О коммерции. «Если конкуренция, которую устраивают между собой торговцы… или какая-то другая причина не позволяют ему своевременно продать товар, он вынужден… приостановить свою деятельность и в ответном ударе сеять смятение среди производителей… В силу этого трудно провести различие между кризисами коммерческими и кризисами производственными, настолько индустрия зависит от посредников… Поспешно проводится строгая проверка циркулирующей коммерческой стоимости продукции, и огромное количество сделок объявляется недействительными… Кризисами называются эти моменты проверки коммерческой стоимости». Eugène Buret. De la misère des classes laborieuses en Angleterre et en France. II. P. 211, 213 [3411].

[r 1, 1]

«В 1860 году Франция, которая дремала на руках государственной протекции, внезапно проснулась на подушке „свободы торговли“. Наполеон III, воспользовавшись правом, предоставленным ему конституцией 1852 года, в обход парламента заключил соглашения об открытии границ для продукции других государств и множества зарубежных рынков для нашей свободной торговли… Долгие годы процветания позволили нашим промышленным силам… выдержать мировую конкуренцию». Henry Fougère. Les délégations ouvrières aux expositions universelles sous le second empire. P. 28 [3412].

[r 1, 2]

Основание Политехнической школы: «Террор внутри страны, нашествие на границах <…>; страна в разрухе, дезорганизована, она не в состоянии получить из-за границы селитру, необходимую для производства пороха, равно как использовать для производства оружия собственные фабрики, в большинстве своем оказавшиеся в руках повстанцев; таков контекст, в котором разворачиваются дискуссии, в результате которых возникнет новая институция… Все ресурсы, которые были созданы человеческим гением, трудом и деятельностью, – сказал Био [3413] – были задействованы для того, чтобы Франция в одиночку смогла выстоять против всей Европы… пока длится война, пусть даже она будет вечной и страшной… Специфика Политехнической школы была в соединении чисто теоретического образования с прикладными курсами, касающимися гражданских работ, архитектуры, фортификации, угледобычи и даже судостроительства… Наполеон выпустил декрет о казарменном положении для учащихся… Затем наступили события 1815 года, после которых… уже не скрывали надежд на то, что в Школу будут всё больше набирать детей из аристократических семей… Таким образом, институция утратила свой характер учебного заведения, готовящего кадры для государственной службы <…>, академическая наука от этого отнюдь не выиграла; из выпусков 1817–1830 годов мало кто удостоился чести стать членом Института [3414]… В 1848 году Школа оказалась под угрозой закрытия». A. de Lapparent. Le centenaire de l’Ecole polytechnique, P. 6–7, 12–15 [3415].

[r 1, 3]

Голосование от 18 марта 1871 года об отношении Коммуны к Политехнической школе: «Некоторые <…> задаются вопросом, что это за комитет, который утверждает, что избран федерацией из 300 тысяч граждан… Другие <…> предлагают вернуться к традиции прошлого и возглавить движение. После весьма оживленной, правда, без всякой свары, дискуссии переходят к голосованию: 14 сторонников Центрального комитета!». G. Pinet. Histoire de l’École polytechnique. P. 293 [3416].

[r 1а, 1]

В 1871 году Политехническая школа столкнулась с обоснованным недоверием. Раздавались голоса: «Школа уже не та, что в 1830 году!». Ibid. P. 297.

[r 1a, 2]

Два характерных отрывка из Эдуарда Фуко о дореволюционном взгляде на промышленность и рабочего (Edouard Foucaud. Paris inventeur, Physiologie de l’industrie française. Paris, 1844 [3417]): «Промышленное разумение – дитя небес: оно милует и бросает лишь тех, кого в обществе называют людьми, способными маневрировать и кого люди умственного труда называют братьями или работниками» (р. 181). В XIX веке тот, кого римляне называют вещью, Карл Великий – рабом, Франциск I – вилланом, эта троица отверженных, которая была отуплена рабством, но воссияла благодаря гению эмансипации, сегодня называется народом» (р. 220–221).

[r 1а, 3]

«Если только он не разбогатеет… или не является человеком недалекого ума… для работника покой ренты оказывается губительным. Пусть небеса будут безоблачными, пусть домик, в котором он живет, будет окружен зеленью, благоухать цветами и оживляться пением птиц – всё равно его незанятый ум остается бесчувственным к прелестям одиночества. Если вдруг до его ушей донесется резкий шум находящейся поодаль мануфактуры или монотонные переливы водяной мельницы на каком-нибудь производстве, всё его лицо вдруг загорается; он уже не слышит мелодичного пения птиц, не ощущает изысканного благоухания цветов; густой дым, что валит из высокой заводской трубы, гулкий звук, доносящийся с далекой наковальни, заставляют его дрожать от радости, напоминают ему те прекрасные денечки, когда он что-то делал своими руками, вдохновляясь своими мозгами». Ibid. P. 222–223.

