Человек, который покупает и продает, раскрывает более непосредственную и менее надуманную реальность о себе, чем человек, который разглагольствует и сражается.

«Мы видим, что история промышленности и сложившееся предметное бытие промышленности являются раскрытой книгой человеческих сущностных сил <…>, которую до сих пор рассматривали не в ее связи с сущностью человека, а всегда лишь под углом зрения какого-нибудь внешнего отношения полезности <…>. Промышленность является действительным историческим отношением природы, а следовательно, и естествознания к человеку». Karl Marx. Nationalökonomie und Philosophie (1844) [Karl Marx. Der historische Materialismus] [2776].

[X 1, 1]

«Не только богатство человека, но и бедность его получает при социализме в равной мере человеческое и потому общественное значение. Она есть позитивная связь, заставляющая человека ощущать потребность в том величайшем богатстве, каким является другой человек». Ibid. S. 305 [2777].

[X 1, 2]

«Вывод, к которому приходит Маркс в отношении капиталистической экономики: та покупательная способность, которой обладает рабочий в форме заработной платы, позволяет ему купить только такое количество стоимости, для производства которого потребовалась лишь малая часть труда, затраченного им самим. Иными словами, для того чтобы произведенные им товары могли быть проданы с прибылью для предпринимателя, он всегда должен вложить прибавочный труд». Henryk Grossmann. Fünfzig Jahre Kampf um den Marxismus. S. 318 (Wörterbuch der Volkswirtschaft [2778]).

[X 1, 3]

Происхождение ложного сознания: «Разделение труда становится действительным разделением лишь с того момента, когда появляется разделение материального и духовного труда. С этого момента сознание может действительно вообразить себе, что оно нечто иное, чем осознание существующей практики, что оно может действительно представлять себе что-нибудь, не представляя себе чего-нибудь действительного». Маркс и Энгельс о Фейербахе. Из литературного наследия Маркса и Энгельса. Marx-Engels Archiv. S. 248 [2779].

[X 1, 4]

Пассаж о революции как «дне Страшного суда», который противопоставляется мечтам Бруно Бауэра о победе критического сознания: «Святой Отец Церкви будет немало изумлен, когда неожиданно для него наступит день страшного суда, в который всё это свершится, – день, утренней зарей которого будет зарево пылающих городов, – когда среди этих „небесных гармоний“ раздастся мелодия „Марсельезы“ и „Карманьолы“ с неизбежной при этом пушечной пальбой, а такт будет отбивать гильотина; когда подлая „масса“ заревет çа ira, ça ira [2780] и упразднит „самосознание“ с помощью фонарного столба». Маркс и Энгельс о Фейербахе. Из литературного наследия Маркса и Энгельса. Ibid. S. 258 [2781].

[X 1, 5]

Самоотчуждение: «Рабочий производит капитал, капитал производит рабочего, следовательно, рабочий производит самого себя <…> и те человеческие свойства, которые нужны чужому для него капиталу. <…> Рабочий только тогда существует как рабочий, когда он является для себя капиталом, и он только тогда является капиталом, когда для него имеется налицо какой-нибудь капитал. Существование капитала есть его существование, <…> подобно тому как оно определяет содержание его жизни безразличным для него способом. Производство производит человека <…> как существо <…> обесчеловеченное». Karl Marx. Nationalökonomie und Philosophie [Karl Marx. Der historische Materialismus] [2782].

[X 1a, 1]

К учению о революциях как иннервации коллектива: «…уничтожение частной собственности означает полную эмансипацию всех человеческих чувств <…>; но оно является этой эмансипацией именно потому, что <…> чувства и наслаждения других людей стали моим собственным достоянием. Поэтому, кроме этих непосредственных органов, образуются общественные органы <…>. Так, например, деятельность в непосредственном общении с другими… стала органом проявления моей жизни и одним из способов усвоения человеческой жизни. Ясно, что человеческий глаз воспринимает и наслаждается иначе, чем грубый нечеловеческий глаз, человеческое ухо – иначе, чем грубое, неразвитое ухо, и т. д.». Ibid. S. 300–301 [2783].

[X 1a, 2]

«Становящаяся [!] в человеческой истории – этом акте возникновения человеческого общества – природа является действительной природой человека; поэтому природа, какой она становится – хотя и в отчужденной форме – благодаря промышленности, есть истинная антропологическая природа». Ibid. S. 304 [2784].

[X 1a, 3]

Отправная точка для критики «культуры»: «…положительное упразднение частной собственности, т. е. чувственное присвоение человеком <…> человеческой <…> жизни <…> есть положительное упразднение всякого отчуждения, т. е. возвращение человека из религии, семьи, государства и т. д. к своему человеческому, т. е. общественному бытию». Ibid. S. 296 [2785].

[X 1a, 4]

Обоснование классовой ненависти с опорой на Гегеля: «…упразднение предметности, выступающей под определением отчуждения, – которое должно развиваться от безразличной чуждости до действительного враждебного отчуждения, – имеет для Гегеля вместе с тем, или даже главным образом, значение упразднения самой предметности, ибо для самосознания предосудительным моментом и отчуждением является не этот определенный характер предмета, а самый его предметный характер». Ibid. S. 335 [2786].

