не насмешливой Таисии, которая могла этого не понять, а другой своей подруге — тихой, обстоятельной и замужней Лидочке.
— …и от этих забот, как ты знаешь, никуда не уйдешь. И это пугало. Ну, как вторая служба, что ли… Но все оказалось не так. То есть забот оказалось даже больше, чем думала, но не в этом дело…
— Вот именно: не в этом! — оживляясь, блестя глазами, тихим голоском перебила подруга. — Ты мне можешь не рассказывать! Догадываюсь! Ты увидала, что твои заботы и хлопоты нужны человеку, что сама ты ему нужна!.. Ах, не эти глупые обеды! Их в конце концов можно брать в любой столовой… Сама ты, твоя душа, вся, вся ты нужна кому-то… Ну, угадала? Так? По глазам вижу, что угадала…
— Да, странно… — Ольга, улыбаясь, прошлась по комнате. — На работе в приемной меня тоже считают нужной. Но там многим, всей приемной я нужна, а тут одному-единственному Григорию… Казалось бы, первое больше…
Лидочка развела своими маленькими руками.
— Это отвлеченная философия! — проговорила она. — Ну, да, больше! Но ведь то совсем другое! Ты не зря сказала: «единственному». — Лидочка хитро повела глазами. Тихая, сдержанная, она сейчас была оживлена, довольна тем, что они говорят о том, о чем она и сама не раз думала, и в чем, при всей ее тихости, она считала себя знающей, авторитетной.
Ольга подошла сзади и тихо обняла за плечи сидящую за столиком Лидочку. Обняла так, чтобы та не смотрела на нее — так легче было говорить.
— Да, все как-то по-другому. Иной раз сама себя не узнаю. Ты помнишь, был Виталий Иванович… Как женщина я его чувствовала, а как человека… Все чужое, не мое… И представь, ничего не хотелось для него сделать. До глупого — даже чай приготовить. Из вежливости делала. А сейчас…
И она, присев рядом и несмело поглядывая на подругу, рассказала о том, как этим летом, находясь в экспедиции, Григорий присылал ей в письмах распоряжения: «Сходи, пожалуйста», «узнай, пожалуйста», «отдай в починку, пожалуйста». И она ходила, узнавала, отдавала. И с охотой, с радостью — он ведь просил. И ведь не быстроногая девочка, а женщина степенная, обстоятельная — сама командующая у себя в приемной… В свой летний отпуск («да я тебе это рассказывала!») она очутилась на Украине у старшей сестры Григория. Переступила порог со словами: «Гриша меня к вам послал! Он вам писал?» И опять ей было приятно, что она это выполнила. Даже само слово, «послал» — было прекрасно! Оно говорило о муже, о семье, о том, что он вот распорядился ею, подумал о ней…
— Дуры мы, бабы! — сказала Лидочка. Но сказала без огорчения.
Жили пока на два дома, решив будущей весной начать квартиро-обменные хлопоты. Основной дом был, конечно, у Ольги Павловны, а комната Григория в коммунальной квартире — его рабочей комнатой, в которую он время от времени при срочной или затяжной работе удалялся. А иногда и просто так.
Два дома давали и хорошее — привычное для людей, уже переваливших за тридцать лет и так недавно расставшихся с холостой жизнью. Были минуты, часы, когда хотелось остаться одному в полной, непрерываемой тишине, подумать о чем-нибудь — долго, обстоятельно, не торопясь… И в отличие от холостого одиночества оно было особое — легкое, удобное, ибо в любую минуту можно было его прекратить: сел в метро и поехал к ней, или же позвонить ему по телефону: «Ну, что ты там засиделся!»
Но, конечно, вместе было лучше. Особенно оба любили то время, когда отправлялись в театр. Вернее, тот путь домой — обычно пешком, — когда обсуждалась во всех подробностях увиденная пьеса. Жизнь даже у молодоженов имеет нечто будничное, повторяющееся каждый день, и выход в другой мир интересен бывает и им.
В декабре, примерно в те дни, когда Ольга говорила подруге о неожиданностях в семейной жизни, Баскаковы шли из театра.
— Нет, это, конечно, полное жульничество! — сказал Григорий, посмотрев на часы. — Людям из театра полагается уходить домой часов в одиннадцать, в двенадцатом… А сейчас — пожалте! — еще только девять часов! Куда нам теперь деваться? Где вечер кончать? Идти в кино досматривать?..
