1

Приходите к половина двенадцатого… Из передней ступайте налево, идите все прямо до графининой спальни…

Подходя к магазину, Нетёлов все замедлял и замедлял шаги. Дойдя, прошел мимо двери и остановился у витрины. На наклонном стеллаже лежали сахарные щипцы, клещи, гвозди, электрические розетки, штепселя, стояла кофейная мельница, мясорубка с поднятой желтой ручкой… Что надо было — тут не лежало, но ведь всего выставить нельзя, поэтому надо войти в магазин, спросить… Но стоял, рассматривал кофейную мельницу с голубыми цветочками на боках, потом — громадный шестидюймовый гвоздь… «Куда такой! Разве только корабли строить!» И все стоял… Поднял голову, вгляделся: в затемненном стекле отразился невысокий человек с русыми волосами, тщательно зачесанными спереди назад. Костюм песочного цвета сидел мешковато, галстук чуть сдвинулся, он был красив, шел к костюму. Поправил галстук и опять стоял…

…Проснулся сегодня утром с чувством какой-то досады, унижения, будто в зеркале двойника увидел. Но половчее, порасторопнее, чем он… Слушал вчера этого Олега и молчал, даже будто поддакивал. Ну да, с этого и началось — поддакнул зависти Олега к какому-то Фредику. Тот сразу и почувствовал в Нетёлове своего человечка и пошел распинаться в открытую, бесстыже… О торговых шашнях Олег говорил будто насмешливо, но давал, как своему, понять, что неплохо бы и самим этим заняться. Дружка, чёрт, нашел! А о девице с деньгами! Перед другим бы он об этом так не откровенничал! Чечелев бы его отчитал, распек, с землей сравнял…

Но вот прогоняет вчерашнее унизительное и — к другому, к сегодняшнему наступающему дню, дню с планом, с делом… Но опять — не то, не то! Хоть это и другое, но чем же оно отличается? Скажи Олегу о крестике, и он тут же и поймет, и согласится, и в помощники еще попросится…

И он лежал, подыскивая в своем деле то, что тоже могло отстранить его от этого человека… И долгий опыт самоуспокоения приносит прекрасное, убедительное: это — ничье! Ну да, то, что там спрятано в стене, никому не принадлежит. Когда-то был хозяин, но он сбежал, и сейчас это, как гриб в лесу, — кто найдет, тот и сорвет. И тут Олег уж окончательно — в сторону, нет, он не свой, не родной ему…

И как только с этим покончено, возникает план, к которому пришел вчера, уходя с курсов. План легкий, удобный, и это обнадеживает. Нетёлов часто не сразу, с трудом приходил к каким-либо мыслям, решениям, и потому, придя к ним, ценил их, редко отказывался от них. И сейчас это тоже заставляло действовать.

Пока одевался, все думал об этом, и вдруг (по поговорке «нужда разум острит») вчерашний план увеличился: надо все сделать за один раз. Да, да — не только обстукать и найти место, но и тут же открыть его!.. За один раз, сегодня, сразу! Это — великолепно! А завтра — свобода, все кончено, все позади и — в Туапсе…

…Но все вот стоял перед магазином и стоял…

Нет, до великолепного было далеко. Надо войти, купить и положить его в карман. Это совсем не то, что где-то, в каком-то доме что-то обстукивать… Стучи, пожалуйста, сколько хочешь — что же тут такого! Но с ним в руках! Так и виделась картина…

Кто-то прошел сзади, толкнул, извинился. Что это он стоит, как привязанный, у этой витрины! Пошел по тротуару, но у следующей витрины опять остановился. Лежали розовые, покрытые лаком, деревянные сосиски; рядом — копченый окорок из папье-маше, для большей иллюзии завернутый в целлофан… Поднял голову, и опять в стекле витрины увидал себя — тщедушного, в мешковатом костюме, но уже с поправленным красивым галстуком.

…Так и виделась картина: из темного класса он перебирается в угловой, уже убранный уборщицей, и тоже потушенный; обстукивает простенок, находит гулкое место, начинает отбивать штукатурку, и вдруг зажигается свет!.. Да, зажигается свет, а он с долотом в руках… А это уж инструмент, орудие — вроде финки в руках…

Рядом остановилась маленькая старушка с прищуренными глазами. «Милый гражданин, — сказала она, — посмотри, сколько стоят эти тапочки? Я не разберу». Оказывается, это была уже другая витрина. Нетёлов, смотря на табличку около модельных туфель, сказал цену. Старушка ужаснулась и ушла.