[X 1a, 5]

Коммунизм «в его первой форме». «Коммунизм <…> в его первой форме является лишь обобщением и завершением этого отношения [т. е. частной собственности] <…>. Непосредственное физическое обладание представляется ему единственной целью жизни и существования; категория рабочего не отменяется, а распространяется на всех людей; он хочет насильственным образом абстрагироваться от таланта и т. д. <…> Можно сказать, что… идея общности жен выдает тайну этого еще совершенно грубого и неосмысленного коммунизма. Подобно тому как женщина переходит тут от брака ко всеобщей проституции, так и весь мир богатства <…> переходит от исключительного брака с частным собственником к универсальной проституции со всем обществом. <…> Что такое упразднение частной собственности отнюдь не является подлинным освоением ее, видно как раз из абстрактного отрицания всего мира культуры и цивилизации, из возврата к неестественной простоте бедного, грубого и не имеющего потребностей человека, который не только не возвысился над уровнем частной собственности, но даже и не дорос еще до нее» Ibid. S. 292–293 [2787].

[X 2, 1]

Было бы неправильно разрабатывать психологию буржуазии с позиции потребителя. Только в среде снобов представлена исключительно потребительская точка зрения. Основа психологии буржуазного класса лежит скорее в следующем наблюдении Маркса, из которого, в частности, очевидно влияние, которое этот класс, в качестве модели и заказчика, оказывает на искусство: «Известный уровень капиталистического производства требует, чтобы всё время, в течение которого капиталист функционирует как капиталист, т. е. как персонифицированный капитал, он мог употреблять на присвоение чужого труда, а потому и на контроль над ним и на продажу продуктов этого труда». Karl Marx. Das Kapital. I [2788].

[X 2, 2]

Из «Капитала» Маркса (т. 3, ч. 1) [2789]: «Совет банкира… важнее, чем совет священника». Цит. по: Hugo Fischer. Karl Marx und sein Verhältnis zu Staat und Wirtschaft. S. 56 [2790].

[X 2, 3]

Время и техника. «Как и в настоящей политической акции, выбор <…> подходящего момента имеет решающее значение. „Команда капиталиста на поле производства делается теперь столь же необходимой, как команда генерала на поле сражения (I, 278) [2791]. В технике время имеет иное значение, чем в исторических событиях той же эпохи, в которых <…> действия развертываются в одной плоскости“. Время „также имеет иное значение в технике <…>, нежели в современной экономике, которая <…> отмеряет рабочее время в часах“». Ibid. S. 42.

[X 2, 4]

«Если мы вспомним, что Курно [2792] умер в 1877 году, что его основные труды обсуждались во времена Второй империи, мы должны признать, что после Маркса он был одним из самых светлых умов своего времени… Курно идет гораздо дальше Конта, заблудившегося в понтификате своей Религии человечества, Тэна, заблудившегося в Религии науки, гораздо дальше тонких сомнений Ренана… Он изрекает эту восхитительную сентенцию: „От царя творения, каковым он был, человек поднялся или опустился (понимайте как хотите) до роли концессионера планеты“. Механизированная цивилизация будущего представляет для него отнюдь не триумф разума над материей <…> а скорее триумф рациональных и общих принципов вещей над энергией и качествами, свойственными живому организму». Georges Friedmann. La crise du progrès. P. 246 [2793].

[X 2a, 1]

«Мертвая сила была авансом по отношению к живой рабочей силе; во-вторых, она сгорает в пламени последней, и, в-третьих, впоследствии вновь занимает свое место на троне <…>». Поскольку еще до вступления рабочего «в процесс производства его собственный труд отчужден от него, присвоен капиталистом и включен в капитал, он постоянно овеществляется в ходе этого процесса в качестве чужого продукта». Мертвая сила, которую окружает техника, – это экономика. Объектом экономики является товар. «Процесс производства, который начинается в горниле соприкосновения труда с продуктами, „гаснет в товаре“. Тот факт, что на его производство была затрачена рабочая сила, выступает теперь как материальное свойство товара, способность „обладать стоимостью“ (II, 361). <…> Действие человека как „единственное связующее звено производства“ (II, 201) всегда больше, чем носитель этого действия. <…> Действие осуществляется уже в более высокой сфере, за которой будущее, – в технике; носитель этого действия, будучи изолированным индивидом, еще пребывает в сфере экономики, и его продукт также попадает под эту сферу <…>. На Европейском континенте техника в целом представляет собой уникальную деятельность, осуществляясь как техника; физиогномика земли впервые преобразуется технически, преодолевается даже существовавшая веками пропасть между городом и деревней. Но когда экономика, эта мертвая сила, берет верх, над уникальностью технического действия празднует победу повторение равнозначных величин в цикле взаимозаменяемых существований, товарное производство, вовлекающее наемного работника». Ibid. S. 43–45. (Цитаты из «Капитала» Маркса приводятся по изданию: Marx K. Das Kapital. 1921. II [2794].)

