Она проснулась одна.

Храм лежал в руинах, — низким голосом сообщила ей Лата. Осторожным голосом. Хирана рухнула.

Старейшина Бхумика позволил нескольким избранным членам совета Малини осмотреть то, что от него осталось, — исследовать землю и камень и не найти там ничего: ни якши, ни Прии.

Никакой жизни.

Она не умерла, подумала Малини. Она вцепилась в эту мысль, как в пыль, как в песок, как в пепел, пытающийся просочиться сквозь пальцы.

Она не умерла.

Прия.

Прия.

— Я встречусь со старейшиной Бхумикой, — сказала Малини. — Я предложила ей безопасность Ахираньи, если она и старейшина Прия помогут нам, и она выполнила свою часть сделки. Париджатдвипа сдержит свои клятвы.

Никто не стал спорить с ней, хотя она говорила с больничного ложа в окружении придворных, писцов и высокородных — сцена, так похожая на смерть ее отца, что она бы рассмеялась, если бы у нее были силы для смеха.

Она видела, что перед ней простирается жизнь. Она станет великой императрицей. Живой матерью пламени. Она будет одинока, без друзей и могущественна, как и предупреждала Разия. Она умрет в одиночестве, оплакиваемая, но по-настоящему любимая немногими. Она никогда больше не услышит смех Прии.

Но ей не было больно от этой мысли. По опыту она знала, что тяжелая рана часто бывает безболезненной, потому что ее боль слишком велика, чтобы разум мог ее осознать. Агония придет позже.

Прошло несколько недель, прежде чем ей приснилась темнота и кончики пальцев на губах.

Якша ушла, — сказала она — или попыталась сказать. Протянула руку и почувствовала под ладонью улыбающийся рот Прии.

Якши больше нет, — согласилась Прия.

Но я не просто якша.

Проснувшись, она позволила Свати расчесать ей волосы и взглянула на собственное лицо в серебристом стекле зеркала. Она не была ни золотой резной, ни живой матерью пламени. Она выглядела смертной и усталой.

Но за ночь на ее груди вырос цветок. Черный цветок.

Обещание.