…Все это чепуха! Какой свет! Надо дождаться, когда уборщица во всех классах кончит работу и уйдет. Ну, лишний час подождать. Вот и все — подождать. Если же кто вдруг заявится, то не в темноте же он будет идти! Зажжет в коридоре свет, а двери в классах наверху стеклянные, и сразу будет видно. Пока этот непрошеный гость дойдет до углового класса, Нетёлов откроет окно и выпрыгнет. Ведь первый этаж! И то это на крайний только случай. На крайний! В самом деле: кому и зачем среди ночи приходить на курсы!..

2

Солнце стояло над морем, блестела вода, отраженный от белых зданий свет шел навстречу солнцу, и от этого всеобщего блистания и свечения хотелось поскорее уйти в тень.

Выйдя к пляжу, Нетёлов стал искать глазами какой-нибудь кустик или тент. Налево виднелись деревца, он вдоль пляжа пошел было к ним, но неожиданно его окликнули, и он повернул на голос.

Это были Виктор и Клава. Он — в белой полотняной шапочке и в трусиках, она — в черном купальном костюме лежали на солнце, а рядом на палках был укреплен небольшой зеленый тент.

— В вашем обмундировании надо поскорее раздеваться, — сказал Виктор, кивая на свободное место под тентом.

— Да я, собственно, не собирался, — Нетёлов невольно прижал согнутую левую руку к пиджаку. — Хотел, просто так посидеть, посмотреть… — и чтобы отвлечь от себя, спросил первое попавшееся: — А вы каждый день ходите?

— Да вы не стесняйтесь, я не буду смотреть, — сказала толстенькая Клава, отворачиваясь и показывая полные, но по-молодому упругие плечи.

И она тут же — на вопрос Нетёлова — защебетала о том, что, к сожалению, они ходят не каждый день, что эту неделю они работают в лаборатории в вечерней смене и поэтому, как все люди, могут днем ходить на пляж, но что, вместе с тем, из-за Виктора они не успевают на пляж — он набирает то одну, то другую побочную работу — и что вот сегодня они совершенно случайно выбрались…

Пользуясь тем, что Клава отвернулась и говорит, а рослый загорелый Виктор перевернулся на спину, Дмитрий Устинович поспешил снять пиджак. Однако осторожно, чтобы не выпало… В левом внутреннем кармане стоймя стояла стамеска с деревянной ручкой.

…Все же после всяких опасений и страхов он наконец-то вошел в магазин, но долота там не оказалось, и он купил широкую стамеску, которая для него, пожалуй, была лучше долота. Но вот от ручки она велика: стоя во внутреннем кармане, стамеска высовывалась из него.

Сняв пиджак, он сложил его вдоль валиком — получился как бы пирог с начинкой из стамески — и положил на песок. Оставшись в трусиках, он лег под тент.

— Ну, как ваше кафе? Как пиджак после пожара? — спросил Нетёлов, чтобы не молчать, хотя понимал, что со вчерашнего дня, наверное, ничего не изменилось.

Виктор ответил, что эскиз для кафе он закончил и сдал. Клава, теперь повернувшись к тенту лицом, добавила, не без огорчения, что да, одно дело у них закончилось, но другое вот начинается: ее, Клаву, на той неделе выбрали в общественные контролеры, а вот теперь, на днях, предстоит обход магазинов.

— Тем лучше! — заметил Виктор. — Значит, на этот раз мы из-за тебя не пойдем на пляж! И уже не ты, а я буду ворчать. И, поверь, что это будет не так беззубо и неинтересно, как получалось у тебя… — Он перевернул свое большое тело на живот, поправил белую шапочку на голове и взглянул на Нетёлова. — А вообще-то я сам пошел бы на это дело. Но не жуликов ловить на обвешивании и обмеривании, чем будет заниматься моя дорогая Клава, а совсем с другой целью. С кардинальной целью!