[X 2а, 2]

«„Тот же самый дух, который строит железные дороги руками рабочих, строит философские системы в мозгу философов“ [2795]. <…> В пустыне XIX века, по словам Маркса, техника – единственная жизненная сфера, в которой человек движется в центре вещи». Ibid. S. 39–40. (Цитата из Маркса приводится Фишером предположительно по изданию: Marx – Engels. Gesammelte Schriften 1841–1850 [2796].)

[X 3, 1]

О божественных предках шарлатана: «Всевозможные божественные прародители теперь [в конце XVIII века] делились не только рецептами эликсиров жизни, но и методами окрашивания, руководствами по прядению шелка или секретами обжига глины. Промышленность была мифологизирована». Grete de Francesco. Die Macht des Charlatans. S. 154 [2797].

[X 3, 2]

Маркс подчеркивает «какое решающее значение имеет превращение стоимости и цены рабочей силы в форму заработной платы, т. е. в форму стоимости и цены самого труда. На этой форме проявления, скрывающей истинное отношение и создающей видимость отношения прямо противоположного, покоятся все правовые представления как рабочего, так и капиталиста, все мистификации капиталистического способа производства, все порождаемые им иллюзии свободы». Karl Marx. Das Kapital (I) [2798].

[X 3, 3]

«Если бы мы пошли дальше в своем исследовании, если бы мы спросили себя: при каких условиях все или, по крайней мере, большинство продуктов принимают форму товара, то мы нашли бы, что это совершается лишь на основе совершенно специфического, а именно капиталистического способа производства». Ibid. S. 171 [2799].

[X 3, 4]

Маркс иногда называет пролетариат «расой этих своеобразных товаровладельцев». Ibid. S. 173 [2800]. Ср.: «природный инстинкт товаровладельцев». Ibid. S. 97 [2801].

[X 3, 5]

Маркс выступает против мнения, что золото и серебро обладают только воображаемой стоимостью. «Так как деньги в известных своих функциях могут быть заменены простыми знаками денег, то отсюда возникла другая ошибка, – что деньги только знаки. С другой стороны, в этом заблуждении сквозит смутная догадка, что денежная форма вещей есть нечто постороннее для них самих и что она только форма проявления скрытых за ними человеческих отношений. В этом смысле каждый товар представлял бы собою только знак, потому что как стоимость он представляет собою лишь вещную оболочку затраченного на него человеческого труда. <…> Но, объявляя простыми знаками те общественные свойства, которые на основе определенного способа производства приобретают вещи, или те вещные формы, которые на основе этого способа производства получают общественные определения труда, их тем самым объявляют произвольным продуктом человеческого разума». К понятию «человеческого труда». Из примечания к этому фрагменту: «Когда мы обращаем внимание на понятие ценности, тогда сама вещь рассматривается лишь как знак, и она имеет значение не сама по себе, а как то, чего она стоит» (Hegel: Philosophie des Rechts, Zusatz zu § 63. S. 100 [2802]). Ibid. S. 101–102 [2803] («Процесс обмена»).

[X 3, 6]

Частная собственность как причина отчуждения людей друг от друга: «Вещи сами по себе внешни для человека и потому отчуждаемы. Для того чтобы это отчуждение стало взаимным, люди должны лишь молчаливо относиться друг к другу как к частным собственникам этих отчуждаемых вещей, а значит, и как к не зависимым друг от друга личностям. Однако такое отношение взаимной отчужденности не существует между членами естественно выросшей общины <…>. Обмен товаров начинается там, где кончается община…» Ibid. S. 99 [2804] («Процесс обмена»).

[X 3a, 1]

«Чтобы данные вещи могли относиться друг к другу как товары, товаровладельцы должны относиться друг к другу как лица, воля которых распоряжается этими вещами». Ibid. S. 95 [2805] («Процесс обмена»).

[X 3a, 2]

Маркс признает кульминацию в усилении и прозрачности фетишистского характера товара: «Так как форма товара есть самая всеобщая и неразвитая форма буржуазного производства, вследствие чего она возникает очень рано, хотя и не является в прежние эпохи такой господствующей, а следовательно характерной, как в наши дни, то кажется, что ее фетишистский характер еще легко преодолеть. Но в более конкретных формах исчезает даже эта кажущаяся простота». Ibid. S. 94 [2806] («Фетишистский характер товара»).

[X 3a, 3]

Модель, на которую следует ориентироваться марксизму, требующему политехнической образованности: «Бывают… такие общественные уклады, при которых один и тот же человек попеременно шьет и ткет и где, следовательно, оба эти различные вида труда являются лишь видоизменениями труда одного и того же индивидуума <…>. (Ibid. S. 57 [2807]). Эти различные варьируемые акты индивидуального труда не сравниваются количественно, по своей продолжительности; абстракции «чистый труд», которую мы могли бы вывести из них, не соответствует ничего реального; они пребывают в контексте совершенно конкретного труда, доход от которого не приносит дохода товаровладельцу. Сравним в этой связи следующее рассуждение: «Для общества товаропроизводителей, характерное общественно-производственное отношение которого состоит в том, что продукты труда являются здесь для них товарами, <….> и <….> отдельные частные работы относятся друг к другу в этой вещной форме как одинаковый человеческий труд, – для такого общества наиболее подходящей формой религии является христианство с его культом абстрактного человека…». Ibid. S. 91 [2808] («Фетишистский характер товара»).