— Сейчас двухактные пьесы очень распространены, — сказала Ольга.
— Ну, еще бы! Теперь в моде подтекст, который подразумевается. На сцене же показывают только намеки на этот подтекст. Вот почему пьесы теперь короткие. Остальную-то половину, то есть подтекст, надо самим дома или вот по дороге домой додумывать.
— Ну, ты дуришь…
— Не очень… Нет, я люблю длинные… — Григорий мечтательно вздохнул. — Пять действий, четыре антракта. То ли дело Островский! Все обстоятельно, подробно. Успеваешь героя или полюбить, или возненавидеть.
— Положим такого, как этот Фуркасов, я бы и за пять действий не поняла. Вернее, его жену…
— Тут дело не в действиях, а в приятной схеме. Автор глядел не на жизнь, а на один приятный тезис. А по тезису выходило, что между трудом маляра и трудом врача никакой разницы нет — все идет на благо человечества. А посему, что мешает им полюбить друг друга, пожениться!..
— Но у них ведь разные интересы в жизни!
— Почему же разные? — Григорий усмешливо покосился на жену. — Правда, она окончила десятилетку и еще медицинский институт, но он зато посещает концерты в консерватории!.. Автор ведь не зря положил на стол программку с концерта! Положил для зрителей…
— Вообще-то говоря, это, пожалуй, может быть… И бывает. Но у меня бы не получилось…
— Ах, Оля, любишь ты углы срезать, округлять… А ведь помнишь: «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал»? Вот ты говоришь: «может быть», «пожалуй», «бывает»… Конечно, желаемое, если его очень желать, в конце концов осуществится… Но зачем сейчас, пока это явление еще редкостное, я должен под героя подставлять табуретку, чтоб он казался зрителям выше ростом? Будет ли мне зритель доверять?
Навстречу прошел дородный, но статный человек в длинном темном пальто с серым барашковым воротником и в такой же шапке. Ольга — когда тот прошел мимо — сказала полушепотом, что он очень похож на Рубцова из пьесы.
— Мне Тася говорила, — добавила она, — что теперь в театрах есть новое амплуа «ответственный работник». Если актера на такое амплуа не находится, то играет его «благородный отец» или «резонер».
— Да, вот еще одна накладка в пьесе! — подхватил Григорий. — Этот Рубцов! Автор делает все возможное, чтобы мы его полюбили, а мы не можем!
— Так это оттого, что у него нет… этого самого… ну, своего… — Ольга не знала, как сказать. — Ну, своей линии.
— То есть как нет линии! Он явился… нет, к нему пришли — такие люди сами не ходят… И он все в высшей степени здраво, правильно рассудил: кто прав, а кто виноват. Очень проницательный мужчина! Вот это его линия и есть! Скучная, но есть.
— Но эта линия, так сказать, для других. А сам-то он!
— А сам он обсуждению не подлежит. Он выше этого! — решительным голосом сказал Григорий. — Служебных неприятностей у него нет, за девушками он не ухаживает, на поезд не опаздывает…
— Нет, на самом деле…
— Я и говорю на самом деле… Добавь к этому, — сказал Григорий, — еще и то, что его в высшей степени правильные мысли давно известны зрительному залу. Гете говорил: «Законы и правила пишутся пожилыми мужчинами, а молодым и женщинам надо исключения из правил»… А наш Рубцов больше козыряет таблицей умножения. Вот поэтому тебе скучно на него глядеть.
— Ну, есть вещи бесспорные. И Рубцов в этом прав. Но вот в его личной жизни действительно ничего не случается…
— Как сказать… Если принять его образ, то с ним тоже случается, — Григорий сделал значительное лицо, — случается то, что прилично его образу… Помнишь, когда буфетчица принесла ему на подносе чай и открыла белейшую салфетку, То он милостиво пошутил: «Чай мог быть погуще, а бутерброды потолще».
— Ты опять! Я тебе серьезно…
— Я не могу долго-говорить о серьезном… Я уже о другом стал думать… Если бы не эти дурацкие хлопоты о пенсии для моей старушки соседки, то я бы тебя никогда не встретил, не увидел. Это было бы ужасно! А вместе с тем помог слепой случай. Это тоже обидно! Я как-то подумал, что неплохо было бы начать у нас издавать «Брачную газету»…
И они стали обсуждать, какие забавные объявления там могли бы быть.