— Вчера мой квартирохозяин, — отозвался Дмитрий Устинович, — тоже говорил о торговых делах. О каком-то Кукуеве…

Виктор скосил черные густые брови, усмехнулся.

— Да, жила у нас такая личность, — помедлив, сказал он. — И довольно откровенная… Конечно, Кукуев рассказывал, будто не о себе, а о других ловкачах. Но, в общем, и меня с Клавой, и нашего Олега он вполне просветил, образовал — хоть завтра за прилавок становись! Все знаем…

— Весьма возможно, что Олег и воспользуется этим образованием! — скривя губы, как-то надменно проговорила Клава и, отряхнув песок с купального костюма, медленно пошла к воде.

В черном она казалась стройнее, менее полной, чем дома в светлом ситчике, и Нетёлов невольно подумал, что в этих суматошных днях, начатых со внезапного отъезда из Москвы, им как-то забыто все женское. Он не только забыл о Ларисе — может, лишь раз вспомнил о ней, — но ни по дороге в поезде, ни здесь в городе, не взглянул, не заинтересовался ни одним женским лицом…

— …Жуликов, конечно, ловить надо! — продолжал Виктор, когда Клава ушла. — Но не это в нашей торговле главный порок. А истуканство! Я не знаю, как у вас в столице, а у нас, если вы заходите в магазин, то обычно видите за прилавком несколько истуканов женского или мужского пола, которые смотрят куда угодно, только не на покупателя! Отвечают «да» или «нет» и отворачиваются. Им скучно с вами! Им хочется быть истуканами, а вы заставляете их что-то говорить, отвечать… Вы хотите что-то купить, а они не хотят, чтобы вы покупали! Для этого надо двигаться, снимать с полки, показывать, а им, истуканам, неохота. Кроме того, этим деревяшкам совершенно все равно: купите вы или не купите. Они ничем и никак не заинтересованы… — Виктор передохнул, почесал черную бровь. — Я не знаю… Да, не знаю, но, может быть, таким, у которых нет гражданского сознания или нет любви к этому делу, может, таким надо отчислять копейку, пятак или гривенник с каждой проданной им вещи. Может быть, тогда они начнут шевелиться, начнут сами спрашивать, что вы желаете купить. Я не знаю… но что-то надо делать… Вот попомните: как только мы выправим сельское хозяйство, нам придется заняться торговлей во всем объеме — и с экономической, и с этической стороны.

Виктор полежал, помолчал, потом встал, могуче потянулся и, узнав, что Нетёлов купаться не пойдет, сбросил с головы полотняную шапочку и пошел к морю.

3

Он был спокоен; сердце его билось ровно, как у человека, решившегося на что-нибудь опасное, но необходимое.

Дмитрий Устинович остался один. Справа и слева лежали, ходили по пляжу, купались люди, но здесь, под зеленым тентом, он был один. Он посмотрел на свой светлый пиджак, сложенный предусмотрительно валиком, и все предстоящее снова вернулось к нему…

Но, странное дело, вернулось теперь без всяких страхов и опасений. После того как он утром понял, а недавно, расхаживая перед магазином, еще раз уверился, что его будущая находка — это ничье, что это действительно, как гриб в лесу, и что, следовательно, есть ясное открытое можно, а также и то, что никто и ничто ему не помешает (а если вдруг и помешает, то он благополучно уйдет), после того, как он во всем в этом уверился, к нему пришла та душевная легкость и определенность, которых не было за все это беспокойное время и которые при его замкнутом и самолюбивом характере теперь как бы говорили: все правильно, ты хорошо рассудил, и надо действовать…

Эта легкость — когда он шел к пляжу — быстро привела, живо представила в воображении главное, заветное и теперь уже близкое: крестик не на бумаге, а уже в руках… Тут давно были всякие предположения… Конечно, это будут не те голубые красивые, но ничего не значащие бумажки, которые однажды при нем вдруг посыпались из старого журнала. Нет, тут будет другое. И фантазия разыгралась…

Когда пришел на пляж и оказался рядом с Виктором и Клавой, его на какой-то миг смутила длинная стамеска, неудобно лежащая в кармане, но потом, когда все устроилось, мысли его вернулись к крестику, к скорому обладанию, и он плохо слушал обоих молодоженов — и Клаву с ее воркотней, и Виктора с его истуканством…

