Приехав в Феодосийск, Нетёлов оставил вещи в камере хранения и отправился в гостиницу. В Москве это представлялось простым: нашел пристанище и пошел искать тот дом. Но оказалось, что к этому месяцу уже наехало к морю немало курортников; кроме того, в городе шло какое-то совещание, и мест в гостиницах не было.
Стоя в вестибюле гостиницы, которая была уже последней, он заметил пожилую женщину со шваброй, выжидательно поглядывающую на него.
— Вам, милый, небось голову некуда склонить? — спросила она подходя.
— Да, вот…
— Так попробуйте к Олегу Алексеевичу.
И она рассказала о каком-то молодом человеке, который принимает постояльцев, если ненадолго. Выйдя со шваброй за дверь на улицу, она показала, как идти, куда повернуть…
В городе было много белых зданий, море то виднелось, то чувствовалось, и Нетёлову показалось, что санаториев и домов отдыха тут, в приморском городе, много — может быть, даже все эти белые здания. Это вернуло его к вагонному раздумью: а что, если и там тоже дом отдыха или санаторий? Купить на неделю туда путевку… И он представил, как все пошли к морю или на экскурсию в горы, а он один в той комнате. Да, один, но вдруг входит Чечелев… Зачем? Причем тут Чечелев?..
…Дверь открыла белесая полная девушка в ситцевом платье и словоохотливо объяснила, что Алексей Феоктистович и его жена по профессии геологи и сейчас в отъезде, но их сын Олег скоро придет, и он может устроить с приютом.
Говорила девушка вежливо, приветливо, но Нетёлов почувствовал, что она не одобряет ни этого сына, ни этих ночевок.
— Посидите вот здесь! — она показала на стул в коридоре и, отворив дверь направо, скрылась.
Из-за двери слышен был ее голос и другой — спокойный, добродушный — мужской. Вскоре из этой комнаты вышел рослый, лет тридцати человек в летнем костюме голубоватого цвета. В руках у него была большая; испещренная пятнами акварельной краски тарелка. Он, видимо, шел в кухню мыть ее. Когда он стал удаляться, Нетёлов заметил, на его голубоватом пиджаке на середине спины темную, с коричневыми подпалинами дырку. Это было и забавно, и жалко — хороший был пиджак!
С вымытой тарелкой, с которой капала вода, он вернулся, и теперь Нетёлов увидел его чернобровое загорелое лицо. Заметив человека, сидящего в коридоре на стуле, этот, с тарелкой, кивнул ему и скрылся за дверью.
Нетёлов продолжал ждать, не зная, как занять себя, Вспомнил про местную газету, купленную при переходе из гостиницы в гостиницу. На четвертой странице в объявлении попалась на глаза Аквалянская улица, и Дмитрий Устинович досадливо вздохнул — когда же, наконец, с пристанищем будет решено и можно пойти туда?.. Да, пойти, но что найти? Если даже это санаторий или дом отдыха, то надо показывать паспорт, а это значит: кто был, кто внезапно уехал — все ясно… И все же не бросить, не отступить — надо пытаться, надо все испробовать. Вагонное «зря еду» уже прошло — крестик, возникший в Москве, опять осветился колдовским светом…
Поерзав на стуле, он поднялся, подошел к двери комнаты, куда недавно ушел человек с тарелкой, и постучал. Оттуда ответили «пожалуйста», и Нетёлов, войдя и извинившись, спросил: скоро ли все-таки их сосед придет?
— Он человек очень пунктуальный, — отозвалась полная девушка, и опять в ее словах было неодобрение. — Между морем и обедом он обязательно приходит домой. Скоро появится.
Нетёлов хотел было уже-уйти, но на обеденном, стоящем посреди комнаты столе заметил родное для себя: разложенный лист ватмана, пол-литровую банку с замутненной водой, акварельные краски, выдавленные на тарелку. И этот в прожженном пиджаке — над ватманом. Невольно спросил:
— Что это у вас?
— Не своим делом занялся! — добродушно отозвался чернобровый, звонко полоща кисточку в банке с водой. — Когда-то в десятилетке получал я пятерки по рисованию, и вот вспомнили это на мою голову! Заставили…
Так как ждать в коридоре одному было тоскливее, чем тут, Нетёлов задержался у порога, спросил — что же именно этот пятерочник делает? Тот ответил запросто: «Да вот гляньте!» — и Дмитрий Устинович подошел к листу ватмана. На нем сверху было написано «Левая стена», а прямоугольник, который изображал эту стену, был от потолка до полу заполнен забавными рисунками, изображавшими спортсменов-неудачников: пловец, пускающий пузыри; лыжник, хватающийся за елку; бильярдист, проткнувший, как яблоко, шар…
— Не ахти что, конечно! — вздохнув, сказал бывший пятерочник. — Но в молодежном кафе вешать серьезные картины тоже нельзя… «Стрелецкую казнь», например, или там «Иван Грозный с сыном»… Мне так кажется, во всяком случае.
Он рассказал, что ему поручили сделать эскиз одной стены, а остальные три делают — нарочно не сговариваясь между собой — другие доброхоты.
— Но ведь может получиться чепуха! Разнобой! — проговорил Нетёлов. — И в смысле общего замысла, и красочной гаммы… Если каждый отдельно-то!
— Ну вот и хорошо, что чепуха. Уж больно у нас серьезного в жизни много… Впрочем, что бы ни получилось, это только на месяц. Оформление мы решили менять, чтобы не надоедало. Благо руки-то даровые…
«Да, возможно, что и даровые, — подумал Дмитрий Устинович, — но не очень умелые».