[X 3a, 4]

«Тело товара, служащего эквивалентом, всегда выступает как воплощение абстрактно человеческого труда и всегда в то же время есть продукт определенного полезного, конкретного труда. Таким образом, этот конкретный труд становится выражением абстрактно человеческого труда» (фрагмент из «Капитала». Ibid. S. 70 [«Форма стоимости, или меновая стоимость»] [2809]). Очень важно отметить, что вскоре после этого (S. 71 [2810]) Маркс описывает абстрактный человеческий труд как «противоположность» конкретному труду. – Если сформулировать подразумеваемое несчастье иначе, то можно сказать: несчастье товаропроизводящего общества в том, что для него «труд в непосредственно общественной форме» (S. 71 [2811]) всегда является лишь абстрактным трудом. Когда Маркс в своей трактовке эквивалентной формы подчеркивает, «что частный труд становится формой своей противоположности <…> труда в непосредственно общественной форме» (S. 71 [2812]), этот частный труд как раз и есть абстрактный труд абстрактного человека-товаровладельца.

[X 4, 1]

Маркс верил в идею, что труд будет выполняться добровольно (как travail passionné [2813]), если будет отменен товарный характер его производства. По мнению Маркса, причина, по которой труд не выполняется добровольно, заключается в его абстрактном характере.

[X 4, 2]

«Стоимость превращает каждый продукт труда в таинственный общественный иероглиф. Впоследствии люди стараются разгадать смысл этого иероглифа, проникнуть в тайну своего собственного общественного продукта, потому что определение предметов потребления как стоимостей есть общественный продукт людей не в меньшей степени, чем, например, язык». Ibid. S. 86 [2814] («Фетишистский характер товара»).

[X 4, 3]

Всеобщая форма стоимости, которая представляет продукты труда просто в виде сгустков лишенного различий человеческого труда, самим своим построением показывает, что она есть общественное выражение товарного мира. Она раскрывает, таким образом, что «в пределах этого мира [только скудный и абстрактный] всеобще человеческий характер труда образует его специфический общественный характер». Ibid. S. 79 [2815] («Форма стоимости, или меновая стоимость»). Абстрактная природа общественного труда и абстрактная природа человека, который относится к своим собратьям как собственник, соответствуют друг другу.

[X 4, 4]

«…чтобы выразить, что ткачество не в своей конкретной форме создает стоимость холста, а в своем всеобщем качестве человеческого труда, – ткачеству противопоставляется портняжество, конкретный труд, создающий эквивалент холста» [сюртук], который «становится здесь формой проявления своей противоположности, абстрактно человеческого труда». Ibid. S. 71 [2816]. Именно это имеет в виду Маркс, когда пишет в предыдущем предложении: «Но в выражении стоимости товара дело принимает иной вид». Замечание по этому поводу: «Это переворачивание, посредством которого чувственно-конкретное выступает лишь как форма проявления абстрактно-всеобщего, а не абстрактно-всеобщее – как свойство конкретного, – и характеризует стоимостное выражение <…>. Если я говорю: римское право и германское право – и то и другое является правом, это само собой разумеется. Если, с другой стороны, я скажу: право, это абстрактное понятие, реализуется в римском праве и в германском праве, в этих конкретных формах права, то связь становится мистической». Ibid. S. 71 [2817] («Форма стоимости, или меновая стоимость»).

[X 4a, 1]

«Когда я говорю: сюртук, сапог и т. д. относятся к холсту как всеобщее воплощение абстрактно человеческого труда, то нелепость этого выражения бьет в глаза. Но когда производители сюртуков, сапог и т. п. сопоставляют эти товары с холстом или – что не изменяет дела – с золотом и серебром как всеобщим эквивалентом, то отношение их частных работ к совокупному общественному труду представляется им именно в этой нелепой форме». Ibid. S. 88 [2818] («Фетишистский характер товара»).

[X 4a, 2]

«Политическая экономия <…> ни разу даже не поставила вопроса: <…> почему труд выражается в стоимости, а продолжительность труда, как его мера, – в величине стоимости продукта труда? Формулы, на лбу которых написано, что они принадлежат такой общественной формации, где процесс производства господствует над людьми, а не человек над процессом производства, – эти формулы представляются ее буржуазному сознанию чем-то само собою разумеющимся, настолько же естественным и необходимым, как сам производительный труд». Ibid. S. 92–93 [2819] («Фетишистский характер товара»).

