«История Парижской коммуны стала эпохальным пробным камнем в вопросе о том, как революционный рабочий класс должен строить свою тактику и стратегию для достижения окончательной победы. С падением Коммуны последние мифы о революции были развенчаны навсегда; стало ясно, что никакие благосклонные обстоятельства, никакой героизм, никакое мученичество не могут заменить ясного осознания пролетариатом <…> необходимых условий своего освобождения. То, что верно в отношении революций, совершаемых меньшинствами и в интересах меньшинств, не годится <…> для пролетарской революции <…>. В истории Коммуны ростки этой революции всё еще оплетены плющом, пробившимся из буржуазной революции XVIII века в революционное рабочее движение века XIX. Коммуне не хватало твердой организации пролетариата как класса и принципиальной ясности в понимании своей всемирно-исторической миссии; здесь она потерпела поражение». [F. Mehring.] Zum Gedächtnis der Pariser Kommune. S. 739–740 [3306].

[k 1, 1]

«Скажем лишь два слова о представлениях-лекциях, число которых возросло за последние годы… Мсье Балланд, решив посвятить послеобеденное время воскресенья дешевому представлению шедевров или занятных произведений искусства, которому должно предшествовать литературное и историческое объяснение определенного сочинения, нашел удачную и здоровую идею… Однако успех порождает подражания, и редко бывает, чтобы в подражаниях не преувеличивались какие-то неудачные стороны копируемых вещей. Что и случилось. Дневные представления были организованы в театрах Шатле и Амбигю. На этих сценах художественность отошла на второй план; возобладала политика. Стали взывать к Агнессе Меранской, эксгумировали трагедии „Калас, или Школа судей“ и „Карл IX, или Школа королей“… Когда вступили на этот скользкий путь, то в силу необузданности политического безумия самые безобидные сочинения оказались материей для самых причудливых декламаций на злобу дня. Мольер и Людовик XIV были бы неприятно удивлены по поводу нападок <…>, предлогом для которых они послужили. Эти так называемые театральные лекции более чем счастливо ускользали от всякого контроля». – «Когда разражаются революции, собирается множество признаний, которые должны быть поучительными. Вот что можно прочитать в Le Mot d’Ordre от 17 мая 1871 года по поводу сертификатов гражданской благонадежности: „Очевидно, что это постановление было принято членами Коммуны в силу слишком прилежного чтения романа ‘Шевалье де Мезон-руж’ и других сочинений Александра Дюма. С сожалением вынуждены заявить, что историю не творят посредством романов“». Victor Hallays-Dabot. La censure dramatique et le théâtre (1850–1870). P. 68–69, 55 [3307]. [По-видимому, Le Mot d’Ordre – это газета, выходившая в Рошфоре.]

[k 1, 2]

Коммуна ощущала себя преемницей 1793 года.

[k 1, 3]

Высказывание Алле-Дабо (p. 55; см.: [k 1, 2]) очень важно для понимания связи уличной торговли вразнос, кольпортажа, и революции.

[k 1, 4]

«На нескольких перекрестках наш путь неожиданно расширяется, упираясь во внушительные куполы… Очевидно, что каждый из этих подземных Колизеев представлял собой точки сосредоточения вооруженных сил в случае всякой необходимости, равно как сама бесконечная подземная сеть является готовой шахтой, оснащенной множеством туннелей, проходящими под всеми жизненно важными точками столицы… Молниеносный удар, уничтоживший Империю, не оставил ей времени реализовать это изобретение; труднее понять, почему вожди Коммуны <…>, готовые на всё, не использовали это чудовищное средство разрушения по мере того, как войска входили в город». Nadar. Quand j’étais photographe, p. 121 («Подземный Париж»). Отсылка к «Письму Н… (Париж) Луи Блану (Версаль), май 1871, „которое выражает ожидание такого рода“».