— Вот тут у вашего штангиста ноги не человеческие! — Нетёлов, чувствуя, что этот художник не обидится, взял карандаш и стал поправлять. — А вот тут у лыжника я бы сделал рядом овраг, — он не поправил, а только показал. — Тогда понятнее было бы, почему он за елку хватается…
— Верно, верно! Клава, смотри! — обратился чернобровый к толстой девушке, которая выходила из комнаты и сейчас вернулась. — Объявился настоящий художник, не то что я!..
Это получилось как бы приглашением к знакомству. Оказывается, это были молодожены, его звали Виктором, ее — Клавой, работали они оба в заводской лаборатории.
— Вот вам и доказательство! — с горькой усмешкой Клава кивнула на спину мужа. — Какой был хороший костюм!
И она рассказала, как позавчера в лаборатории разлился по столу и вспыхнул спирт, и Виктор ничего умнее не придумал, как сбросить пиджак и накрыть им стол.
— Но если ничего другого под рукой не было, — Виктор не торопясь подрисовывал к своему лыжнику овраг. — Если не считать твоей и Марии Захаровны юбок. Но с ними были бы возня… — А потом… — Он отбросил карандаш, выпрямился и, картинно выставив грудь, обратился к Нетёлову. — А потом вы, конечно, знаете, что герой по всем правилам должен действовать самоотверженно, ничего не жалеть… Если б я потушил пожар казенным халатом, которые, кстати, были в стирке, то в нашей стенгазете ни строчки об этом не написали бы. А тут прямо песнопение напечатали: «Товарищ Павлушенко, — монотонно, как по писаному, проговорил он, — пренебрегая опасностью, бросился к огню, сорвал с себя свой собственный пиджак…» И так далее… Главное, — Виктор поднял палец, — свой собственный!
— Пускай даже свой собственный, — сказала толстенькая Клава, видимо, не понимая тона мужа. — А зачем он этим пиджаком и горелку еще прикрыл… Это ведь не спирт, а раскаленная горелка прожгла ему пиджак… Теперь, кроме дома, в нем никуда не покажешься.
— Ну почему же… Скоро у нас в парке будет «маскарад-карнавал». Как раз костюм не готовить. — Виктор одной рукой обнял жену. — Не хнычь, пожалуйста, починят — не заметишь! — Он снова склонился над листом ватмана. — А потом ведь известно, как возникают моды. Стоит одному чудаку появиться в чем-то необычном, как все начинают ему подражать… Если я раза три пройдусь в этом пиджаке по городу, то на четвертый день у многих пиджачные спины будут с дырками… Ну, конечно, не грубо, как у меня, прожженные, а изящно вырезанные дырки с пуговками вокруг или с каким-нибудь кантиком… Может, даже с кружевцами…
В коридоре послышался шум, и Клава сказала, что их сосед пришел.
Германн затрепетал. Удивительный анекдот снова представился его воображению. Он стал ходить около дома.
…У коммунальных квартир не было бы печальной славы, никто бы не рисовал на них карикатур, и желание их покинуть, пожалуй, не было бы таким бесповоротным, если бы квартиры заселялись не как попало, а сообразно времяпрепровождению жильцов во второй половине дня. Да, в той половине дня, когда люди, вернувшиеся с работы, входят в соприкосновение с другими, тоже вернувшимися с работы, и когда они тут же незамедлительно обнаруживают — причину всех причин — разнобой вкусов, привычек, желаний. В самом деле: насколько все стало бы иначе, если бы в одной квартире жили только люди, проводящие свой досуг за домино и картами; во второй — за вкушением горячительных напитков; в третьей — за чтением и телевизором; в четвертой — за обозреванием мух на потолке и галок в небе; в пятой — за шахматами; в шестой… Да мало ли видов домашних досужих занятий, которые могли бы объединить и даже сдружить обитателей одной и той же квартиры.
Так или примерно так сказал Виктор Дмитрию Устиновичу утром на следующий день их знакомства, когда разговор зашел о соседе по квартире — Олеге Алексеевиче, у которого Нетёлов нашел приют.
А сейчас пока что Дмитрий Устинович стоял перед худощавым, бледнолицым молодым человеком с карими внимательными глазами, на которых поблескивали очки с половинками стекол. Эти половинки придавали ему какой-то серьезный, профессорский вид, который не шел к его молодому, хотя и бледному, лицу.
— Ну что же, — говорил Олег Алексеевич со сдержанным, значительным видом, — я готов сдать вам место в комнате… Именно место, а не комнату, ибо в комнате четыре кровати и могут найтись еще желающие. Сейчас кто был, уехали, и пока в вашем распоряжении будет вся комната, — он сделал паузу. — Оплата по новым деньгам, как обычно, рубль в сутки. Деньги, если разрешите, за неделю вперед.
— Я предполагаю пробыть в городе дня три-четыре.
За строгими стеклами промелькнуло что-то — видимо, великодушие.
— Ну хорошо, тогда за три дня вперед.
Итак, с пристанищем было покончено, чемодан из камеры хранения можно захватить на обратной дороге, а сейчас туда — на Аквалянскую.