— Самое пикантное не это, — сказал Григорий. — А вот кто, какая организация взялась бы издавать эту газету?
— По-моему, какое-то «бюро добрых услуг».
— Ну, это по́шло! Рядом с утюжкой брюк и починкой пылесосов! — Григорий приостановился. — Знаешь кто? «Центросоюз»! Ты видела, какая у него эмблема? Две руки — рукопожатие! А вокруг надпись: «В единении — сила». Как раз для новобрачных!
Они перебрали разные организации, но положительно у всех был такой солидный, гордый вид, что с подобным несерьезным делом к ним не подступиться.
— Подожди, — сказала Ольга. — А про загс мы и забыли! Кому же еще…
Григорий меж тем перешел уже на другое.
— Мой отец незадолго до кончины, — сказал он, — довольно подробно развивал мысль о том, что ремесло свахи надо восстановить. Ну, конечно, в новом виде. Там была темная баба, которая интересовалась только приданым и каменными домами, а теперь это была бы интеллигентная, чуткая женщина, которая сходила бы и в комитет комсомола, и в местком и поговорила бы с товарищами, с подругами будущих супругов. Узнала бы истинный характер молодых, привычки их, образ поведения. Ведь без свах «он» и «она» при встречах, на свиданиях показываются только с лучшей, парадной стороны. А сваха и про все будничное узнала бы, про каждый день…
Как женщина, Ольга примерила эту отцовскую идею на себя.
— Ну, что же… если это будничное коснулось бы меня, — помедлив, сказала она, — то сваха честно информировала бы тебя, что я по утрам делаю гимнастику и потому, в случае женитьбы, тебе придется каждый день пятнадцать минут сидеть на кухне.
— Не только сидеть! — Григорий вздохнул. — А еще и придерживать руками посуду в кухонном шкафике, чтобы она от твоих прыжков на месте не высыпалась бы на пол.
…Они любили эти прогулки после театра или кино. Иногда, дойдя до дома, шли дальше, возвращались, опять шли…
Это было в декабре, а примерно через месяц, в январе следующего года, Григорий поехал в служебную командировку в город К.
Он поехал в город К., чтобы порыться там в геологических фондах области, но эта поездка была еще и особой — он ехал в город, где родился и прожил до восемнадцати лет, куда потом часто наезжал, но последние годы не был. Отца с матерью уже не стало, товарищи по школе разбрелись — к кому же, к чему же ехать…
Но выйдя на привокзальную площадь, когда-то в мальчишечьи годы уставленную извозчиками с облупленными пролетками, а теперь грузовиками и легковыми машинами, которых стало погуще с его последнего приезда; когда он увидел киоски по краям площади, крашенные излюбленной в провинции ядовито-голубой краской; когда за площадью показался голый по-зимнему скверик, на котором когда-то он и Нюра Черемисова — недавние десятиклассники — томились, ожидая Нюриного поезда, который повезет ее в Харьковский медицинский институт, — когда он все это увидел, то почувствовал, что приехал к чему-то родному, никак не забытому…
…По утрам, после тусклого гостиничного чая, ехал в местное Геологическое управление и рылся там в фондах, потом там же, в управлении, обедал и отправлялся — пока не спустились ранние сумерки — бродить по городу, разглядывая, вспоминая знакомое. Иногда снова шел в управление и занимался там до конца служебного дня. Вечерами — деваться больше некуда — шел в кино или в театр.
Но, конечно, самым интересным было ходить по городу — узнавать старое, замечать новое… Первая дорога была, понятно, к дому, где он когда-то жил с родителями. Новые чьи-то занавески на окнах, новые цветы за стеклами… Но штукатурка дома та же, только — как морщины — появились трещины на ней. Зато водосточные трубы новые — в алюминиевом блеске.
Постоял, походил вдоль фасада и пошел к школе. Это была самая заветная дорога — ведь по этому асфальту, мимо всех этих домов, дверей, подворотен, мимо магазинов, киосков, церквей десять лет хаживал он в школу.