Сейчас, пока они купались, жажда, которая погнала его из Москвы, посадила на поезд и привезла сюда, теперь, когда близко было утоление ее, разгоралась все более и более, и он видел себя уже после — по дороге к Ларисе. Необыкновенное будет время! Конечно, нет нужды все рассказывать ей, но все же он даст ей понять — в чем она сомневалась, — что распорядиться богатством он сумеет умно, красиво… Против Ларисы держалось какое-то «но» (теперь он вспомнил о нем), может, потому, что она не считалась с его мнением, может, оттого, что подшучивала над его самоуважением, непогрешимостью… Нет, он докажет…

И он стал готовить эффектную фразу — он любил делать это заранее, — которая должна будет показать, насколько неправа была Лариса и насколько прав был он.

…Дмитрий Устинович дождался, когда Виктор и Клава, выйдя из воды, подошли к тенту.

— Я пойду! — сказал он, поднимаясь.

Виктор и Клава пожалели, что он не купался, и Нетёлов хмуро-усмешливо добавил:

— В командировке не раскупаешься! Все начальство разбежится, кто по обедам, кто по совещаниям. Тогда их надо будет ловить.

И, может, оттого, что вообразил себя действительно в командировке, или оттого, что можно в нем еще более укрепилось, но свой пиджак со стамеской он надел довольно свободно, ловко, и ручка стамески ничему теперь не мешала.

Надо было прожить до вечера.

И он прожил. Пораньше пообедал, по дороге домой зашел в кино — о картине потом запомнилось только, что она была цветная, — придя домой, лег спать и после вчерашнего затянувшегося разговора заснул крепко, но в восемь проснулся как от толчка, прислушался к соседней комнате — не пришел бы опять Олег со своими разговорами, — но там было тихо, и Нетёлов не торопясь встал.

К восьми сорока — к последнему уроку — он был уже на курсах.

…Всю дорогу нес в душе предстоящее. Уже не можно и не ничье держалось в памяти — в них не было сомнения, — а тот чертеж действия, который предстояло осуществить. И когда в этом чертеже дошел до последнего — до стамески, то вдруг возник один далекий вечер на текстильной фабрике, где он тогда служил.

…В клубе фабрики была встреча с судейскими работниками, и один из них — безулыбчивый, скучливый — меланхолически говорил: «…Во всех старинных романах двенадцать часов ночи считались самым безмолвным, самым глухим временем, когда совершались дела, требующие тайны. Сейчас жизнь и работа города затихают намного позже, и полночь у нас не в 12 часов ночи, а в три часа утра. В это время спят уже положительно все — в том числе и ночные сторожа и воры. Бодрствует только одна довольно шумная профессия: взломщики стен… В другое время они не могут работать, так как без стука им никак не обойтись. Кирпич — это не подушка, бесшумно его не вынешь…»

Нетёлов даже приостановился от этого воспоминания — куда, в чью жизнь, в чью профессию он хочет вступить? Но долголетнее умение, утешать самого себя тотчас подобрало доводы. Во-первых, и это главное, там чье-то, а тут — ничье, и, значит, он никакой но взломщик, а обычный, освященный веками, искатель кладов; во-вторых, и само дело другое — оно должно быть сразу под штукатуркой и, следовательно, кирпич отбивать не надо; и, в-третьих, если даже и кирпич, если, значит, стука не избежать, ну, что же, он подождет и новой полуночи — трех часов…

4

В класс вошел очень удачно — его и не заметили. Несколько человек, уткнувшись в конспекты, сидело за столами, а остальные сгрудились у бокового открытого окна, выходящего в сад, уже подернутого поздними сумерками, и кому-то, находящемуся там, в саду, кричали:

— Ну что?

— Что говорят?

— Прораба видел?

Из-под окна послышался какой-то ответ, которого Нетёлов не разобрал.

— Да что с этими чурбаками разговаривать! — опять понеслось от окна. — Они всегда скажут, что они «люди маленькие»!

И говоривший, плотный сутуловатый парень, легко подскочив на подоконник, спрыгнул в сад.

— Зря побежал… Вон Успенский с прорабом идет. Значит, нашел…

— Это не прораб.