[k 1a, 1]

«Рембо достоит восхищения не потому, что он замолчал, но потому, что заговорил. Замолчал он наверняка из-за того, что не было достойной аудитории. Общество, в котором он жил, не могло предоставить такой аудитории. Следует вспомнить тот простой факт, что в 1871 году Артюр Рембо, ничуть не колеблясь, приехал в Париж, чтобы вступить в армию Коммуны… В казарме Шато д’O юный Рембо опять же не сомневался в полезности писать и воспевать руки Нищенки, Жанн-Мари предместий, которая не имеет ничего общего с гипсовой Марианной, красующейся на мэриях.

Тогда на Ассамблеях Коммуны… рядом с работницами Парижа… и бойцами-социалистами сидели поэт „Интернационала“ Потье, автор „Инсургента“ Жюль Валес, живописец „Похорон в Орнане“ Курбе и великий экспериментатор физиологии мозжечка великий Флуран». Aragon. D’Alfred de Vigny à Avdeenko. P. 810, 15 [3309].

[k 1a, 2]

«Коммуна, где заседали избранники рабочих кварталов, была сформирована из коалиции революционеров, не имевших общей программы. Из 78 членов только у двадцати имелись проекты социальных реформ; большинство представляли демократы-якобинцы традиции 1793 года» (Делеклюз [3310]). A. Malet, P. Grillet. XIX siècle. P. 481–482.

[k 1a, 3]

В Коммуне возник проект позорного столба, который планировалось установить на углу площади, центр которой занимал бы мемориал. На нем (в эскизе) можно найти имена всех официальных деятелей Второй империи. Не обошлось без имени Османа. Таким образом должна была быть создана «инфернальная история» режима. Но идея заключалась в том, чтобы вернуться в прошлое вплоть до Наполеона I, «…этого злодея Брюмера – вождя этой проклятой породы коронованных цыган, которую изрыгнула на нас Корсика, этого фатального семейства бастардов, с которым у нас нет ничего общего». Проект, напечатанный в виде афиши, датирован 15 апреля 1871 года. (Выставка «Парижская Коммуна» в муниципалитете Сен-Дени.)

[k 2, 1]

Последняя строчка – рефрен стихотворения «Руины Парижа», напечатанного в виде листовки. (Выставка «Парижская Коммуна» в муниципалитете Сен-Дени.)

[k 2, 2]

На литографии Марсье «Уход Коммуны», опубликованной издательством «Дефоре и Сезар», изображена женщина (?) верхом на помеси гиены и клячи, закутанная в огромный саван и развернувшая рваный грязно-красный флаг, который оставляет за собой расплывчатую дорожку, затопленную дымным пламенем горящих домов. (Выставка в муниципалитете Сен-Дени.)

[k 2, 3]

После взятия Парижа в газете L’Illustration был опубликован рисунок, на котором изображена «Охота на человека в катакомбах». Действительно, однажды катакомбы обыскивали в поисках беглецов. Тех, кого там нашли, расстреляли. Войска вошли со стороны площади Денфер-Рошро, а выходы из катакомб в направлении равнины Монсури были заблокированы. (Выставка.)

[k 2, 4]

В листовке коммунаров приводится рисунок с изображением, подписанным: «„Трупы, обнаруженные в подземелье церкви Сен-Лоран“. В ней говорится, что там были найдены тела женщин, которые находились там несколько лет: их бедра разодраны, а руки связаны». (Выставка.)

[k 2, 5]

Отдельный лист: литография «Она». Республика в облике красивой женщины, обвитой змеей, голова которой имеет черты Тьера. Высоко над головой женщины – зеркало. Текст внизу:

Так ты волен ее взять,

Она сдается, но не продается.

[k 2, 6]

Иллюзии, которые всё еще питала Коммуна, ярко выражены в формуле Прудона, в его обращении к буржуазии: «Спасите народ, спасите себя, как это делали ваши отцы, – через Революцию». Max Raphael. Proudhon, Marx, Picasso. P. 118 [3311].

[k 2a, 1]

Не забывать формулировку Шевалье: «Слава нам! Мы вошли в сокровищницу королей, сопровождаемые нищетой и голодом. Мы прогулялись среди пурпура, золота и бриллиантов; когда мы вышли, нашими спутниками по-прежнему были голод и нищета». Сенсимонистская религия. Марсельеза. (Отрывок из Organisateur за 11 сентября 1830 года [3312].) [Автор: Мишель Шевалье, каталог Парижской Национальной библиотеки]. P. 2.