…Наконец-то Нетёлов остался со своими мыслями и планами наедине. Дорога с Чечелевым и Арсением Тихоновичем, поиски гостиницы, молодожены с злосчастным пиджаком, а потом важный квартирохозяин — все это как-то перебивало, отвлекало от того, с чем он ехал сюда…
Белые улицы, белые переулки — город был плотно уставлен белыми зданиями, за которыми в отдалении возвышались горы, а слева, подступая к белым домам, плескались тихие волны залива — шли и шли перед глазами Нетёлова, пока вдруг не остановились: вот он!
Все как на бумаге, найденной в альбоме шрифтов: улица, номер дома, семь окон по фасаду первого этажа… (бумага та лежала в кармане, но вынимать ее не надо было — все помнил). Вот и простенок в угловой комнате, где стоит тот крестик… Перешел на ту сторону улицы и на расстоянии проверил соотношение ширины простенков и окон. Нет, дом тот же, не новый и не перестроенный… Влево от дома шел какой-то сад с высокими тополями, отгороженный от улицы новым, из некрашеных досок, забором. Взглянув отсюда еще раз на дом, Нетёлов заметил на нем небольшую вывеску рядом со входом и опять перешел улицу.
Но как перешел! Кто его научил так?.. Не по прямой, как короче, а сперва постоял у афишной витрины, потом не спеша двинулся вперед, а уж затем на ту сторону — к садовому забору и вдоль его — обратно к дому. Нет, никто не научил, но он представил себя на месте какого-нибудь прохожего или человека, случайно смотрящего из окон того дома: почему этот гражданин ходит туда-сюда?
Подойдя к садовому забору из некрашеных досок, Дмитрий Устинович увидел, что это, собственно, не забор, а строительная ограда, вынесенная на тротуар, — за нею в саду будет что-то строиться…
…Ах, этот сад, мимо которого он прошел! Кто знал, как он пригодится! Бывают не только люди, но и явления, и вещи, которые не задерживают нашего внимания, мы проходим мимо них, но потом наступает какой-то миг, и они — случайные, не замеченные ранее — вдруг что-то делают для нас…
У входа в дом висели две вывески: одна стеклянная — золотом по черному, — относящаяся к техникуму, и другая картонная, временная, на которой чернилами было написано: «Курсы по подготовке в вузы».
И сразу услужливая память — тоже знает, что подать! — такие же курсы в Москве на Басманной… Таскался, помнится, на них четыре месяца, а приемных испытаний в вуз так тогда и не выдержал… Но сейчас вспомнилась не эта, уже затянувшаяся временем неудача, а сами курсы. Вот безалаберщина была! Да не только на этих басманных курсах!.. Одни курсанты ходят на занятия, другие нет. Одни сидят весь вечер, другие уходят с первого урока! А то вдруг появляются какие-то совсем новые люди, только что принятые на курсы.
Да, совсем новые! Вот-вот! И еще: бывало, засиживались допоздна — даже уборщица уходила. А то как-то пропустили все автобусы и трамваи и даже ночевали на курсах…
И вдруг, все это — нужное для него, удобное, — соединясь, возникло перед Нетёловым. Да ведь это вроде того, выдуманного им заброшенного дома!.. Без чужих глаз, без расспросов, без оставления паспорта, без страшного «…вступил в сговор с…».
В закусочной было самообслуживание. Когда Дмитрий Устинович с подносиком, уставленным едой, подошел к высокому столику с мраморной крышкой, он заметил за соседним таким же сооружением своего худощавого бледнолицего квартирохозяина. Олег Алексеевич, видимо, уже кончал обедать — пил кофе с ромовой бабой. Стакан, в который налили ему кофе, был — как и полагается в таких заведениях — граненый, из мутного стекла и стоял не на блюдце, а на мокрой мелкой тарелке. Нетёлов вспомнил рассказанный Чечелевым случай с чаем в глубокой тарелке. Нет, этот гранено-мутный был все же лучше…
Заметив своего нового квартиранта, Олег, блеснув половинками очковых стекол, сдержанно кивнул ему, вежливо полуулыбнулся. Но только Нетёлов принялся за сардельки с макаронами, как от своего столика подошел Олег и положил на край его тарелки ломтик ромовой бабы.
— Вот попробуйте, полюбуйтесь! — сказал он значительным голосом. — Ром вы тут чувствуете?
Смущенный его серьезным тоном, Дмитрий Устинович старательно разжевал безвкусно-сладковатый ломтик и сказал, что нет, ром не чувствуется.
— Вы думаете, что это так, случайно? — Олег Алексеевич поднял палец. — Нет, разрешите доложить, здесь целая афера! И широко разветвленная…
Заметив, что сейчас не время и не место это объяснять, что он расскажет обо всем Нетёлову — если ему будет интересно — дома, допил свой кофе, доел ромовую бабу без рома и ушел.
«Что-то в нем стариковское», — подумал Дмитрий, вспомнив его серьезность и какую-то старомодную манеру говорить. Со слов Виктора и Клавы он знал, что Олег еще, так сказать, «не нашел себя». Два раза не выдержал в Московский университет, этой осенью едет держать в третий раз («Не готовится ли он на курсах в том доме!»), а пока что зарабатывает деньги, сдавая вторую комнату курортникам. «Жадность заедает! — сказала толстенькая Клава. — А мог бы и не сдавать, ведь его отец и мать геологи и высылают ему достаточно из своих геологических экспедиций. Но деньги любит».
«Все это фарисейство! — подумал Нетёлов. — А кто их не любит!» Но так как в Олеге ему что-то не нравилось, то и его квартирохозяйство он тоже как бы не одобрил.