[r 1а, 4]

«Среди царившего беспорядка, – пишет Волабель, – их знаменитая форма, которая всем нравилась, придавала им некий официальный вид, благодаря которому они стали самыми активными и самыми полезными проводниками власти, которая только-только устанавливалась… Когда нам предстояло отдать распоряжение, требовавшее поддержки со стороны какой-то силы, мы, как правило, поручали его чтение ученику Политехнической школы. Ученик спускался по лестнице Отель-де-Виль, еще не дойдя до последних ступеней, он обращался к толпе, которая сразу становилась внимательной, и просто произносил эти слова: „Две сотни добровольцев!“. Затем он доходил до конца лестницы и в одиночку шел через толпу. В тот же момент у стен начиналось движение, люди шли за ним – кто-то с ружьями, другие просто с саблями – сначала кто-то один, затем двое, двадцать, затем человек сто, потом четыреста, пятьсот, их всегда было вдвое больше, чем он просил». G. Pinet. Histoire de l’École polytechnique. P. 156–157 [3418]. [Две цитаты: Vaulabelle. Histoire des deux restaurations. VIII. P. 291 [3419] и письмо М. Могена в газету La Presse, Сомюр, 8 марта 1853 года.]

[r 2, 1]

Ученики Политехнической школы организуют сбор средств, чтобы помочь газете La Tribune оплатить штраф. Ibid. P. 220.

[r 2, 2]

Ламартин в «Судьбах поэзии», согласно Мишьелю: «М. де Ламартин, который собственными глазами наблюдал умственное рабство в Империи, описывает его следующим образом: „Это был всеобщий союз математических наук, направленный против мышления и поэзии. Дозволена была только цифра, она была в чести, под защитой, за нее хорошо платили. Поскольку цифра не рассуждает <…>, военный вождь этой эпохи… не хотел… других исполнителей“». Alfred Michiels. Histoire des idées littéraires en France au XIX siècle. II. P. 94 [3420].

[r 2, 3]

Пине (Pinet. Histoire de l’Ecole polytechnique. P. VIII) называет энциклопедистов «подлинными основателями» Политехнической школы.

[r 2, 4]

«Попытались, используя все средства, но так и в этом и не преуспев, привлечь Школу к делу Бурбонов». Ibid. P. 86.

[r 2, 5]

Обычаи и законы Политехнической школы, кратко изложенные в «Кодексе X». «Кодекс всецело основан на этом принципе, принятом в Школе с момента основания: „Каждое решение, принятое через голосование, обязательно к исполнению, каковы бы ни были последствия“». Ibid. P. 109–110.

[r 2, 6]

Мишле о Политехнической и Нормальной школах: «Казалось, что после этих великих испытаний наступит затишье для всех страстей человеческих; можно было думать, что больше не будет ни гордыни, ни корысти, ни зависти. Самые высокопоставленные государственные чиновники, великие ученые согласились на самые скромные должности в образовании. Лагранж и Лаплас преподавали арифметику. Полторы тысячи учеников, взрослые сформировавшиеся люди, многие из которых уже прославились… уселись на скамьи Нормальной школы и стали учиться преподавать. Они приезжали, кто как мог, среди зимы, в это голодное и скудное время… Великий гражданин Карно… стал истинным основателем Политехнической школы. Они учились так, как раньше сражались… Будучи свидетелями бесконечной серии изобретений, которыми отличались их учителя, они тоже станут изобретателями. Представьте себе такую картину: Лагранж вдруг замолкает посреди лекции, задумывается… Слушатели ожидают в тишине. Он постепенно приходит в себя и представляет им новое изобретение, оно только что родилось в его уме и обжигает слушателей. И какая катастрофа после этих славных времен!.. Прочитайте отчеты, которые делали перед Конвентом Фуркруа, Фонтан: из мужественной дерзновенности вы рухнете в старческое слабоумие». J. Michelet. Le peuple. P.: Hachette, 1846. P. 336–338 [3421].

[r 2a, 1]

«Парнасом треугольника и гипотенузы» называет Политехническую школу Поль-Эрнст де Ратье (Paul-Ernest de Rattier. Paris n’existe pas. P. 19 [3422]).