[k 2a, 2]

Один из последних оплотов сопротивления Коммуны: площадь Бастилии.

[k 2a, 3]

«Разрушительные идеи нашего времени» (1872 [3313]) Шарля Луандра – типичный образчик реакционного памфлета, появившегося после разгрома Коммуны.

[k 2a, 4]

Карикатура на Курбе: художник, стоящий на сломанной колонне. Подпись вверху: «Актуальность». Кабинет эстампов (kc 164 a1).

[k 2a, 5]

«Луиза Мишель, пересказывая в своих воспоминаниях один разговор с Гюставом Курбе, показывает нам великого художника-коммунара, охваченного восторгом перед лицом будущего: он теряется в своих грезах, которые, давая почувствовать, чем был для них XIX век, всё равно – а может, именно поэтому – обладают трогательным и чудесным величием. „Когда каждый, пророчествует Курбе, будет беспрепятственно отдаваться своему гению, Париж удвоит свое значение. И интернациональный европейский город сможет предоставить искусствам, промышленности, коммерции, всякого рода сделкам, туристам со всего света гражданский порядок, который не может быть нарушен никакими предлогами никаких чудовищных претендентов“. Наивная мечта, восходящая в некоторых отношениях к Всемирной выставке, тем не менее она подразумевает некую глубокую реальность и, прежде всего, достоверность учреждения единодушного порядка – порядка, созданного гражданами». Jean Cassou. La semaine sanglante. P. 3 [3314].

[k 2a, 6]

В Первой и особенно во Второй империи Энгельс видит тип государства, которое может выступать в качестве посредника между примерно равными по силе буржуа и пролетариями (см.: G. Mayer. Friedrich Engels. II. S. 441 [3315]).

[k 2a, 7]

Отчаянная борьба Коммуны: «Делеклюз выпускает тогда свою знаменитую прокламацию: „Хватит милитаризма! Никаких генеральных штабов с галунами и позолотой на всех швах! Дайте дорогу народу, бойцам с голыми руками! Пробил час революционной войны… В каждом сердце пробуждается нетерпеливый энтузиазм… Погибнем, как предсказывают польские стратеги, каждый отправится в свой квартал, на родную мостовую, на угол улицы, где хорошо жить и хорошо умирать, на традиционную баррикаду!“ Эта прокламация представляет собой последний крик бланкизма, высший взлет XIX века. Еще хочется верить. Верить в тайну, в мираж, в роман, в магическое могущество эпопеи. Люди еще не поняли, что другой класс организовался научным образом, доверился безжалостным армиям. Его вожди уже давно со всей ясностью сознают ситуацию. Не зря ведь Осман растворил в своих широких проспектах извилистые и густонаселенные кварталы, гнезда тайн и романов-фельетонов, тайные сады народных заговоров». Jean Cassou. La semaine sanglante [3316].

[k 3, 1]

Энгельс и Коммуна: «Пока Центральный комитет Национальной гвардии руководил военными действиями, он не терял надежды. Совет „укрепить северную часть Монмартрских высот, прусскую сторону“, который Маркс в то время отправил в Париж, несомненно, исходил от него. Он опасался, что в противном случае восстание „попадет в мышеловку“. Но Коммуна не вняла этому предупреждению и, как с сожалением констатировал Энгельс, упустила подходящий момент для нападения <…>. Поначалу Энгельс всё еще думал, что борьба затянется <…>. В Генеральном совете он подчеркивал, <…> что парижские рабочие организованы в военном отношении лучше, чем в любом предыдущем восстании; расширение дорог, предпринятое при Наполеоне III, принесет им пользу в случае штурма города; впервые баррикады будут защищаться пушками и регулярно организованными войсками». Gustav Mayer. Friedrich Engels. II. S. 227 [3317].