Покончив с сардельками и рисовой запеканкой, он поспешно вышел из закусочной, однако, взглянув на часы, остановился на тротуаре… Занятия на курсах начались, но если идти на последний урок — как он решил, — то времени еще очень много.
Отправился за чемоданом в вокзальную камеру хранения. Курортники, приехавшие, как Нетёлов, без путевок, выстроились тут за своими чемоданами — видимо, тоже нашли крышу над головой. Толстощекий кладовщик при тусклом свете подпотолочной лампы еле разбирал номера на квитанциях и даже порой приносил чужие чемоданы. Хмурый старик в велюровой шляпе, которую он из-за жары сдвинул на затылок, получив свой чемодан, оглядел стены около кладовщика и, найдя выключатель, зажег над прилавком новый свет.
— Не велят второй свет жечь! — угрюмо сказал кладовщик.
— Скажите, что мы, которые в очереди, велели… Это важнее.
И, держа в одной руке чемодан, в другой — жаркую шляпу, ушел. «Как Чечелев! — с какой-то одобрительной усмешкой, подумал Нетёлов. — Распорядился, будто у себя дома».
Завезя свой чемодан домой и никого — кроме какой-то женщины, открывшей дверь, — там не найдя, Дмитрий Устинович, спустив ноги на пол, полежал на своей — рубль в сутки — кровати, отдыхая, раздумывая… Сколько новых лиц за два, дня — за дорогу и за сегодня… Почему же так странно жил в Москве! Дом — работа — столовая — дом… Ну, иногда вечером вокруг квартала — и спать. Или кино, встреча с Ларисой… С Ларисой получилось, конечно, неладно. Гадали-рядили быть вместе в Туапсе, и вдруг из телефонной будки — отмена!.. Впрочем, это для него неладно, нехорошо, ей же сказано было: «С матерью плохо…» Ну, а это все оправдывает. Чечелев, конечно, пошел бы в открытую, напрямик, все бы рассказал Ларисе. Нет, не рассказал бы. Пока дело не сделано — что рассказывать! Нет, не это… А как бы он в данном случае вообще?..
Это «вообще» было смутно, как-то не вырисовывалось… Однако надо подниматься и идти… Но Нетёлов медлил, вспоминая: что-то он хотел сделать до курсов?
«Ах, да!..»
Поднялся, вытянул из-под кровати чемодан и, покопавшись в нем, вынул несколько листов писчей бумаги. Лучше бы, конечно, была тетрадь, но и это ничего. Он сложил листы вдвое, тетрадью, взял из кармашка в чемодане карандаш — ну вот, будет делать вид, будто что-то записывает за преподавателем…
Ровно в половине двенадцатого Германн ступил на графинино крыльцо.
Пришел счастливо для себя — к перерыву перед последним уроком — значит, вместе со всеми, не выделяясь, и войдет в класс. А сейчас он видел, как будущие студенты похаживали по узкому коридору, курили, переговаривались, собирались в группы. Тут были и десятиклассники, и постарше, и еще постарше — в общем, по положению для высшего образования: до 35 лет.
Эти молодые и не очень молодые лица Нетёлов заметил сразу, еще при входе — как бы снял их на фотокарточку, но тут же эта карточка стала расплываться. Войдя в коридор, он вдруг почувствовал какой-то жаркий озноб, и лица вокруг зарябили, затуманились. «Устал с дороги, и чего я спешу, мог бы завтра». Нет, это не устал, а страшно… Но чего же страшно! Ведь никто не знает, почему он здесь! Были уже приготовлены правильные, естественные слова: «Я еще не оформился, пришел посмотреть, узнать, что курсы при моей подготовке могут мне дать». Прекрасная фраза!
Но все равно лица рябили, становились плоскими, только контуры, силуэты, а озноб горячо — к щекам, ко лбу, и лишь одно, что надо не упустить: по коридору налево до конца, чтоб в угловую комнату… И повторялось, повторялось, как во сне: «Налево, до конца, в угловую…»
…И урок как во сне, в тумане — все слышал, но ничего не понимал. Временами какой-то ветерок относил этот туман, и тогда виделось на доске написанное мелом: «Деепричастные обороты». И рядом пухленькая строгая девушка-преподавательница с досадливой улыбкой на лице. И улыбку даже понял: «Взрослые, а забыли такое правило!», но потом — опять пелена и все плоское, неопознаваемое… Вид же был обычный, ученический: слушал, подперев голову, что-то писал в своей самодельной тетради, опять — не слыша — слушал. Так кругом делали, и он будто тоже…
За темным окном без занавесок вдруг резкий рев пожарных машин, и все глаза — к окнам, и Нетёлов — тоже к окнам — и от этой перемены, переключения внимания жаркий озноб как-то ослаб, стал проходить. Тяжелые, доверху налитые водой машины с яркими фарами и с ярым ревом унеслись, а рядом с Нетёловым за столом — когда все снова стали смотреть на доску, на «деепричастные обороты» — вдруг обнаружился не замеченный ранее, высокий, нескладный и какой-то обмякший мужчина с большими грубыми пальцами, в которых почти скрывалась хрупкая, изящная — из какого-то другого мира — автоматическая ручка… И слева за столом тоже прояснилось — оказывается, тут сидела тоненькая девушка в очках, с аппетитной толстой клеенчатой тетрадью, в которую она уже много и убористо что-то записала. И впереди, и сзади — тоже все рассеялось, развиднелось…
Но тут урок кончился, и все, гремя отодвигаемыми стульями, ушли. Остался только длинный мужчина справа, который неподатливой самопиской продолжал записывать. Скосив глаза, Нетёлов увидел, что длинный пишет, оказывается, письмо. «Нашел тоже место!.. Сколько же он тут будет писать?!»