Подходя к трехэтажному желтому зданию, стал раздумывать: удобно ли войти без дела? Вдруг вспомнил, рассмеялся: он же взрослый, может войти куда хочет, а почему-то сейчас принял себя за мальчика из другой школы, которому, конечно, вполне свободно могут здесь дать по шапке — что ты тут ходишь! Но вот любопытно: почему представил себя мальчиком из другой, а не из этой школы?
Григорий, раздумывая, улыбаясь, даже приостановился… Почему? Наверно, оттого, что близкие, похожие ощущения перепутались: идя сейчас по дороге, по которой ходил десять лет, он чувствовал себя мальчиком из того времени, но чувствовал и то, что мальчик этот давным-давно — шестнадцать лет — не ходил по этой дороге. Значит, он для этой школы теперь как бы чужой. Но чужой не взрослый, а все еще мальчик. Ну, а раз мальчик — то из другой школы…
Эти силлогизмы как-то порадовали Григория — вот нет Ольги, она бы оценила это хитросплетение! Но тем не менее — взрослый-то он взрослый, а вот если вахтер спросит: «К кому идете?» — то надо что-то ответить. Понятно, не это: он когда-то тут учился и вот, видите ли, хочет… Тети Насти уже, конечно, нет, а перед чужим вахтером произносить это признание что-то неохота… Нет, он просто скажет, что идет к директору. И очень удобно: кабинет директора на третьем этаже — по дороге туда все сможет осмотреть, вспомнить…
Так и сделал. Незнакомая, в желтых кудряшках вахтерша со старательным выражением на лице учтиво предложила посетителю снять пальто и провела его за барьер, где висели не маленькие, до половины вешалки, ребячьи пальтишки, а длинные, преподавательские.
Снимая пальто, Григорий заметил чуть в отдалении, у других вешалочных крючков, худощавую, с красивыми черными глазами женщину средних лет в серой меховой шапке и с белым шарфом на шее. Откинув голову, вынув изо рта папиросу и держа ее на отлете, она всматривалась в посетителя. От дыма она морщила один глаз, но не переставала смотреть.
— Гриша?.. Григорий? — несмело, но громко спросила она.
Баскаков молча кивнул головой. Приглаживая у висков волосы, всматривался в женщину.
— Нюра!.. Анна Артемьевна! — воскликнул он, узнав наконец.
Они бросились друг к другу, смеясь, взялись за руки, поворачивая один другого к свету, разглядывая, говоря и повторяя неизбежное: «Ну, как вы… Ну, как ты?.. Ну, как ты… Ну, как вы?»
Впрочем, тут же было установлено «ты».
— Ты меня не рассматривай! — низким, решительным голосом сказала Анна, беря с вешалки свою модную меховую шубку. — Я постарела… Ведь тридцать четыре года!.. А ты все мальчик!.. Ну, почти… Где ты? Что ты? Почему ты тут?
Он начал отвечать на последнее «почему», но она его перебила:
— Ну, это ты, милый, еще десять раз успеешь свою школу посмотреть! — Она молча передала ему свою шубку, и Григорий, раскрыв ее, стал подавать. — А сейчас изволь проводить меня… Здесь недалеко.
Григорий терпеть не мог менять свои намерения, но тут, конечно, пришлось уступить. Он снова надел свое пальто. И вдруг рука задержалась на пуговицах. Он подергал кончик своего длинного носа, усмехнулся: ведь это уже было в его жизни! Ну да, с Ольгой в райисполкоме! Встретились в гардеробе, он разделся и тут же опять оделся, и они пошли вместе… С этого ведь началось!.. А сейчас он идет с Анной.
По дороге рассказали друг другу, как шла их жизнь за шестнадцать лет — с того томительного и горького дня, когда Гриша Баскаков и Нюра Черемисова сидели в привокзальном скверике и ждали Нюриного поезда на Харьков… Потом у нее были приемные испытания в медицинский институт, долгое учение… На последнем курсе Нюра вышла замуж. Но неудачно.
— Неудача эта была самая примитивная, самая распространенная! — сказала она наставительным тоном. — Люди спутали тяготение души с другим тяготением… В старое время, как говорили, были такие веселые заведения, которые, как я понимаю, не позволяли путать одно с другим… Во всяком случае мужчинам… И браки от этого были крепче.
