Ольга Павловна заведовала приемной комнатой в одном из московских райисполкомов. Это была женщина рослая и, несмотря на свои, в сущности, небольшие года — ей было тридцать два года, — чуть полная, со степенными, неторопливыми движениями. Такие женщины любят порядок, нерушимость заведенных правил. И верно: работа у Ольги Павловны была благоустроена.
Заведующая приемной держала в строгости не только многочисленных посетителей, но и самих работников райисполкома. Приемные дни у нее никогда не запаздывали, не сокращались и уж, конечно, не отменялись. Больше того, сотрудника райисполкома, который с независимым видом, как «свой», направлялся к заветной — серьезной, обитой дерматином — двери, Ольга Павловна неуклонно останавливала. Сперва делала предостерегающий жест, а затем, не торопясь, встав из-за своего желтого столика, величественно — крупная, статная, в закрытой блузке с решительным галстуком — надвигалась на нарушителя порядка.
— Михаил Платонович! Вы же знаете…
— Мне только подписать.
— Никаких только! Сейчас идет прием. Вы же знаете…
Если же попадался глупый, а потому упрямый сотрудник, она добавляла: «Приемные часы — священны» — и, не говоря уже больше ни слова, шла обратно к своему столику. Упрямец, потоптавшись под улыбки сидящих вдоль стен посетителей, исчезал.
По лицам ожидающих словно луч проходил. Как хорошо за них заступились! Посетитель большей частью — проситель, но если прием священен и они, просители — так получается! — тоже в некотором роде священны, значит, смело можно идти за эту страшноватую дверь, ибо дело их будет решаться не как милость, а по закону, по праву…
Некоторые из них — ободренные такими словами — подсаживались к столику заведующей приемной и делились своими сомнениями о предстоящем разговоре за дверью. Она успокаивала их, советовала не волноваться, не погружаться в подробности, а говорить только о главном.
Однажды после ее слов о священности приема, к ней подсел худощавый, длинноносый, с загорелым лицом молодой человек и без обиняка, даже как-то дерзко сказал, что она поступила совершенно правильно.
— Позавчера я был в одном геологическом управлении, — быстро проговорил он. — Одно только название, что прием! Базар! Телефоны звонят, столоначальники каруселью ходят подписывать свои бумаги, секретарша напоминает о заседании… Ну, конечно, начальник смотрит на меня оловянными глазами, а понять ничего не может… У вас же, я вижу, прекрасно! Полный поря…
Тут подошла его очередь, и он ушел за дерматиновую дверь. «Оловянные» Ольге Павловне не понравились — о ком шла речь, она не знала, но раз человек ведет прием… Например, так выразиться про их Савелия Ивановича или про других… Нехорошо!
Но по человеческой слабости нельзя не запомнить человека, который тебя похвалил. Когда через некоторое время он снова появился на приемном дне, она, не спрашивая, записала в своей книге: «Баскаков Г.» и дело, с которым он пришел. Оказывается, опять о пенсии для какой-то Ивановой — как потом посетитель сказал: для его соседки по квартире, «ослабевшей в борьбе с собесом».
— Тут и ваш образцовый порядок не помогает! — печально улыбаясь, сказал он. — Собес никого не боится! У него свои инструкции, и бумага из райисполкома для него пустой звук.
Этот «пустой» — опять был нехорош, но он задел Ольгу Павловну. Расспросив Баскакова, за чем остановка, и подумав, она сказала, что идти второй раз на прием к Савелию Ивановичу пока не надо, она сама свяжется с собесом и постарается добиться. А сейчас пусть он идет домой и звонит ей через два-три дня.
И действительно, сделала то, что надо. Баскаков примчался поблагодарить. В вестибюле, еще не дойдя до гардероба, он по-мальчишечьи стал стаскивать с себя пальто. И когда, стащив, бросил его на барьер, увидал рядом с собой Ольгу Павловну — уже одетую, стоящую со шляпой у узкого зеркала. Оказывается, пришел поздно.