За окном совсем уже потемнело, зажглись уличные фонари, в здании, где-то на втором этаже, гудели голоса — занятия, видно, там еще не кончились, — но нижний коридор был уже в тишине, и вот-вот в класс могла прийти уборщица, а этот дядя все пишет и пишет свое дурацкое письмо… Нетёлов, конечно, тоже сделал вид, что занят своей тетрадью: хмурил лоб, что-то помечал на страницах… Глаза же давно уже промеряли расстояние до простенка между первым и вторым окном.
— Нет, два дела делать хорошо нельзя! — сказал сочинитель письма, в изнеможении откидываясь на заскрипевшую спинку стула и поглядывая на Нетёлова. — Или курсы, или автобаза! Сплю на ходу, даже вот ерундового письма написать не могу…
Дмитрий Устинович увидел его усталое, засыпающее лицо, большие, обмякшие плечи.
— Так тогда получается, что это письмо уже третья для вас работа за день! — сказал Нетёлов, чувствуя, что начинает какой-то ненужный, не по моменту, разговор. — Пи́сьма лучше писать на свежую голову! — быстро добавил он.
И что же — помогло. А может, уже и сам автобазчик решил отложить письмо. Собрал учебники и тетради в кожаную сумку, как бы в оправдание себе проговорил: «Все равно почту в это время из ящиков уже не выбирают», — и ушел.
Нетёлов тотчас поднялся и вправо — к окнам, но приостановился: нет ли кого у дверей класса? А оттуда уже слышны шаги, и в дверь с ведром в руке — сухощавая, с запавшими глазами уборщица.
— Сидишь или уходишь? — миролюбиво спросила она, дымя тонкой дешевой папиросой.
— Я сейчас… Я скоро… Да, я сижу.
И как только она ушла, за нею же следом — к двери: да, коридор пуст. И вот тут уж — к простенку.
И вдруг озноб… Опять горит лицо, не слушаются пальцы, в которых зажат длинный голыш, поднятый сегодня на набережной. И стука не слышит, будто по вате… «Да чепуха! Чего боюсь? Чего это я!» И тогда стук доходит, но ровный, одинаковый, по всему простенку, а надо неровный и неодинаковый… А вот опять пропал. А вот гулкий, как по пустоте… «Это! Тут!» Но теперь везде гулкий, везде гулкий. Будто весь простенок пустой… Рука, пальцы — все онемело от напряжения, от беспомощности; голыш, как вода, стекает между пальцами и — на пол. Нагнулся за ним… Низом, по паркету, донеслись шаги из коридора. И сразу, цепляясь за стулья, — к своему месту, к своей тетради на столе…
Но из коридора никто не пришел. Сидел, замерев, над своей тетрадкой, в которой невесть что было написано. Сидел, охваченный жаром, твердя про себя: «Ничего, чепуха. Ну, задержался и сижу. Кто догадается!.. Ничего… Чепуха… Кто догадается!»
В соседнем классе гремела отодвигаемыми стульями уборщица, и, конечно, скоро она опять придет сюда.
И когда стало ясно — сегодня не искать, озноб начал отходить и уже спокойнее, разумнее: «Я устал, а вот завтра — без спешки». И еще: «Не надо, чтобы его завтра видела уборщица».
И, идя домой, думал об этом. Самое лучшее — затаиться в каком-нибудь классе, уже убранном ею, а потом, после уборки углового класса, незаметно перейти сюда и остаться на свободе сколько хочешь… Уйти-то ведь всегда можно: будто зазанимался, засиделся в каком-то классе.
Была какая-то инерция поиска — хотелось искать, найти, добыть, но вспомнил онемевшую от волнения руку, голыш, выскользнувший из пальцев… Противно, жалко себя, но этого завтра не будет.
Известно, что откровенные разговоры бывают в вагонах, на перепутьях, когда сейчас человека видишь, а завтра он уже канул, исчез навечно. Так, наверное, Олег Алексеевич посчитал и своего квартиранта: сегодня он здесь, а через три дня съедет — как в вагоне.
…Нетёлов разделся, лег на свою — одну из четырех кроватей — и думал, что после дороги и волнений за день тотчас заснет, но сон не приходил. Он зажег свет, взял было газету, но вскоре — видимо на огонь — пришел из соседней комнаты Олег. Сказав обычное в таких случаях: «Не спите?» — он с оживленным видом, поблескивая половинками своих стекол, присел на одну из свободных кроватей.
— А, вы тоже читаете? — с невеселой улыбкой спросил он, заметив газету, и почему-то пересел на другую кровать. Потом вздохнул, встал, прошелся по комнате. — Начинают, видите ли, ловить «непойманных воров». Но ко мне это, разрешите заметить, никакого отношения не имеет.
И после такого несколько неожиданного вступления он рассказал — узнав, что Нетёлов еще не читал об этом в газете, что некоего дядю привлекли к суду за то, что, получая 78 рублей жалования, он построил двухэтажный домик, который и зимой и особенно, конечно, в курортный сезон сдает внаймы приезжим.