— Ну, ты скажешь! Это ж черт знает что!..
— Да, вот и скажу! — Анна блеснула черными глазами. Она, видимо, не любила, когда ей возражают. — Именно от этого крепче!.. У нас с Арсением все выяснилось в самые первые дни после свадьбы, но после того, как все выяснилось, мы прожили вместе еще пять лет… Не думай, что оригиналы. Таких немало! Потом я тронулась в путь…
И она рассказала, как вернулась домой, в К., поступила в поликлинику и по совместительству — школьным врачом.
Анна зажгла тонкую папироску, пыхнула дымом и сказала:
— Ну, теперь ты говори…
— Ты бы на улице не курила. Некрасиво для женщины.
— Пустяки!.. Ты, я чувствую, женился и получил тонкое воспитание… Ну, рассказывай!
И он стал рассказывать.
По снежной улице пролегли синие тени, подступали сумерки. Фонари еще не зажглись, а неизбывные оранжевые абажуры уже засветились в окнах. Свое жизнеописание Григорий сделал коротким — что-то неохота было рассказывать о себе. Об Ольге Анна расспросила отдельно, но и тут Григорий не разговорился, хотя и хотелось…
— А что с Раисой? — спросил он, чтоб отвести речь от себя. Раиса когда-то состояла подругой Анны — кукольно-красивая, голубоглазая. И хотя она была неумна, угловата, но в компанейских прогулках отвлекала мужскую половину на себя. Правда, к концу прогулки эти люди как-то отходили от нее, но все же…
— А что можно было ждать от Раисы! — сказала Анна, и в голосе ее послышалось какое-то давнишнее недовольство.
Оказывается, Раиса вышла замуж за человека старше ее на пятнадцать лет. Судя по всему, Раиса была счастлива, но Анне почему-то все это не нравилось.
Под это повествование Григорий стал вспоминать не Раису, а свое отношение к Анне. Познакомились они уже десятиклассниками, она очень понравилась ему, он принял это за настоящее чувство — что он понимал в этом! — но когда она из К. уехала учиться в Харьков, а он в тот же год — в Москву, то сказался старинный афоризм Лярошфуко: о разлуке-ветре, о большом и малом костре любви. Так и получилось: костер оказался небольшой, и разлука не раздула, а задула его… Вначале они писали друг другу письма, но потом — новые интересы, новые знакомые — и переписка тихо остановилась.
И эта, через шестнадцать лет, встреча не пробудила в нем, не вернула исчезнувшее… Тут, конечно, все дело было в Ольге… Не будь ее — кто знает… Но с того времени, как он и Ольга познакомились, как они зажили вместе, все другие женщины стали казаться ему притворными, неискренними, пустыми, какими-то лишними… К чему они! Когда он об этом сказал одному своему приятелю, тот ему объяснил: «В средние века любовь считалась безумием. Но проходящим безумием. У тебя это тоже пройдет. Не любовь пройдет, а вот это самое преувеличение: никого, кроме одной, не вижу!»
— Ну, вот мы и пришли! — сказала Анна.
Они остановились около темной двери, над которой по-старомодному был железный навес на вычурных, но ржавых кронштейнах.
— Сегодня я тебя не зову, — Анна покрутила ему пуговицу, на пальто, — у меня сегодня вечернее дежурство в поликлинике, а завтра я целый день свободна, и вечером приходи обязательно. Может быть, чтоб тебе не было скучно, позову еще кого…
На слове «скучно» она пристально и усмешливо посмотрела на него и протянула руку. Он поднес руку, поцеловал и, пока целовал, исподлобья тоже посмотрел ей в глаза — черные, красивые, — как бы принимая по старому знакомству ее кокетство.
«Дорогая Оля! Когда пишешь так часто, то новостей, конечно, не хватает. В прошлых письмах я отыгрывался на погоде и котлетах, которые подают холодными. В запасе на это сегодняшнее письмо я оставил тебе одного местного столоначальника — милого человека, который мне трогательно помогает, — но теперь отложу его на следующее письмо. Есть настоящие новости! И какие!
Но чтобы не забыть из-за рассеянности, пишу в самом начале, до изложения новостей, а именно: я тебя люблю все больше и больше.