— А я к вам… хотел сказать спасибо… Большое спасибо! А вы вот уходите…
— Да, у нас уже… Я рада, что все устроилось.
Баскаков снова надел пальто. Подкладка в рукавах была не шелковая, а бумажная, и рука не скользила, а застревала там. Пока воевал с рукавами, тревожно думал: «Вместе, что ли, идти? О чем я говорить с ней буду?.. Может, слава богу, не по дороге».
Но оказалось, что по дороге, и разговор сразу начался: ребята по весенним городским ручьям пускали по течению щепки, обгорелые спички. Бежали каждый за своей, следили, чтобы не застревали.
— Вот говорят, у нас кустарные промыслы хиреют, — сказал он, обрадовавшись, что увидел этих ребят. — Несем громадные убытки. И не только в деньгах, но и в фантазии… Вот и ребята тоже! Посмотрите: пускают по воде какую-то дрянь, какой-то мусор… А ведь я еще в этом возрасте мог из бумаги и кораблик, и двухтрубный пароходик соорудить…
— Наверно, это было не так давно, — заметила Ольга Павловна и, почувствовав, что хотя и в шутку, переводит разговор на него, поспешила сказать: — Да, но принимать щепку за пароход или за кораблик фантазии как раз больше надо.
Но первое — о возрасте — Баскаков услышал и стал отвечать: нет, он человек не молодой, уже в годах, восемь лет как окончил вуз, уже геолог со стажем, есть даже люди, которые боятся его строгости.
Говоря это, он посматривал на нее. Той величественности, что виделась там, в приемной, сейчас не было. Может быть, потому, что блузка со строгим галстуком скрылась под синим пальто. Просто — молодая, рослая женщина. Пожалуй, и красивая…
— Геолог — это что: все разъезды? — спросила она. — Наверно, интересно, — но в голосе ее было сомнение.
— Все интересно, что любишь… Нет, зимой мы большей частью сидим в городе. Ведь канцелярия! Подробнейшие отчетности… Как врачи: пять минут осматриваем больного, а двадцать минут пишем.
Она улыбнулась. Пройдя несколько шагов, помедлив, сказала о том, что в вузе ей, к сожалению, не пришлось учиться. Сказала она это, как считала, печальное для себя, голосом спокойным, не печальным — все, видимо, давно уже утихло. Баскакову же стало как-то неловко: он работой своей доволен и успел уже об этом объявить, а она — большая, серьезная женщина — оказывается, сожалеет…
— Вот уж не стал бы об этом и думать! — он нетерпеливо подергал кончик длинного носа. — Разве вуз — это все? А самообразование! А книги! Сколько у нас, простите, долбаков, которые окончили высшее учебное заведение, и что же? Чем радуют? Только по дипломам, по бумагам они значатся образованными, интеллигентными людьми!.. Чехов говорил: «Университет развивает все способности человека, в том числе и глупость»… И это не совсем шутка! В самом деле: попробуйте такого обучить! Был просто глупый человек, и горя от него было немного. А теперь, после обучения, он станет опираться на науку, на высокие понятия, на высшие достижения человечества… И такого из седла уже не выбьешь!..
Баскаков ловко, по-молодому перепрыгнул через весеннюю лужу на тротуаре, но в разговоре, в запальчивости забыл, что он не один.
— Простите, пожалуйста, — он вернулся и, степенно взяв Ольгу Павловну под локоть, перевел ее по краю лужи.
Пока он переводил и молчал, она успела сказать:
— Я вижу, у вас это наболело… — она, улыбаясь, взглянула на него. — Наверно, кто-то из седла не хочет вышибаться… Мне тоже приходилось встречать таких людей… Но я ведь не об этом начала.
А он и забыл то, о чем она начала! Поносил долбаков, а ей посоветовал… самообразование. Утешил, называется! А в чем, собственно, он должен был ее утешать?.. Ах, да: не была в вузе…
— По-моему, Ольга Павловна, — сказал он, — главное не в высшем образовании, а в том, нашел ли человек любимую работу… Я не знаю… ну да, конечно, я не знаю, как вы относитесь к своей работе… Может быть, вы выполняете долг. Прекрасно выполняете… Может, вы просто добросовестный человек… Но мне кажется… во всяком случае, такое впечатление, что вы эту работу в приемной по-настоящему любите! Да? Нет?