[X 4a, 3]

Чрезвычайно важным фрагментом, касающимся понятия «творческий», является замечание Маркса к первой части параграфа «Готской программы»: «Труд есть источник всякого богатства и всякой культуры». – «У буржуа есть очень серьезные основания приписывать труду сверхъестественную творческую силу, так как именно из естественной обусловленности труда вытекает, что человек, не обладающий никакой другой собственностью, кроме своей рабочей силы, во всяком общественном и культурном состоянии вынужден быть рабом других людей, завладевших материальными условиями труда». Karl Marx. Randglossen zum Programm der deutschen Arbeiterpartei. S. 22 [2820].

[X 5, 1]

«В обществе, основанном на началах коллективизма, на общем владении средствами производства, производители не обменивают своих продуктов; столь же мало труд, затраченный на производство продуктов, проявляется здесь как стоимость этих продуктов, как некое присущее им вещественное свойство, потому что теперь, в противоположность капиталистическому обществу, индивидуальный труд уже не окольным путем, а непосредственно существует как составная часть совокупного труда. Выражение „трудовой доход“ <…> теряет таким образом всякий смысл». Ibid. S. 25 [2821]. Здесь же звучит и требование «справедливого распределения трудового дохода». Ibid. S. 24 [2822].

[X 5, 2]

«На высшей фазе коммунистического общества, после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противоположность умственного и физического труда; когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни; когда вместе с всесторонним развитием индивидуумов вырастут и производительные силы и все источники общественного богатства польются полным потоком, – лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своем знамени: „Каждый по способностям, каждому по потребностям“». Ibid. S. 27 [2823].

[X 5, 3]

Маркс в «Критике Готской программы» 1875 года: «Лассаль знал „Коммунистический манифест“ наизусть <…>. И если он так грубо исказил „Манифест“, то сделал это лишь для того, чтобы оправдать свой союз с абсолютистскими и феодальными противниками против буржуазии». Ibid. S. 28 [2824].

[X 5, 4]

Корш [2825] указывает на «научный подход, фундаментальный для понимания марксистского коммунизма, часто расцениваемый сегодня, правда, и его противниками, и даже многими сторонниками как „несущественный“, что заработная плата является отнюдь не стоимостью (или ценой) труда, как хотели бы думать буржуазные экономисты, а „только завуалированной формой стоимости (или цены) рабочей силы“, которая продается как товар на рынке труда еще до ее продуктивного использования (в виде труда) на предприятии собственника-капиталиста». Ibid. S. 17 (Введение Карла Корша).

[X 5a, 1]

Шиллер: «Заурядные натуры платят тем, что они делают, благородные – тем, что они есть». Пролетарий платит тем, что он делает, за то, что он есть.

[X 5a, 2]

«Во время процесса труда труд постоянно переходит из формы деятельности [Unruhe] в форму бытия, из формы движения в форму предметности [Gegenstandlichkeit]. По окончании одного часа движение прядения выражается в известном количестве пряжи, и, следовательно, определенное количество труда, один рабочий час, оказывается овеществленным в хлопке. Мы говорим: рабочий час, т. е. затрата жизненной силы прядильщика в течение одного часа, потому что труд прядения здесь имеет значение лишь постольку, поскольку он является затратой рабочей силы, а не потому, что он – специфический труд прядения <…> сырье и продукт являются здесь [в процессе образования стоимости] в совершенно ином свете, чем с точки зрения собственно процесса труда. Сырье имеет здесь значение лишь в той мере, в какой оно поглощает определенное количество труда. <…> Определенные, устанавливаемые опытом количества продукта представляют теперь только определенные количества труда, определенные массы застывшего рабочего времени. Они – только материализация одного часа, двух часов, одного дня общественного труда». Karl Marx. Das Kapital. I [2826] («Процесс образования стоимости»).

[X 5a, 3]