— А я говорю — прораб!

— Ну, все равно… Любавский лишнего жару ему поддаст.

Нетёлов невольно подошел к окну и из-за чужих спин взглянул, в сад, но там ничего не было такого… По саду — пожалуй, это был не сад, а просто участок с кустарником, с травой и кое-где стоящими пирамидальными тополями — ходили люди в брезентовых робах; в глубине участка стоял грузовик, пробравшийся сюда задним ходом, и с него сгружали белый кирпич. Молодой паренек, подтягивая провод, налаживал свет — лампочка в его руках то потухала, то загоралась, — видимо, строители собирались работать и ночью.

Опять раздались голоса и здесь, и в саду, но Нетёлов, так ничего и не поняв, отошел от окна. За тем столом, за которым он сидел вчера, нашел ту же тоненькую девушку в очках и с той же толстой клеенчатой тетрадью. Подходя к своему месту, он вдруг приостановился — ясно, отчетливо повторилось вот это: «Строители собираются работать ночью».

И сразу: «Все пропало!»

Он хмуро сел на вчерашнее место и смотрел на черную доску со свешивающейся углом меловой тряпкой. Что-то было написано на доске, зачем-то стал читать это написанное — читал и читал, не понимая, держалось только одно: «Тоже ночью… тоже ночью!» Случайно взглянул на девушку, та подняла голову от своей тетради, их глаза встретились, и она, чтоб что-нибудь сказать, проговорила:

— Столько шуму из-за этого пня! — она кивнула назад на раскрытое окно, где столпились курсанты.

Нетёлов не то спросил, в чем дело, не то только вопросительно взглянул, но девушка охотно рассказала о том, что для подъездного пути на будущую стройку срубили тополь. И еще хотят рубить, чтобы машинам было удобнее.

— Но как же быть, — добавила она, — если надо?..

Дмитрий Устинович неожиданно заулыбался. Нет, не тополь и не будущие тополи, а то, что «тоже ночью», стало сейчас прекрасным. Ну да! Строители не только ничем ему не помешают, но еще и помогут! Чудак! Чем они могли бы ему помешать — у них свое дело, у него — свое… Но и помогут. Ну, конечно: под их шум и стук за окном он может тут что угодно делать! Стучи, наколачивай — кто там разберет, где это происходит… Тот, судейский, со своей полуночью в три часа утра, не учел такого случая.

Меж тем в окно влезли те двое, которые ходили отбивать тополя, и Нетёлов в одном из них признал своего нескладного, высокого соседа с автобазы, задержавшегося вчера из-за письма. Окно закрыли, и все курсанты, переговариваясь, вернулись к своим столам и стали рассаживаться.

— …Главное не это! А как прораб для себя удобства ищет, — быстро, не остыв еще, говорил длинный автобазчик. — За чужой счет… Да будь, к примеру, это его дачный участок, разве он позволил бы, чтоб для разворота машины рубили деревья? Он бы заставил шофера идти задним ходом.

Худой человек с длинным унылым носом живо отозвался.

— Плохо вы знаете дачников! Дачник и заднего хода не позволил бы, чтоб не было следов от шин на его драгоценном участке! Он бы, милый, все кирпичи с грузовика на собственных руках перетаскал…

В это время в класс вошла тихая женщина в старомодной закрытой блузке с мужским галстуком на полной груди и сказала, что преподаватель математики заболел и последнего урока не будет.

Нетёлов невольно ужаснулся: что же, сейчас уходить? Как всегда, с новым, непредусмотренным, он не знал что делать. Но на этот раз быстро с этим справился: он же хотел остаться, как вчера, после последнего урока, когда все разойдутся. Ну, останется на час раньше — вот и все!