— И хорошо, что привлекли! Правильно! — добавил Олег, останавливаясь перед Нетёловым и с каким-то профессорским видом смотря на него поверх своих стекол. — Этим самым, разрешите заметить, проведена теперь резкая черта между людьми, которые делают это на ворованные деньги и из ворованных материалов, и людьми, которые в обычных, коммунальных квартирах, потеснив себя, сдают некоторую площадь остро нуждающимся… Ну вот, как я — вам. Кроме спасибо, разрешите вам сказать, я ничего от людей не слышу.
Нетёлов не знал, что ответить… Действительно разница есть, и, пожалуй, действительно этому Олегу он может сказать спасибо. Но вообще-то!.. «Вот в вагоне бы разобрались!» — невольно и как-то бессознательно подумал он. Кроме того, не хотелось говорить: еще живо помнился пустой класс на курсах. Что-то будет завтра? Ну, хорошо, обстукает, определит то место, ну, а дальше-то что?..
Олег, не дождавшись ответа, присел на кровать, которая была поближе к Нетёлову.
— Вместе с тем, не подумайте, что я какой-нибудь ангел-благотворитель, — сказал он, выразительно смотря своими карими глазами. — Нет, могу открыто вам сказать, что я мечтаю о больших деньгах. Те, что мне присылают отец и мать, или вот эти кровати — все это, с вашего разрешения, чепуха!
— А зачем вам большие деньги? — спросил Нетёлов, начиная внимательнее слушать своего собеседника.
Он был старше Олега и чувствовал, что может задать такой прямой вопрос.
— Для машины, — быстро, как о давно продуманном, ответил Олег. — Но не для «Победы», а для ЗИЛа или, в крайнем случае, для «Волги».
«Мальчик еще, дурачок», — подумал Нетёлов, вспомнив это ходовое автомобильное мечтание теперешней молодежи. Однако тут же задав себе вопрос: «Ну, а я? Мне для чего?» — он не нашел ответа. И это было уже: они обедали с Ларисой, она тоже спросила о больших деньгах, и он что-то путался с ответом… Путался, но все же дал ей понять, что желания его не такие уж простенькие…
— Но почему обязательно ЗИЛ? — спросил Нетёлов. — Теперь, я слышал, в ходу «Запорожец». Самый дешевый.
— А мне не надо самый дешевый! — со значительным видом произнес Олег.
Дмитрий Устинович заметил, что его квартирохозяин время от времени, может быть для солидности, говорил важно, с весом. И сейчас это случилось, но на миг. И поздний приход Олега, и оживление на его бледном лице показывало, что ему не до сдержанности.
— Я, разрешите сказать, человек злопамятный, — проговорил он, вставая и прохаживаясь вдоль кровати. — И мне надо отплатить! Мне надо блеснуть…
И, наверное, памятуя, что квартирант его, как вагонный попутчик, — сегодня тут, завтра его нет, — с чувством откровенности и со своими старомодными «разрешите» охотно пустился в воспоминания, не такие уж далекие — в мальчишечьи годы…
Оказывается, там, в этих годах, был Фредик Переплетчиков, которого привозили в школу на отцовской «Победе». И на ней же увозили. Весь класс его презирал — или, может быть, делал вид, что презирал, — но Олег, презирая тоже, еще и завидовал ему. И («разрешите сказать правду») завидовал больше, чем презирал. И Фредик Переплетчиков догадывался об этом. Нет, он знал это. И чтобы нарочно позлить Олега, просил иногда мать присылать к большой перемене на этой же «Победе» еще и горячий завтрак…
Педагоги, конечно, осуждали все это, но некоторые, осуждая, все же относились к Фредику Переплетчикову с каким-то уважением — легче спрашивали, легче ставили пятерки. И получалась ложь: говорили одно, а делали другое. Ложь эта перекинулась на ребят. Нашлись два-три подхалима, которых Фредик Переплетчиков по дороге подвозил к школе и по дороге же отвозил из школы. Ребят этих побили, но педагоги, которые уважали баловня судьбы, заступились за них, обидчиков наказали, а «Победа» продолжала подъезжать к школе и отъезжать от школы. Тогда к ней сзади привязали дохлую кошку, которая, к общему счастью, долго, до самого милиционера, волочилась и подскакивала за машиной; потом, собравшись с силами, побили и самого автомобильного пассажира… Но нет, ничего не помогло: весь в синяках, Фредик Переплетчиков продолжал ездить и ездить… А Олег продолжал презирать и завидовать, причем больше завидовать, чем презирать. И тот знал это. И это было ужасно…
Так тянулось два года, до выпускного класса… Однажды к школе подкатила уже не потертая «Победа», а новенькая светло-зеленая «Волга», и из нее вышел… Да, конечно, он же и вышел. Это было уже слишком! Олег не знал, что делать: это светло-зеленое чудо, конечно, нарочно! Чтобы еще больше взбесить Олега! И оно будет завтра, и послезавтра, и еще, и еще. Оно доконает его, Олега. Он горел, бледнел — он не знал, что зависть может дойти до такого. Презрение уже совсем улетучилось, осталась только она — черная, все съедающая…
В этом смятении он не заметил растерянной улыбки на лице Фредика Переплетчикова — она ему все еще казалась надменной, хвастливой. Однако она была растерянной… Электрическая лампочка, прежде чем перегореть, потухнуть навсегда, иногда загорается ослепительным светом. Такой была и ненавистная «Волга» для Олега. У отца Фредика Переплетчикова накануне отобрали служебную «Победу» и передали ее в трест такси. Бывший баловень судьбы, чуть не плача, упросил знакомого шофера на «Волге», которого он перехватил за квартал от школы, подвезти его.