Мелкобуржуазная идеалистическая теория труда непревзойденно сформулирована Зиммелем, для которого она предстает теорией труда как такового. При этом морализаторский элемент отчетливо проступает как антиматериалистический. «Можно таким образом выставить теперь общее положение, что со стороны ценности различие между психическим и мускульным трудом не есть различие между психической и материальной природой, что и при мускульном труде вознаграждение, в конце концов, требуется за внутренний процесс, связанный с трудом, за неприятность напрягать силы, за затрату волевой энергии. Правда, этот духовный элемент, являющийся вещью в себе по отношению к явлению труда <…>, носит не интеллектуальный, а чувственный и волевой характер, откуда следует, что эта внутренняя ценность не координирована с ценностью психического труда, а сама ее обосновывает. Ибо и при психическом труде требование вознаграждения выдвигается впервые не объективным содержанием <…>, а субъективной руководящей функцией, являющейся его носителем, – тяжестью труда, затратой энергии, нужными для производства этого психического содержания. Так как в силу сказанного источником ценности являются психические процессы не только со стороны потребителя, но также со стороны производителя, то мускульный и „духовный“ труд получают общее, можно сказать, моральное обоснование ценности, устраняющее всякий банальный и грубо материальный характер в сведении всякой ценности к ценности мускульного труда. Здесь наблюдается то же, что и в теоретическом материализме, который приобретает совершенно иной и гораздо более научный характер, если подчеркивают, что и материя есть представление, а не сущность, в абсолютном смысле <…> противостоящая душе, что познание этой материи всецело обусловлено формами и предпосылками нашей духовной организации» [2827]. Этими объяснениями в «Философии денег» (Philosophie des Geldes. S. 449–450 [2828]) Зиммель выставляет себя advocatus diaboli, ибо не желает уступать сомнительному принципу сведения труда к труду чисто физическому. Существует также «бесценный, бесполезный труд» [2829], требующий затрат энергии. «Это значит: ценность труда определяется не по количеству затраченного труда, а по полезности его результата!» [2830] Теперь Зиммель обвиняет Маркса, похоже, в смешении констатации фактов с требованием. Он пишет: «Социализм <…> по сути, стремится к <…> обществу, в котором полезность объектов по отношению к затраченному на них рабочему времени является постоянной величиной» [2831]. Ibid. S. 451. «В третьем томе „Капитала“ Маркс утверждает: условием всякой стоимости, даже в теории труда, является потребительная стоимость; уже одно это означает, что на каждый продукт расходуется ровно столько совокупного общественного рабочего времени, сколько приходится на него в отношении его полезности <…>. Приближение к этому совершенно утопическому состоянию представляется технически возможным лишь при условии, что производится только то <…>, что бесспорно необходимо для жизни; ибо там, где это осуществлено, каждый труд столь же необходим и полезен, как и другой. Но как только человек поднимается в более высокие области, где, с одной стороны, потребность и оценка полезности неизбежно более индивидуальны, а с другой – интенсивность труда сложнее поддается определению, никакое регулирование квантов производства не сможет привести к тому, что отношение между потребностью и затраченным трудом будет одинаковым. Таким образом, здесь-то и обнаруживается камень преткновения всех рассуждений о социализме; становится ясно, что <…> трудность <…> возрастает пропорционально росту культурного уровня продуктов, и игнорирование его, конечно, свело бы производство к самым примитивным предметам, вещам первой необходимости». Ibid. S. 451–453. Ср. с этой критикой антикритику Корша. Korsch. [X 9, 1].

[X 6, X 6a]

«Индивидуальность равноценных, но разнородных объектов убывает в своей значимости благодаря – пусть косвенной или идеальной – взаимозаменяемости <…>. Ослабление интереса к индивидуальности товаров ведет к ослаблению самой этой индивидуальности. Если две стороны товара <…> это его качество и его цена, то кажется логически невозможным, чтобы интерес был связан только с одной из этих сторон: ведь дешевизна – пустое слово, если она не означает низкую цену за относительно высокое качество <…>. Тем не менее то, что невозможно в понятийном плане, психологически реально и действенно; интерес к одной из сторон может так возрасти, что потребность в логически необходимой противоположности полностью отпадает. Типичным таким случаем является базар „всё по пятьдесят пфеннигов“. В нем нашел свое полное выражение принцип оценки, характерный для современной экономики денег. Центром интереса является уже не товар, а его цена – принцип, который в прежние времена не только выглядел бы бесстыдным, но и был бы внутренне, по сути, совершенно невозможен. Справедливо подмечено, что средневековый город <…> не имел обширного капитального хозяйства и именно по этой причине идеал экономии искали не в расширении (которое возможно только через дешевизну), а скорее в добротности того, что предлагается на продажу». Georg Simmel. Philosophie des Geldes. S. 411–412 [2832].

[X 7, 1]

«Политическая экономия теперь уже не является наукой о товаре <…>. Она становится наукой об общественном труде» – «в его современной, определенной и однозначной форме <…> „труда, производящего другой товар“, труда, т. е. формально оплачиваемого по полной стоимости, фактически эксплуатируемого <…> труда <…> наемных рабочих, которым противостоит производительная сила их труда в форме капитала, тысячекратно умноженного общественным разделением труда». Korsch. Karl Marx (Manuscript). II. S. 47 [2833]. Ср.: [X 11, 1].

[X 7, 2]

К пессимистичному восприятию техники. «Иллюзии в этой области отличаются теми выражениями, которые ей служат и с помощью которых мировоззрение, гордящееся своей <…> свободой от мифа, выдает прямо противоположное этим преимуществам. То, что мы покоряем природу или господствуем над ней, – очень детское представление, поскольку <…> все представления о <…> победе и подчинении имеют смысл только тогда, когда противоположная воля сломлена <…>. Природное бытие как таковое <…> находится <…> вне альтернативы свободы и принуждения <…>. И даже <…> если бы это был только вопрос формулировки, она ведет всех легковесных мыслителей по ложным антропоморфным путям и показывает, что мифологический образ мышления всё еще сохраняется в естественно-научном мировоззрении». Georg Simmel. Philosophie des Geldes. S. 520–521 [2834]. Особая заслуга Фурье в том, что он хотел положить начало совершенно иному пониманию техники.