Она ответила, что в общем — да, работа ей нравится, и Баскаков был доволен, что он все же что-то доказал, в чем-то убедил.
Они подошли к набережной, и Ольга Павловна сказала, что тут она сядет в троллейбус. У Баскакова было ощущение, что он чего-то не договорил… Нет, договорил — чего же еще договаривать! — но можно было бы еще… О чем-то другом.
Показался большой толстый троллейбус из-за сумеречного дня уже с зажженными огнями. Яркие, но невидимые под потолком лампы голубоватого дневного света и широкие, почти сплошные стекла окон делали троллейбус похожим на подсвеченный аквариум.
— Похож на аквариум! — сказала Ольга Павловна. — Верно?
— Смотрите! Я только что подумал об этом… Как хорошо!
— Что хорошо?
— Ну, что вместе…
И еще больше почувствовал, что рано они вышли на набережную, рано этот троллейбус…
Она легко, даже изящно для своей крупной фигуры — чувствуя, что на нее смотрят — вошла в машину. Дверь щелкнула. И — все…
Он перешел дорогу, остановился у гранитного парапета. Река текла, отражая желтые фонари того берега. В воде они были овальны, как дыни, и по ним проходила мелкая речная волна — волна закрытых городских речек. Живая, веселая рябь. Она красиво, как на ситце, повторялась.
Он улыбнулся, вспомнил откуда-то: «Так поздней ночью, засыпая, вдруг улыбнешься сам себе»…
Перед домом Ольга Павловна зашла в гастроном — что-то надо было купить. Она прошла вдоль прилавков, вспоминая. В последнем, в кондитерском отделении увидела брусок халвы, от которой продавщица отрезала ножом — ах, да, масло! Дома не было масла. Вернулась в молочное отделение.
Придя домой, не раздеваясь, как была на улице, подошла к зеркалу. Сперва — прямо, потом повернулась левым боком — он ведь отсюда видел… Нет, будто ничего. Волосы из-под шляпки не выбились, и шляпка идет. Она провела рукой по лицу.
— Да, но, конечно… — вздохнув, проговорила она вслух.
Прошла в переднюю и сняла пальто. Передняя была крошечная, какие бывают только в однокомнатных квартирах — чуть больше телефонной будки. Но хозяйка любила ее — чистенькую, незагроможденную, оклеенную светлыми обоями, с ярким светом наверху. Да и все в квартире любила. Минуло два года, как она переехала сюда, а все не могла наглядеться. Все блестело чистотой, радовало порядком, но вое равно что-то, где-то находилось такое, что надо было убрать, переставить, вытереть, вытрясти, смахнуть, вымыть, вычистить. И она это делала с удовольствием.
Особенно доставалось кухне, самому любимому месту в доме. Тут тоже все было миниатюрно — и сама кухня, и плита, и мойка, и шкафик, и модные малогабаритные столик и стулья, — но именно тут больше всего было того, к чему надо было (не столько надо, сколько хотелось!) приложить руки. Одна плита чего стоила, если держать ее в блеске! Из-за тесноты — как ни странно — в кухне было уютнее, чем в основной, довольно пустоватой комнате. Поэтому и гостей принимала тут.
— Хорошо, что и говорить! — сказала одна подруга, придя на новоселье и оглядев все. — Прекрасно. Вот только разве кухня… узка́ в бедрах… Можешь не смеяться, — добавила она, — это не я придумала.
Но Ольга Павловна все же рассмеялась.
— Ну, уж не тебе узка́, — сказала она, невольно оглядывая худенькую подругу, будто видела ее первый раз.
— Про хозяйку говорю.
— Ну, я готова не ходить, а летать по кухне…
— Тогда тут будет еще теснее.