И лампочка потухла… Фредик Переплетчиков стал, как все, ходить в школу пешком, былое презрение и осуждение стали утихать, но зависть так не смиряется — Олег, вспоминая свои черные дни, чувствовал себя неотомщенным.
— Сейчас он уже три года как работает в одной строительной конторе, — глухо добавил Олег, вынимая красивую коробку с дорогими папиросами. — В вуз не пошел и, с вашего разрешения, ничего из себя не представляет… Но тем не менее, вот как хочется лихо, чертом пролететь мимо него на собственной «Волге», на ЗИЛе или даже на самой «Чайке»!.. — Он помедлил, взглянул поверх своих стекол. — Вы, конечно, скажете, что это мелко, глупо.
— Нет, почему же, я вас понимаю… То есть я хочу сказать, что вас можно понять.
Не «можно», а Нетёлову эта история была вполне понятна — она пробудила его недавние годы, когда он с неприязнью, с тоской смотрел на чужое преуспевание… «Чечелев же, конечно, не понял бы, — подумал он, — или отнес бы это к своим «присутствующим», ко второму разряду».
— Я тоже думаю, что тут есть что-то такое естественное для человеческой породы, — опять возвращаясь к профессорскому тону, произнес Олег Алексеевич, внимательно смотря на свою длинную дымящуюся папиросу. — Кроме того, эта история помогла мне, так сказать, с юных лет увидеть, что, несмотря на всякие красивые разговоры, состоятельных людей, то есть, попросту говоря, деньги у нас все еще уважают…
Деньги, — вот чего алкала его душа!..
И он стал говорить о том, что и Фредик, и машина — это только дань прошлому, что сейчас он озабочен более серьезным: какая профессия может больше всего принести жизненных благ. Нетёлов же, вспомнив вагонное, продолжал думать о нем. «Нет, дело не в том: понял бы это Чечелев или не понял, а в том, что он этого автомобилиста в покое не оставил бы!.. Как того проводника с лампочкой. Пошел бы к его отцу, не помогло — на отцовскую службу…»
— …или возьмите врачей, — меж тем говорил Олег, расхаживая вдоль кроватей по комнате. — Им надо иметь полторы-две службы, чтобы жить, так сказать, на соответствующем для них уровне… То же и педагоги! Моя тетя Нина Ксенофонтовна работает в двух школах, да еще, разрешите добавить, и в третьей чего-то прихватывает. Профессия инженера не плоха, но если он только что-нибудь изобретет, усовершенствует… Вообще, вы, наверное, заметили, что у нас есть профессии с приработком: учрежденская уборщица охотно придет к вам окна помыть, слесарь — кран исправить, обойщик из мастерской в воскресенье вам диван обобьет… Но самый большой приработок в торговле… — Олег Алексеевич, усмехаясь, посмотрел на Нетёлова. — Да, в торговле… Я, разрешите доложить, специально этим интересовался… Ведь прежде чем выбрать профессию, надо ко всему приглядеться, взвесить…
— Там, по-моему, не приработок, а нечто другое, — заметил Нетёлов.
— Верно. Но это «другое» иногда бывает таким, что само в руки идет! Только не отказывайся… В нашем доме еще полтора года назад жил, пока не переехал в отдельную квартиру, один, так сказать, хозяйственный тип по фамилии Кукуев. Был он мужик темный, но непрестанно чем-нибудь заведовал: магазинами, складами, базами, а то для пользы дела не брезговал и ларьками… Какая же, разрешите узнать, была эта самая «польза дела»? Он все это нам объяснил и разъяснил… Целая, знаете ли, наука.
Олег приостановился, и Нетёлов подумал, что он, может быть, не хочет, не решается говорить дальше. И подтолкнул его.
— Вы сегодня в кафе, — сказал Дмитрий Устинович, — показали мне ромовую бабу…
— Это из другой оперы! — Олег махнул рукой. — Это не из торговли, а из производства… Но Кукуев и это, конечно, знал. Он знал все, что приносит деньги… Называется оно дурацким, бюрократическим, но точным словом: невложение. Разрешите вам пояснить: если вы делаете часы, телевизор, мотоцикл и так далее, то все детали должны быть на месте, иначе механизм работать не будет и его не продадут, и его не купят. Если же в ромовую бабу не доложить рома, в торт — крема, в мороженое — сахару, в кильки — перцу и так далее, то все это и продадут, и купят, и обычно не заметят. Разве только какие-нибудь пижоны. Вот вам и деньги!
Он сделал выразительный жест рукой, и Нетёлов почувствовал в этом какую-то зависть Олега к «невложенцам».
— Но кукуевская наука о другом, о торговле, — продолжал Олег. — Товар, с вашего разрешения, уже произведен, он уже в магазине, теперь важно одно: можно ли с ним, с товаром, как-либо поступить? Если нельзя, то, значит, вы не туда попали, не то занятие себе выбрали.