[r 2a, 2]

Будучи противником инженерного проектирования и роялистом, Ш. Ф. Вьель, безусловно, был также противником Политехнической школы. Он сетовал на упадок архитектуры как искусства, «…начиная со страшной эпохи, когда был низвергнут трон наших королей». Charles-François Viel. De la chute imminente de la science de la construction des bâtiments en France. I. P. 53 [3423]. Изучение архитектуры как искусства сложнее, чем математическое изучение проектирования: доказательством тому служат многочисленные премии, присуждаемые ученикам Политехнической школы по этому предмету. Автор презрительно отзывается о новых образовательных учреждениях, «этих новых институциях, где преподают все вместе», и пишет на той же странице: «Воздадим здесь должное правительству, которое столь отлично определило различие между математикой и архитектурой, что сохранило в Париже специальную школу для преподавания этого искусства и восстановило пансионат в Риме». Charles-François Viel. De l’impuissance des mathématiques pour assurer la solidité des bâtiments. P. 63. Вьель упирает (p. 31–32) на иррациональное в настоящем исследовании архитектуры: «Формы предсуществуют строительству и образуют по существу теорию строительного искусства». Еще в 1818 году (Charles-François Viel. De la chute imminente…) он изобличает «влияние духа века на изящные искусства вообще, в силу которого архитектура попадает в разряд промышленных искусств».

[r 2a, 3]

Со времен Наполеона I Политехническая школа постоянно подвергалась нападкам за слишком обширную для практического образования теоретическую базу. В 1855 году это привело к предложениям о ее реформировании, против которых Араго выступил со всей решительностью. При этом он также отверг утверждение, что школа является рассадником революционного духа: «Мне рассказали об упреках в адрес политехнического образования, согласно которым изучение, например, математики, дифференциального исчисления и интегрального исчисления приводит к тому, что ученики превращаются в самых злобных социалистов… Как только распространитель подобных утверждений не видит, что с равным успехом он мог бы причислить к самым яростным социалистам-демагогам всех на свете Гюйгенсов, Ньютонов, Эйлеров, Лагранжей, Лапласов? Как только не стыдно утверждать такие вещи!». Arago. Sur l’ancienne École polytechnique. P. 42 [3424].

[r 3, 1]

В «Сельском священнике», написанном Бальзаком между 1837 и 1845 годами, звучит весьма резкая критика Политехнической школы (в письме Грегуара Жерара своему покровителю, банкиру Гростету). Бальзак опасался, что форсированное изучение точных наук пагубно скажется на умственном развитии и продолжительности жизни воспитанников. Еще более характерны следующие размышления: «Не думаю, чтобы инженер, вышедший из Школы, мог когда-либо построить одно из этих чудес архитектуры, которые умел воздвигать Леонардо да Винчи, одновременно механик, архитектор, художник, один из изобретателей гидравлики, неутомимый строитель каналов. Приученные с юных лет к абсолютной простоте теорем, лица, окончившие Школу, утрачивают понимание элегантности и орнаментальности; колонна кажется им бесполезной, следуя за полезностью, они возвращаются в ту точку, где начинается искусство». H. de Balzac. Le curé de village, éd. Siècle. P. 184 [3425].

[r 3, 2]

Речь Араго по вопросу о фортификации направлена против доклада Тьера и против Ламартина. Речь произнесена 29 января 1841 года, и одна из ее важнейших частей передается так: «Изолированные форты, рассмотренные в политическом аспекте. Действительно ли правительства никогда не рассматривали цитадели как средство подавления, угнетения населения?». Отсюда «М. Тьер не допускает, что правительство, пытаясь вернуть население к порядку, станет обстреливать города… Разумеется, такая иллюзия делает честь его человечности, его вкусу к изящным искусствам; но мало кто разделяет эту иллюзию… Вот почему… можно было подписывать протесты против изолированных фортов, против бастилий, не рискуя, что тебя наградят такими эпитетами, как тупица, безумец и прочими похожими приятностями». Arago. Sur les fortifications de Paris. P. 87, 92–94 [3426].