Теперь о новостях. Во-первых, из области науки, техники и семейного уюта. Ты не представляешь, как тяжело и нудно жить в гостинице после устроенного (тобой) домашнего безотказного механизма! Чего тут ни схватишься — нет, чего ни захочешь — нельзя.
Вчера в половине двенадцатого вечера захотелось пить. Спустился вниз. Буфет, ресторан — все уже закрыто. Есть только титан. Взял кипятка в термос и поднялся к себе. Чаю и сахару с собой не было. Положил в стакан кипятка барбарисовый леденец. Но чем мешать? Чайная ложка, конечно, в отсутствии. Единственное: ручка от зубной щетки. Вымыл под краном ручку и стал помешивать в стакане барбариску. Со стороны даже красиво, изящно получилось: ярко-красная конфета и зеленая ручка щетки. Залюбовался я… Но вижу: кипяток в стакане позеленел… Как позеленел! Он же должен был покраснеть!.. Но нет, барбарис оказался попрочнее…
Я выхватил из стакана щетку. Так и есть: какая-то дурацкая синтетика! У ручки был вид обсосанного леденца. Все вылил, положил новую барбариску и мешал уже карандашом… Самого себя жалко стало! А раньше всякие недостачи меня, бывало, не трогали. Отсюда — мораль: не женись, не привыкай к жизненным удобствам!
Другая новость или, лучше сказать, событие было сегодня: встретил Нюру Черемисову, о которой я тебе говорил, как о первом увлечении. Теперь она уже большая, взрослая, под названием Анна Артемьевна работает врачом в поликлинике и в школе, где я учился. Она по-прежнему черноглаза, тонка, изящна — в общем, довольно интересна. Но это объективно. А субъективно — ты знаешь мое отношение к лучшей половине человечества, кроме тебя. Завтра приглашен к ней в гости. Надену фрак, отпущу усы и пойду.
Ты просишь писать все, что придет мне в голову. Изволь. Вчера утром (воскресенье) меня по первой программе радио угостили — как часто принято по воскресеньям — пятью совершенно новыми песнями. И как нередко бывает, с пустяковым содержанием («Он ушел, она пришла; он пришел, она ушла». Или: «Окно открыто, окно закрыто» и т. п.). Так вот мне пришло в голову: если каждое воскресенье или вообще за неделю дают пять новых песен, а в год 250, куда они, милые, потом деваются? В урну? В архив? Ведь они за редчайшим исключением (2—3 в год) в народ не идут, их не подхватывают. Да что народ — это большая честь! — но даже рядовые радиопевцы не очень-то к этим 250-ти возвращаются!
Вот еще. Из другой оперы. На днях пришлось листать подшивку местной газеты за прошлый год (там были сведения об одной нашей экспедиции). Попутно прочел чей-то неплохой фельетон, который так начинался:
«Это было то загадочное время поздней весны, когда молодую картошку, что росла в одном километре от города, и апельсины, которые долго везли на дорогих пароходах через два океана и пять морей, продавали в магазинах по одной и той же цене».
А ведь действительно загадочно!
Один мой приятель, Сергей Чечелев, — я тебе, по-моему, о нем рассказывал, — утверждает, что наши сограждане делятся на хозяев жизни и на присутствующих в жизни. И те и другие одинаково добросовестно и старательно работают в этой жизни, но одни отвечают и за работу и за жизнь, вторые только за свою работу. Хозяин до всего доходит, он влезает во всякие «не свои», во всякие «чужие» дела, если видит непорядок. Народные интересы — это его интересы. Ему легче, спокойнее вмешаться в то, что он считает неправильным, чем пройти мимо.
Присутствующий никогда ни во что непосредственно его не касающееся не вмешается. У него только свои заботы, только о своем… А чужое, людское — разбирайтесь сами. И получается: честно работая, честно живя, эти присутствующие в сущности представляют собой что-то тихо нечестное.
«Цитирую» тебе Чечелева почти слово в слово. От себя добавлю, что именно эти присутствующие плодят лентяев и разгильдяев. Среди хозяев любой недобросовестный человек будет хорошо работать — по-другому не позволят. Вот почему так обидно, когда встречаешься со всякими неустроенностями: их могло и не быть.
Ну все! Какое разнообразное для тебя чтение! Старался! Целую, люблю, ужасно соскучился!