[X 7a, 1]

«Учение о „прибавочной стоимости“, уже во многом предвосхищенное классическими буржуазными экономистами и их первыми социалистическими оппонентами, и <…> сведение „свободного трудового договора“ современных наемных рабочих <…> к купле-продаже „товара – рабочей силы“ обретают свою неопровержимую силу только при перенесении из области товарообмена в область материального производства, т. е. при переходе <…> от „прибавочной стоимости“, существующей в форме товаров и денег, к „прибавочному труду“, выполняемому настоящими рабочими на капиталистическом предприятии в условиях господствующих там общественных отношений господства и угнетения». Korsch. Karl Marx. II. S. 41–42.

[X 7a, 2]

Корш (ibid. S. 47) цитирует фразу Маркса: (Das Kapital): «…сокровенные недра производства, у входа в которые начертано: No admittance except on business [„Посторонним вход воспрещен“]» [2835]. Ср.: надпись над вратами Ада у Данте и – знак «Улица с односторонним движением» [2836].

[X 7a, 3]

Корш определяет «прибавочную стоимость» как «особенно „бредовую“ форму, которую принимает фетишизм, свойственный всякому товару, в товаре под названием „рабочая сила“». Ibid. S. 53.

[X 8, 1]

«То, что Маркс <…> называет „фетишизмом товарного мира“, является научным обозначением того же самого, что он ранее определил <…> как „самоотчуждение человека“ <…>. Важнейшее содержательное различие между [этой] философской критикой экономического „самоотчуждения“ и позднейшим научным изложением той же проблемы состоит в том, что в „Капитале“ Маркс <…> придал своей экономической критике более глубокий и всеобщий смысл, сфокусировав все другие экономические явления отчуждения на фетишистском характере товара. Правда, настоящий смысл этих критических нападок <…> по-прежнему заключается в разоблачении той наиболее характерной формы, которую принимает человеческое самоотчуждение, непосредственно выражаясь в отношениях между „наемным трудом и капиталом“. Но этот особый фетишизм рабочей силы как товара <…> появляется в последней версии экономической теории Маркса <…> лишь в качестве производной формы того всеобщего фетишизма, который уже содержится в самой форме товара <…>. Только разоблачив все экономические категории как один большой фетиш, Маркс <…> действительно преодолел все формы и фазы буржуазной экономики и теории общества <…>. Даже лучшие ее глашатаи так и остались в <…> мире буржуазной иллюзии или неминуемо возвращаются в него, поскольку им так и не удалось реализовать производные формы» [разоблачение фетишей золота и серебра, ренты, эксплуатирующей земельный ресурс, дивиденда как части прибыли, ренты как чистой прибыли] и «в то же время раскрыть ту всеобщую базовую форму экономического фетишизма, которая проявляется в форме стоимости труда-продукта как товара и в стоимостных отношениях самих товаров». Ibid. S. 53–57.

[X 8, 2]

«Если в буржуазном понимании „экономические“ предметы и связи являются только внешними <…> по отношению к отдельному гражданину <…>, то, согласно новой концепции, люди со всеми своими действиями с самого начала существуют в рамках определенных общественных отношений, вытекающих из соответствующей ступени развития материального производства <…>. Идеалы буржуазного общества, такие как свободная самоопределяющаяся личность, свобода и равенство всех граждан в осуществлении их политических прав и равенство всех перед законом, предстают теперь лишь как идеи, вытекающие из товарообмена и соотнесенные с товарным фетишизмом. <…> Только вытеснив действительные базовые общественные отношения <…> в бессознательное <…> только благодаря фетишистскому превращению общественных отношений между классом капиталистов и классом наемных рабочих в „свободную“ продажу <…> „товара – рабочей силы“ владельцу „капитала“ <…> можно говорить о свободе и равенстве в этом обществе». Ibid. S. 75–77.

[X 8a, 1]

«Индивидуальные и коллективные переговоры об условиях продажи своей рабочей силы как товара сами по себе всё еще полностью принадлежат миру фетишистской иллюзии. Бесправные с общественной точки зрения наемные рабочие, продающие поодиночке свою рабочую силу капиталисту-предпринимателю на время по «договору о свободном труде», как класс с самого начала являются и навсегда остаются собственностью класса, владеющего материальными средствами труда. Поэтому провозглашенное Марксом в «Коммунистическом манифесте» не было всей правдой. Буржуазия уже не занимается откровенно „открытой эксплуатацией“, она заменила „эксплуатацию, приукрашенную религиозными и политическими иллюзиями“ [Cредневековья] „другой, более утонченной и труднее поддающейся разоблачению формой завуалированной эксплуатации“. Если в прежние эпохи открыто провозглашаемые отношения господства и подчинения выступали в качестве непосредственной движущей силы производства, то в буржуазную эпоху <…> напротив, производство является <…> предлогом <…> для <…> эксплуатации». Ibid. S. 64–65.