И сегодня Ольге Павловне нашлась работа по дому: вчера получила белье из прачечной и не успела разложить его-по шкафным полкам. Кстати, пора и навести порядок там. На одной из полок попалась под руку новая, еще с магазинным ярлыком сиреневая ночная рубашка. Тоже вот все откладывается, перекладывается… В прачечную отдавать ее нельзя, надо самой, как говорится, слегка простирнуть и погладить. Она взяла рубашку и, держа ее за плечи, прислонив к себе поверх халатика, подошла к зеркалу. Это уже делала, когда принесла рубашку из магазина, но забыла, как она в ней выглядит… Рубашка была нарядная, с прошивками, с плиссировкой и с кружевами, и сиреневый цвет шел к лицу…
Потом, присев на стул, занялась нижними полками. Тут почему-то всегда больше всего непорядка — положено не то и не так…
Затем был чай. Обедала Ольга Павловна на службе — в хорошей столовой — и потому большого хозяйства дома не вела, но вечерний чай — в отличие от привычек некоторых ее подруг, тоже одиноких — был по полной сервировке.
— К чему? Для кого? — спрашивали эти подруги.
— Для себя… Что за радость пить как попало! На краешке стола, стоя… Еще можно для простоты алюминиевую кружку завести… с горячей ручкой.
Но с чаем сегодня не получилось. Любила пить с книгой, и, прислоненная к хрустальной сахарнице, раскрытая книга стояла перед глазами, но почему-то строки шли за строками и уже конец страницы, а ничего не понято… Удивилась — почему это, о чем думала? — и начала читать сначала, но тут позвонила по телефону Антонина Алексеевна из двадцать девятой квартиры и просила, если возможно, подняться к ней.
Нельзя было не пойти — это ведь все продолжение… Ольга Павловна узнала об этом два года тому назад, как переехала сюда, но самой истории было много лет. Кратко она выглядела так. Василий Ващилин — сын Антонины Алексеевны — не вернулся с войны. Прождав все сроки, Ващилины, памятуя, что об этом говорил в свое время и Василий, взяли на воспитание сироту — годовалого Сережу. Сейчас этому Сереже 19 лет, и воспитание его силами одной Антонины Алексеевны (мужа ее недавно не стало) идет трудно…
Ольга Павловна слышала эту историю не один раз, еще чаще читала что-то подобное в газетах, но тут была одна подробность… Да, такая подробность, которая сразу все выделила, все высветлила. Оказывается, Василий перед отъездом на войну сказал матери: «Если не вернусь, то возьми на мое место безродного мальчонку, научи его всему, чему меня учила. Пусть у тебя всегда будет сын…» Страшное, мужественное, трогающее до слез «…возьми на мое место».
…Антонина Алексеевна — кругленькая, в вязаных платках старушка — встретила Ольгу Павловну с тем вздохом облегчения, с каким встречают доктора, электрика или водопроводчика: слава богу, помощь пришла! Как только усадила гостью в кресло, объявила, что Сережи как раз нет дома и ничто не помешает обсудить одну новость.
— Необыкновенную новость, — добавила Антонина Алексеевна, с насмешливой, но невеселой торжественностью откидывая седую голову. — Сережа собирается жениться.
Тут же в два голоса было установлено, что это, конечно, преждевременно — сперва надо окончить институт.
— В этом возрасте, — сказала Антонина Алексеевна, просительно глядя на гостью, — всякие желания и хотения приходят и уходят. Ничего серьезного… Но есть упрямство. Именно в этом возрасте ослиное упрямство! Особенно, если мать просит, — она прикоснулась к руке Ольги Павловны. — Будьте мне помощницей: поговорите, пожалуйста, с ним. Что такое слова матери? Это — трамвайный шум. А вас он послушает.