Но многие не разошлись — продолжали поносить недоумков, равнодушцев, стяжателей. Снова вернулись к разговору с прорабом — этим не надо ограничиться: мало ли что он завтра опять может выкинуть! Кто они для него! Какие-то частные лица. И потом: с прорабом был просто разговор или пусть даже перебранка, а ему, чтоб не рубить деревья, требуется указание. Поэтому завтра надо сходить в горсовет. Выбрали троих, в том числе и автобазчика, фамилия которого оказалась — Успенский. И опять заговорили о равнодушных в работе…

Дмитрий Устинович устремил глаза в свою тетрадь, слушал и радовался: они поговорят и уйдут, а время сейчас пока идет, и он не прячется в темном классе, а сидит на свету, со всеми. Но потом стал вникать в разговор, в происшедшее недавно… Это, конечно, тоже чечелевское — броситься защищать какие-то деревья! Почему-то сейчас вспомнился директор завода, который для выставки не дал ему двухсот рублей на голубой бархат, — тоже вроде этих деревьев. И Виктор со своей злостью на истуканство… Нет, это не для него! Понять еще можно, можно одобрить, но действовать… У него у самого жизнь долгое время была не устроена, а он еще будет вмешиваться в постороннее…

— Или возьмите вот рыбу! — говорил меж тем тот плотный, сутуловатый паренек, который недавно на помощь Успенскому выпрыгивал в окно. — Многие держат дома аквариумы, но ведь ни один дядя не выльет в свой аквариум стакан керосину или краску, оставшуюся после ремонта… А в реки льют! Река-то ведь ничья!

Сидящий неподалеку от Нетёлова смешливый, с ямочками на щеках — по возрасту, видимо, десятиклассник — сказал:

— Я бы этих отравителей опускал на веревке в отравленную ими воду. Опускал бы по методу «нечетной операции» — то есть три раза опустить, а два раза вынуть…

— Все это шутки! — проговорил худой, с унылым носом. — А ведь, знаете, уже пришла пора заводить на стерлядей, на судаков, на осетров фотографии… Или там — кинокадры, личные дела… Детям будем показывать, какие рыбы мы еще застали.

…«Река-то ведь ничья», — дошло до Нетёлова и показалось чем-то знакомым. Ну да, крестик — тот тоже ничей… Но нет — он по-настоящему, без всяких ухмылок, ничей. И вдруг почему-то — может, от этих людей кругом — мелькнуло такое: ничей-то ничей, но и не его!.. Так почему же он?..

Но Нетёлов, вспомнив гриб в лесу — довод убедительный, — отогнал от себя это непредусмотренное, случайное, поудобнее уселся за столом, вынул из кармана карандаш и хмуро, будто весь углубляясь в занятия, склонился над своей тетрадью. Когда вынимал карандаш, почувствовал пальцами холод стамески.

«А они и не знают, что я с ней!»

И вдруг его куда-то отнесло — вот класс, вот люди, вот общий разговор, а его тут нет, не может он тут быть…

Но, слава богу, все задержавшиеся в классе стали собираться: защелкали замки портфелей, зашумели отодвигаемые стулья. Какой-то курсант лет тридцати, но уже полноватый, в парусиновом, узком на нем пиджачке, приостановился:

— А что, братцы, — сказал он, опуская потертый портфель на стол, — не пойти ли нам к Юсольцеву сейчас? И не троим, а вот всем? Ну, конечно, не в горсовет, а на дом. Я был у него два раза на приеме, и это мужик хороший… Настоящий!

— Неудобно… Если все будут ходить на дом…

Но раздались голоса и о том, что завтра с утра его можно не застать в горсовете, а прораб тут без указания почувствует себя на свободе; что сейчас пустой урок и все равно делать нечего и что в конце концов они ведь идут, к нему не по личным делам…

Все пошли к двери. Кто-то покосился на одного, оставшегося за столом. Высокий Успенский на правах знакомца, который вчера заговорил с этим человеком о письме, спросил его:

— А вы?

Нетёлов уже успел приготовить ответ. Как только сейчас заговорили о председателе горсовета, он подумал о том, что его тоже могут позвать с собой.

— Да я, собственно, еще не на курсах, — твердо, с убежденностью в голосе, начал Дмитрий Устинович. — Я тут только второй день… Еще не оформился…

Но тут же спохватился: «Господи, что я говорю!»

— Какое это имеет значение? — Успенский добродушно усмехнулся. — Вы же против порубки деревьев?

5

— Выиграла! — сказал Германн, показывая свою карту.

Пожилая женщина в фартуке, которая открыла им дверь, сказала, что Михаил Степанович в саду, и по застекленному, светлому от луны коридору проводила их.