[k 3, 2]

«В 1884 году он» [Энгельс] «признался Бернштейну, что в сочинении Маркса „бессознательные тенденции Коммуны были представлены в виде более или менее осознанных планов“, и добавил, что это было „оправданно, даже необходимо“ в данных обстоятельствах <…>. Большинство участников восстания составляли бланкисты, то есть националистически настроенные революционеры, возлагавшие надежды на прямое политическое действие и на авторитарную диктатуру, которую составили бы несколько решительных людей. К Интернационалу принадлежало меньшинство восставших, в среде которых к тому же царил дух Прудона, и поэтому их нельзя было назвать социальными революционерами, тем более марксистами. Это не помешало правительствам и буржуазии всей Европы расценить это восстание <…> как спровоцированное Генеральным советом Интернационала». Gustav Mayer. Friedrich Engels. II. S. 228.

[k 3a, 1]

Первая коммуна: город. «Германские императоры, например Фридрих I и Фридрих II, издавали эдикты против этих „communiones“, „conspirationes“… совершенно в духе германского Союзного сейма. <…> Забавно, что слово „communio“ нередко вызывало такую же брань, как и в наши дни коммунизм. Так, например, поп Гвиберт Ножанский пишет: „Communio, novum ac pessimum nomen“ [3318]. Горожане XII века порой возвышались до пафоса, приглашая крестьян бежать в города, вступать в communio jurata [3319]». Маркс – Энгельсу. 27 июля 1854 года. Лондон. [Karl Marx / Friedrich Engels. Ausgewählte Briefe. S. 81–82 [3320]].

[k 3a, 2]

Ибсен смотрел дальше, чем многие лидеры Коммуны во Франции. 20 декабря 1870 года он писал Брандесу: «То, чем мы живем сегодня, – лишь крошки с революционного стола прошлого века, и мы довольно долго жевали эту пищу и переваривали ее <…>. Свобода, равенство, братство – давно уже не то, чем они были во времена благословенной гильотины. Вот чего не хотят понять политики, и вот почему я их ненавижу». Henrik Ibsen. Sämtliche Werke. S. 156 [3321].

[k 3a, 3]

Именно прудонист Белэ, будучи делегатом Коммуны, 30 марта позволил де Плеку, заместителю управляющего Банка Франции, убедить себя оставить нетронутыми в интересах Франции два миллиарда франков, которые стали «настоящими заложниками». При поддержке прудонистов его мнение в совете возобладало.

[k 4, 1]

Бланки в газете Patrie en danger, которую он издавал во время осады: «Именно Берлин должен стать священным городом будущего, сияние которого осветит весь мир. Париж – развращенный, узурпаторский Вавилон, вавилонская блудница, которую божий вестник, ангел смерти с Библией в руках, сотрет с лица земли. Разве вы не знаете, что Господь отметил германскую расу печатью предназначения?.. Будем защищаться. Жестокость Одина, удвоенная жестокостью Молоха, надвигается на наши города, варварство вандала и варварство семита». Цит. по: Gustave Geffroy. L’enfermé. P. 304 [3322].

[k 4, 2]

Жорж Ларонз в книге «История Коммуны 1871 года» (Georges Laronze. Histoire de la Commune de 1871. P. 143 [3323]) о расстреле заложников: «Когда пали заложники, Коммуна утратила власть. Она сохранила за собой ответственность».

[k 4, 3]

Административный аппарат Парижа в период Коммуны: «Она сохранила в неприкосновенности весь организм, она была движима жгучим желанием снова запустить в ход все его механизмы, приумножить в весьма буржуазном духе число чиновников среднего класса». Ibid. P. 450.

[k 4, 4]

Солдатские формирования при Коммуне: «Войско, совсем не расположенное выходить из укреплений, битве на поле брани предпочитающее бои в родных кварталах, к тому же зуд многолюдных собраний, клубов, полицейских операций и, если придется, смерть за грудой булыжников на какой-нибудь парижской улице». Ibid. P. 532.

[k 4, 5]

Курбе и несколько других коммунаров выступили против Прото, дабы спасти коллекции Тьера от уничтожения.

[k 4, 6]

По совету Варлена члены Интернационала были избраны в Центральный комитет национальной гвардии.

[k 4, 7]

«Эта оргия власти, вина, девок и крови, которую называют Коммуной». Charles Louandre. Les idées subversives de notre temps. P. 92 [3324].

[k 4, 8]