Ольга Павловна была в нерешительности. Хотя она, вслед за Сережиной матерью, не одобрила раннюю женитьбу, и если будет говорить с Сережей, то, конечно, подтвердит это, но ведь он… да, но ведь он кого-то полюбил. И это-то ей показалось таким важным, таким радостным! Как бы не разрушить… Говоря об одном, не задеть другого…
Уговорились, когда она встретится с Сережей, что скажет, что посоветует. Антонина Алексеевна хотя и была недовольна Сергеем, но не могла не показать гостье и что-то хорошее у него. Будто для того чтобы посмотреть расписание его институтских занятий и выбрать время, когда он свободен, они вошли в его маленькую смежную комнату. Тут был полный порядок — и на столе, и на кровати, и кругом.
— Вы думаете, что это я? — спросила Антонина Алексеевна, поджимая губы. — Нет, все сам… Грех про покойного Василия говорить, но в его старой комнате страшный ералаш был! А у теперешней молодежи и того пуще: на столах чуть не сапоги с галошами стоят…
Ольга Павловна заметила на подоконнике подсвеченный маленькой лампочкой аквариум с рыбками. Аквариум… Он сегодня уже был… Где же? У кого?.. Нет, не аквариум, а троллейбус, похожий на него… «Как хорошо! — Что хорошо? — Ну, что вместе…» Да, вместе подумали об одном и том же. Вместе…
…Бывают дни, когда события, душевный настрой, мысли, чувства как бы подбираются по какой-то тайной похожести. Ложась в ту ночь спать, Ольга Павловна подумала об этом… Троллейбус-аквариум, и Сережа, полюбивший кого-то, и Василий… Да, и Василий с его словами «…возьми на мое место». Все это было из чего-то высокого, хорошего…
Но последнее, что увидела засыпая, — набережная, подходивший троллейбус… Она улыбнулась тому, что вспомнила сейчас именно это.
— Вот ты, Леночка, все спрашивала: куда деваются, куда прячутся бедные голуби, когда, идет дождь? — Баскаков показал на окно. — Вот подойди сюда, полюбуйся…
С высоты седьмого этажа была видна крыша соседнего пятиэтажного дома, по которой хлестал первый весенний дождь. Он хлестал не только по крыше, но и по десятку голубей, находящихся там. Но они никуда не прятались, не суетились — наоборот, откинувшись на спину, голуби с наслаждением поднимали то правое, то левое крыло, стараясь, чтоб дождь прохватил, промыл подмышку. А может быть, чтоб разогнал там блох…
Восьмилетняя тоненькая Леночка — внучка соседей по квартире — рассмеялась:
— Они гимнастику делают! Да? Или нет, дядя Гриша, они как будто лежат на пляже! Да?
Баскаков не успел ответить, как к этому десятку голубей подлетел еще один — крупный, грудастый. Оглядясь и еще более надувшись, он стал клювом стукать по головам этих лежащих пляжников, переходя от одного к другому. Те поднимались на ноги, вздыхали, пожимали плечами и молча, покорно улетали.
— Так ведь это унтер Пришибеев!.. Голубиный унтер…
— Чего? — переспросила Леночка.
Настукав последнего, грудастый, переваливаясь, прошел по опустевшей крыше, угрожающе то поднимая, то опуская голову и что-то сердито бормоча.
— Кто разрешил мыть подмышки! — хриплым голосом просипел Баскаков. — Не велено! Разойдись! Вот я вас!..
— Дядя Гриша, это ты так… будто это он, а не ты? Да?
Грудастый сукин сын меж тем вальяжно разлегся посреди пустой крыши и тоже поднял под дождь крыло…
Не отвечая, думая о своем, Григорий уставился на Леночку. Потом, улыбаясь про себя, перевел взгляд на шкаф, на стену…
— Ну, иди, иди! — сказал он, выпроваживая девочку за дверь. — Не мешай мне заниматься.