На открытой веранде, обращенной к саду и освещенной переносной настольной лампой, был накрыт чайный стол. Две белобрысые девочки с топорщившимися косичками, низко нагнувшись, пили чай из блюдечек, стоящих на столе. Красивая женщина, сидящая во главе стола, что-то говорила девочкам, но те мотали головенками, отрывались от чая, чтобы посмеяться, и опять склонялись над блюдцами. Лунный свет серебрил белую скатерть на краю стола, но, подходя к лампе, терялся, и тут было все желто от электрического света — скатерть, белая посуда, никелированный чайник.

Когда курсанты появились, Юсольцев, извещенный домработницей, сошел по темным ступеням с веранды в сад и, стоя, выслушал длинного, медленно говорящего Успенского.

Был председатель, невысок, но широкоплеч, с гладко остриженной, по-летнему, головой, на которой спокойно лежал лунный блик. Когда Успенский кончил, Юсольцев, сделав несколько шагов в сторону, позвал всех на скамейку около клумбы, а сам ушел в дом. Через стеклянную дверь веранды было слышно, как он в глубине комнаты начал что-то говорить по телефону. Любопытные девочки, оторвавшись от блюдец с чаем, тотчас повернули свои белесые головы в сторону двери, но мать остановила их.

Юсольцев тут же вернулся к скамейке у клумбы и, огладив обритую голову, согнав с нее лунный блик, сказал, что все сделано, и пришедшие, поблагодарив и еще раз извинясь за неожиданный приход, поднялись. Но Юсольцев не прощался с ними — чувствовалось, что домашняя обстановка обязывала его к чему-то такому, что в здании горсовета можно было не делать. Но что же именно — он, видимо, и сам сейчас не знал. Взглянув на веранду, на чайный стол с торчащими над ним косичками, он, как показалось, с неожиданным облегчением пригласил всех к чаю. Поблагодарив, все дружно отказались.

— У нас, как вы знаете, есть часы приема посетителей, — помедлив начал Юсольцев, видимо, найдя то, чем можно будет закончить это домашнее посещение. — И все мы, горсоветчики, по очереди ведем его… И вот раньше бывало тайное соперничество: у кого посетителей больше бывает, — блеснув глазами, он поднял палец. — Самолюбие, понимаете! В этом году — другое, но тоже не без самолюбия: смотрим, к кому больше приходит посетителей не со своими личными, а, так сказать, с «чужими» делами… Поэтому я, с вашего разрешения, сегодня приплюсую к себе не одного, — Юсольцев с самым серьезным видом пересчитал присутствующих, — а целых… да, целых девять таких посетителей!..

Кто-то улыбнулся, кто-то ответил, кто-то спросил, и зашел разговор о своих и не своих заботах.

…Нетёлов после «А вы?» пошел со всеми, как на привязи — пустой, отрешенный, со слабым где-то внутри себя голоском: «Ничего, ничего, вернусь…» Как на привязи, пришел и к чужому дому, потом — в сад, потом, как оглохший, стоял, когда этот автобазчик заговорил с человеком, остриженным наголо…

И вдруг все сегодняшнее, все недавнее столпилось в нем, и он почувствовал, что стоит сейчас среди этих людей каким-то неопознанным, с которым — не ведая об этом — говорят и обращаются как с равным, как со всеми. Да, как с равным, а ведь у него в левом кармане… Он невольно нагнул голову, стал смотреть на серебристый от луны песок под ногами, мучительно ожидая только одного — поскорее уйти из сада, поскорее от людей, которые ничего не знают о нем, ни о чем не догадываются.

Когда вышли от Юсольцева, луна стояла уже высоко, расстелив под уличными деревьями короткие, как в полдень, тени. Все пошли по домам, и Нетёлов было — тоже, но вскоре замедлил шаги, как-то незаметно для себя повернул направо — и вот снова забор, огораживающий стройку, и рядом тот дом.

Из-за забора выбивался — как обычно на стройках — резкий, неприкрытый свет, а окна дома были все уже потушены, стоял он темный, покинутый, белела только под луной картонка у двери с надписью «Курсы…»

…Да, тот слабый голосок («Ничего, ничего, вернусь!»), несмотря ни на что, все же вот привел его обратно. Но все тут потушено, заперто — не стучаться же… Да и не это! Как из сада, как от людей, так и от этого голоска хотелось уйти…

До Олегова пристанища оказалось почему-то дальше, чем вчера — наверно, не следя за дорогой, шел не по тем улицам.