И он передал те главные положения, которых придерживался Кукуев. Первое — правильно выбрать должность. Если Кукуеву предлагали какую-нибудь постную, целомудренную — на одном только жалованье — работу, он благодарил за приглашение, за честь и шел искать другую. Настоящая, правильная должность должна была иметь побочные доходы, которые обычно во много раз превосходили зарплату. Олег заинтересовался: откуда же могут быть эти доходы? Оказывается, от элементарной физики. Проницательная физика установила, что сыпучие вещества могут рассыпаться, жидкие — разливаться, полужидкие — высыхать…
Открытие это было сделано, как известно, очень давно, еще наши дедушки проходили это в школах, — но старорежимные, темные бакалейщики, не считались с физическими законами и тяжелой дланью учили магазинных мальчишек не рассыпать сахар, не разливать прованское масло, не держать варенье или мед открытым… В наше же время, когда научным открытиям было дано полное и повсеместное признание, добрые торговые дяди на основании процветающих физических законов (а также, наверное, вспомнив свое далекое, но все еще горькое рукоприкладное обучение у малообразованных бакалейщиков) установили небольшую, но твердую норму возможных рассыпов, разливов и усыханий товаров, на которые карающая длань закона уже не могла гневаться.
Эти научные изыскания были приняты и поняты кукуевыми с большой охотой: бери, раз дают! И они смело, с легким сердцем приобщали всякие несостоявшиеся, неслучившиеся товарные усушки и утруски к своему жалованию…
…Было уже поздно, уличный фонарь, бросавший на потолок белый вытянутый круг, погас, и в комнате остался только один свет настольной лампы, которая стояла у кровати Нетёлова. Тень от расхаживающего Олега мельтешилась по стене, и Дмитрий Устинович, глядя на нее, чувствовал сонную усталость в глазах. Но несмотря на то что хотелось спать, он продолжал слушать Олега. Его не занимало, какую профессию выберет молодой квартирохозяин, но в раздумьях Олега о доходном месте Нетёлов почувствовал ту же жажду, что привела его сюда, к дому с крестиком, и ему интересно было, как живет эта жажда у другого… А она, несомненно, была, жила. Олеговы усмешки над Кукуевым вместе с тем говорили о том, что и любой, а тем более умный человек может безбоязненно взять то, что брал — да и берет — простодушный Кукуев.
— Так что же, вы хотите пойти, так сказать, по торговой части? — спросил Нетёлов.
Олег остановился у дальней стены, и на его худощавом бледном лице блестели из-за половинок стекол карие внимательные глаза.
— Нет, я только еще выбираю, интересуюсь, где и что… — он помедлил, улыбнулся. — Есть, разрешите сказать, варианты самые неожиданные, — он опять вынул красивую коробку папирос. — Да, самые неожиданные. Такие, что уж совсем безобидно. Тут уж никто и слова не скажет… И, главное, не постепенно накапливать, а сразу получишь то, что хочешь…
Не желая того, Нетёлов спросил с ненужной поспешностью:
— Что же это такое? Что за работа?
— Это не работа…
Откровенность редко останавливается на полуслове. Кроме того, надо же было с кем-то и посоветоваться. А тут удобно, уместно: квартирант его из столицы, старше годами, и, главное, сегодня он-тут, завтра его нет и, значит, никому не растрезвонит.
И Олег поведал о том, что в нашей жизни время от времени у кого-то остаются беспризорные, не знающие, куда приклонить голову, большие деньги… Какой-нибудь ученый, или высокоответственный старец, или даже тот же состарившийся Кукуев женится на розовом создании в возрасте от девятнадцати до двадцати лет, а по прошествии быстротечного времени, никого не спросясь, переходит в лучший мир. Создание, еще недавно розовое и юное, однако не набравшее за это время ни ума, ни образования, чувствует себя выброшенным на мель. И хотя эта мель из золотоносного песка, но делать созданию с этим песком положительно нечего… Но вот приходит молодой, однако опытный человек, образ которого давно мучил ее, давно стоял перед глазами — не потому, конечно, что он был ослепителен, а лишь потому, что молод, — и начинается новая, на золотом песке, жизнь…
— И у меня подобное как раз есть на примете… — Олег опять похаживал вдоль кровати. — Есть на примете, но как-то, понимаете… Как вам объяснить… Ну, в общем, она милая и, я бы сказал… Нет, она хорошая! Кроме того, согласитесь, что в данном случае надо смотреть на вещи, так сказать, более здраво… Не так ли?
Нетёлов слушал, и какое-то противоречивое чувство поднималось в нем. Нет, он в своей жажде не дошел до такого!.. Может, просто не додумался? Все равно — гнусно было бы, если додумался… Околпачивать какую-то молодую дуру и из-за денег прикидываться влюбленным… Но вместе с тем то, за чем он приехал в этот город, разве было лучше? Конечно, лучше — он никого не обманывал, ни перед кем не притворялся из-за своего крестика! Просто будет находка… Находят же — даже дети — какие-то кубышки с монетами. Так и тут будет. Да, будет, но не так… Там случайно нашли — все заахали, сбежались; тут же человек нарочно приехал, и, конечно, ахать будет только он, видеть найденное будет только он…
Олег ждал какого-то ответа, но что он, Нетёлов, мог сказать… Как уже не первый раз за этот долгий день, он вспомнил своего вагонного соседа: вот тот бы ответил! Не пощадил!.. Но что он скажет Олегу, если сам к деньгам идет втихомолку, не в открытую…
— Мне трудно судить, — проговорил Нетёлов. — Вообще-то, конечно, без всякого чувства не очень того… не очень, так сказать, красиво. Но бывает…
И чувствуя, что промямлил, что не смел и не мог ответить по-настоящему, поспешил добавить:
— Давайте-ка спать! Уже поздно…