Сев за стол, на котором были разложены большие разграфленные листы бумаги, он продолжал думать о том, что сейчас мелькнуло: хорошо бы… да, хорошо бы эту сцену на крыше рассказать Ольге Павловне. Именно ей…
Время близилось к экспедиции, было много бумажной работы, и за эту неделю, что прошла после уехавшего по набережной троллейбуса, ни о чем другом, кроме канцелярской чащобы, не думалось. Но странным образом о другом думалось само по себе, без его участия. Когда передавал Леночкиной бабушке бумаги, полностью оформленные для получения пенсии, он не мог не вспомнить ту, которая помогла ему в хлопотах. Это было прямое, почти неизбежное, а потому и неудивительное воспоминание. Но потом они приходили невесть почему… Вот по улице прошло синее пальто — а их в Москве тысяча, синих! Вот чей-то голос — очень похож… Вот по радио передают Рахманинова — слушает ли она сейчас? И кто вокруг: муж, дети? Ведь он ничего не знает. И вдруг такая храбрая мысль: все равно — пусть муж и дети… А кто, собственно, спрашивает его «пусть»?.. Вчера на ночь прочел повесть в четвертом номере «Иностранной литературы»… Вот чертовщина! Сколько прошло лет, сколько прошло авторов, а герой у всех один и тот же! Усталый, ничего не любящий, ничего не желающий. Как не надоело!.. И вот о сегодняшних голубях тоже надо рассказать…
Странная неделя! Она сделала больше, чем если бы они виделись за это время каждый день… Так устроено воображение: получив что-то хорошее, но крошечное, оно набирает к этому все новое и новое хорошее, умное, прекрасное, даже идеальное… Ничего другого не видится… Нет, видится, но оно оказывается тоже очень милым. Когда, придерживая ее под локоть, переводил по краю лужи, заметил на рукаве синего пальто накренившуюся, на одной нитке, большую костяную пуговицу. Сестре в этом случае Григорий сказал бы нечто нравоучительное, а тут и это было хорошо, трогательно: умная, деловая женщина — ей, конечно, не до этих пустяков.
…Неделя прошла, потом — еще день, еще день, и образ женщины — милой, тонкой, всепонимающей — возник с такой притягательной силой, что сидеть дальше над надоевшими бумагами было уже нельзя… Но как? Прийти к ней на работу? На ту остановку троллейбуса? Пригласить в театр?..
И как только представил, что разлетается с двумя театральными билетами — он запнулся… Бог ты мой! Григорий увидел недоуменные, удивленные — в общем, пустые, чужие — глаза, которые спрашивают: почему? зачем? Только сейчас понял: он мог за это время навоображать, что ему угодно, но на той-то стороне, может быть, мрак и холод! Еще хуже — равнодушие… Да, тогда по дороге к троллейбусу было что-то такое… Вздор! Ничего такого — просто вежливо вела разговор… Воспитанный человек — вот и все.
Нет, чтобы не попасть в смешное положение, надо подойти к той троллейбусной остановке, примерно к тем же часам. Будет случайная встреча — каких тысячи. «А-а! — скажет он, медленно подходя, — Вы тоже на троллейбус? Здравствуйте! А я, знаете, болтаюсь здесь в ваших краях еще с утра, только что отделался! — Тут он покажет портфель, потрясет им. — Скоро отъезд, все надо согласовать… Такая морока!..» Она, вспомнив прошлый раз, может сказать, что этот троллейбус ему не по пути. На что он ответит, что едет сейчас еще не домой, а по делам. И предложит — если у нее есть охота — две-три остановки пройти пешком. Погода такая чудесная…
И Григорий отправился на остановку.
Издали увидел, что она уже там, что троллейбус подходит. «Вот чепуха — опоздал!» Он прибавил шагу, побежал (быстро решив: «В вагоне все объясню»), но машина, слава богу, всех не взяла: она в синем и какая-то старушка в черном остались на тротуаре. Он убавил шаг.
Она обернулась и увидала его. Тотчас лицо ее как-то осветилось. Сделала шаг к нему, но остановилась. Неприметно поправила прядь у виска.
Он подошел и, не замечая черной старушки, глядя в глаза Ольге Павловне, сказал недовольным голосом:
— Я не знаю, как вы к этому отнесетесь. Не знаю! Но я ждал… да, давно ждал вот этого. Я хотел вас видеть…