Дверь открыл Олег. Открыл с каким-то возгласом, которого Нетёлов не разобрал, и, чтобы не повторился вчерашний затяжной разговор. Дмитрий Устинович, пробормотав «спасибо», поскорее прошел в свою комнату.

…Лежал на спине, смотря в потолок, на котором от уличного фонаря держался вытянутый, радужный по краям круг. Лежал пустой, без мыслей, рассматривая этот круг, похожий на стадион сверху… А эта радужная каемка — ряды зрителей… На улице под ветром качнулся фонарь, и вытянутый круг с каймой заходил по потолку. «Гол забили!» — подумал он, и слабая, невеселая улыбка погасла, не появившись.

Почувствовал голод — ведь с раннего обеда ничего не ел… Но где же, что? Вспомнил про чемодан — там что-то осталось с дороги. Встал с постели, зажег свет и — под кровать. Пиджак теснил, снял, бросил его на стул. Стукнуло что-то твердое, и он, поморщась, обернулся, посмотрел на пиджак. В чемодане нашел черствый бутерброд с сыром и, сидя на корточках, стал есть его. В позе было что-то потаенное, украдчивое — так и казалось: если послышатся шаги, то надо вскакивать, захлопывать чемодан. А почему, собственно? Нет, не потому, что на корточках перед чемоданом, а вообще… Он взглянул на пиджак, который стукнул — как-то все к одному…

Отгоняя это, злясь на это (что-то ничего самоутешительного на этот раз не приходило), выпрямился, резким ударом ноги загнал чемодан обратно под кровать и, прожевывая остаток бутерброда, пошел к графину с водой.

Постучавшись, вошел Олег.

— Я вижу у вас свет, — сказал он, строго наводя на своего постояльца очки с половинками стекол. — А потому решил вам кое-что показать.

И он протянул фотографию, на которой была изображена какая-то миловидная девушка.

— Вчера, разрешите заметить, — продолжал Олег, — вы не одобрили моего, так сказать, выбора… А вот видите!

Нетёлов, держа в одной руке стакан с водой, в другой — карточку, молчал, наливался злостью: и потому, что опять пришел; и потому, что считает его своим; и потому, что вчера в разговоре с этим человеком поддакивал ему, мямлил… Эта злость вдруг напомнила побелевшие губы и остановившиеся глаза Чечелева, когда тот отчитывая Арсения Тихоновича за фефёл.

— Не в том дело! Вы меня не так поняли! — сдерживая себя, заговорил Нетёлов. — К чему эта фотография! Дело не в том, красавица она или не красавица, — стакан в руке мешал ему говорить, и он, быстро отхлебнув, не глядя, резко, так что вода пролилась, поставил его. — А в том, что у вас к ней нет никакого чувства! Из-за денег вы хотите облапошить какую-то молодую дуру! — Он бросил фотографию на стол. — Это просто подло!.. Да, да! Вы меня извините… Вы вчера мне откровенно, и я вам… да, и я вам откровенно: это — гнусно!

И пока говорил, слышал свой злой, громкий и, как казалось, чуть бубнящий — как тот, тогда в вагоне бубнящий — голос…

Не заметил, как исчез Олег… В чистом, в сильном свете вдруг встал в памяти вагонный попутчик в дешевом стандартном плащике, встал в той ясной покоряющей чистоте, которую он за эти дни нашел и у других и которая вот помогла отбиться от Олега, а сейчас вернула в тот лунный сад, где он час назад стоял на отшибе от людей… Да, на отшибе из-за бесстыжей, жажды, которая посадила его на поезд и повезла сюда…

И как только это почувствовал, он увидел легкий, великолепный завтрашний день — уже на пароходе, уже к Ларисе… И конверт с синим кипарисом — их тут всюду продают, — в котором будет лежать бумажка с крестиком, адресованная тому бритоголовому, который пересчитал их в саду, включив — по невольному великодушию — в свой счет и его…

1961—1964