[r 3, 3]

Араго отстаивает непрерывный пояс укреплений против изолированных фортов: «Цель, которую необходимо перед собой ставить, укрепляя Париж, заключается, очевидно, в том, чтобы предоставить этому огромному городу средства защитить себя только при помощи национальной гвардии, рабочих, жителей пригородов и нескольких соединений линейных войск… Если мы с этим согласны, то лучшие укрепления для Парижа будут теми, которые лучшими сочтет население; укрепления, которые лучше всего сочетаются с пристрастиями, привычками, идеями и потребностями вооруженных горожан. Если мы так ставим вопрос, значит, мы полностью отвергаем систему изолированных фортов. При непрерывном поясе укреплений национальные гвардейцы будут в курсе того, что происходит у них дома. В случае ранения близкие смогут прийти к ним на помощь. В такой ситуации даже не очень смелые горожане будут равноценны обстрелянным воинам. И напротив тому: было бы странно предаваться иллюзии, будто граждане, обремененные повседневными обязанностями главы семейства, главы торговой лавки, по своей воле пойдут запереться в четырех стенах изолированных фортов; что они будут готовы к полной самоизоляции как раз в тот момент, когда сложные обстоятельства настоятельно потребуют их присутствия дома, за прилавком, на складе или в мастерской. Я уже слышу ответ на все эти тяжкие затруднения: в фортах будут размещены линейные войска! Следовательно, мы признаем, что система фортов не позволит населению защищаться самостоятельно. И это… страшное, неимоверное признание». Ibid. P. 80–81.

[r 3а, 1]

Маркс об Июньском восстании: «Чтобы народ избавился от последних иллюзий, чтобы он совершенно порвал с прошлым, для этого нужно было, чтобы обычное поэтическое украшение французских восстаний – полная энтузиазма буржуазная молодежь, питомцы Политехнической школы, треугольные шляпы, встали на сторону угнетателей». Karl Marx. Dem Andenken der Juni-Kämpfer [Karl Marx als Denker, Mensch und Revolutionär. S. 36 [3427]].

[r 3a, 2]

В 1871 году в своей стратегии обороны Парижа Бланки снова возвращается к вопросу о бесполезности фортов, которые Луи-Филипп возвел вокруг Парижа.

[r 3а, 3]

Для послереволюционных архитектурных тенденций, которые прослеживаются в творчестве Леду [3428], характерны отдельно стоящие блочные строения, к которым часто по «модульному» принципу пристроены лестницы и цоколи. В подобном стиле можно увидеть отражение наполеоновского военного искусства. С ним связано стремление оказать определенное воздействие массивностью строений. По словам Кауфмана, «революционная архитектура стремилась произвести впечатление за счет огромных размеров, тяжести форм – отсюда предпочтение египетских форм, вызванное к жизни не только наполеоновской кампанией, – и, наконец, за счет обработки материала. Циклопическое тиснение зданий соляных заводов, мощная композиция Дворца правосудия в Эксе, глубокая серьезность тюрьмы, предназначенной для этого города, <…> свидетельствуют об этой устремленности». Emil Kaufmann. Von Ledoux bis Le Corbusier. S. 29 [3429].

[r 4, 1]

Планируемый Леду таможенный пояс Парижа: «С самого начала он поставил перед собой как можно более высокую цель. Его заграждения должны были возвестить о славе столицы далеко за ее пределами. Среди более чем 40 сторожевых постов не было двух одинаковых, а в его бумагах до сих пор хранится множество нереализованных планов других караульных помещений». Ibid. S. 27.

[r 4, 2]

«Вскоре после 1800 года идеи, которые у Леду и Булле выглядят как стихийные вспышки страстных натур, уже официально преподавались <…>. Всего три десятилетия разделяют позднее творение Блонделя, которое всё еще <…> воплощает доктрину французского классицизма, с „Кратким изложением уроков архитектуры“ Дюрана, чье видение оказало решающее влияние в период империи и после ее падения. Таковы три десятилетия, выпавшие на творчество Леду. Дюран, провозгласивший архитектурный стандарт из Королевской политехнической школы в Париже, <…> отклонился от концепции Блонделя по всем существенным пунктам. Его учебник начинается <…> с яростных нападок на два знаменитых произведения барочной классики. Собор Святого Петра в Риме и площадь его имени, а также Пантеон в Париже представлены как противоположные друг другу примеры <…>. В то время как Блондель предостерегает от „монотонной планиметрии“ и не забывает об эффекте проспекта, Дюран видит в элементарных схемах единственно верные решения». Ibid. S. 50–51.

[r 4, 3]

Институту Ponts et Chaussées [3430] досталась уникальная привилегия беспрепятственно пройти через великую Революцию.

[r 4a, 1]

Ученики Политехнической школы в изображении Бартелеми:

[r 4a, 2]