[X 8a, 2]

К учению о стоимости: «„Равенство“ качественно различного труда как чисто количественно различающихся подмножеств общего объема „труда вообще“, лежащее в основе экономического понятия стоимости, настолько мало отражает естественные условия товарного производства, что возникает, наоборот, именно в результате всеобщего обмена и производства предметов первой необходимости как товаров и фактически не проявляется нигде, кроме как в „стоимости“ товаров. Даже для классических экономистов сведение „стоимости“ товаров к количеству вложенного в них „труда“ основывалось не на естественно-научной, а на такой (разумеется, не осознаваемой ими) исторической и политической предпосылке. Экономическая теория „стоимости труда“ соответствует тому этапу в развитии общественного производства, на котором человеческий труд, не только как категория, но и в действительности, перестал органически срастаться, так сказать, с отдельным человеком или с малыми группами и на котором теперь, после устранения цеховых ограничений, под знаком буржуазной „свободы торговли“, всякий конкретный труд, собственно, приравнивается к любому другому труду <…>. Поэтому если эпигоны, отвыкшие от подобной смелости научной мысли, так возмущенно жаловались в последнее время на „навязчивую абстрактность“, с которой классические экономисты и марксисты, сводившие стоимостные отношения товаров к количеству вложенного в них труда, уравнивали нетождественное, то на это следует возразить, что „навязчивая абстрактность“ порождена вовсе не <…> экономической наукой, а действительным характером капиталистического товарного производства. Товар есть прирожденный уравнитель». Ibid. S. 66–68. – В «действительности», конечно, для Маркса «труд, затраченный на производство различных потребительских товаров, фактически различен даже при действии закона стоимости». Ibid. S. 68. Это явно противоречит позиции Зиммеля. Ср.: [X 6a].

[X 9]

«Маркс и Энгельс <…> указывали на то, что идеал равенства, сформировавшийся в эпоху буржуазного товарного производства и выраженный у классиков буржуазной экономики в „законе стоимости“, как таковой всё еще сохраняет буржуазный характер и поэтому лишь идеологически, но не в действительности несовместим с эксплуатацией рабочего класса капиталом. Если социалисты-рикардианцы представляли себе <…> на основе экономического принципа, согласно которому „только труд создает стоимость“, превратить всех людей в рабочих, обменивающихся равным количеством труда», – то Маркс возражал им <…>, что то уравнительное отношение, тот совершенствующий идеал, <…> сам является лишь отражением существующего мира и что поэтому абсолютно невозможно перестроить общество на основе, которая есть не более как его собственная приукрашенная тень. По мере того как эта тень облекается плотью, оказывается, что, вместо рисовавшегося в воображении светлого образа, плоть эта является лишь телом современного общества [2837]. Корш цитирует «Нищету философии». Ibid. S. 4.

[X 9a, 1]

Корш: в буржуазную эпоху «производство продуктов труда является предлогом и прикрытием для <…> отношений угнетения и эксплуатации. Научной формой сокрытия этого обстоятельства является политэкономия». Ее функция – «перенести ответственность за препятствия развитию и разрушение жизни, которые уже очевидны на нынешней стадии развития общественных производительных сил и которые катастрофически проявляются в большие экономические кризисы и в жизненных катаклизмах, из сферы человеческой деятельности <…> в сферу естественных и неизменных отношений вещей». Ibid. S. 65.

[X 9a, 2]

«Различие между потребительной и меновой стоимостью, в той абстрактной форме, в которой оно встречается у буржуазных экономистов <…> не обеспечивает нужной отправной точки для познания буржуазного товарного производства <…>. Согласно Марксу, они занимаются не потребительной стоимостью в целом, а потребительной стоимостью товара. Но потребительная стоимость „товара“ – это не только (внеэкономическая) предпосылка его „стоимости“. Она есть элемент стоимости <…>. Того факта, что вещь полезна для кого-то, скажем, для ее собственного производителя, недостаточно для экономического определения ее потребительной стоимости. Только тот факт, что вещь полезна „для других“, обеспечивает экономическое определение потребительной стоимости как свойства товара. Если потребительная стоимость товара экономически определяется как общественная потребительная стоимость (потребительная стоимость „для других“), то <…> труд, который производит эту потребительную стоимость, также экономически определяется в качестве <…> труда „для других“. Таким образом, труд, производящий товары, выступает в качестве общественного труда в двойном смысле. Он обладает <…> всеобщим социальным характером как „специфически полезный труд“, который производит определенный вид общественной „потребительской стоимости“. Он обладает конкретно-историческим характером как „общественный труд“, который производит определенное количество „обменной стоимости“. Способность общественного труда производить полезные для человека вещи <…> проявляется в потребительной стоимости, а его способность производить стоимость и прибавочную стоимость для капиталиста (свойство, проистекающее из особой формы обобществления труда <…> в современную историческую эпоху) проявляется в меновой стоимости продукта труда. Соединение указанных общественных свойств труда, производящего товары, проявляется в „стоимостной форме продукта труда“, или „форме товара“». Ibid. S. 42–44.

[X 10]

«Буржуазные экономисты, прослеживая связь стоимости с трудом, пусть и на заре политической экономии, когда ее абстрактные категории еще только отделялись от материального содержания <…>, думали также о различных формах реального труда. Так, меркантилисты, физиократы и прочие провозгласили истинным источником богатства труд, занятый в экспортной промышленности, торговле и мореплавании, сельскохозяйственный труд и т. д. Даже у Адама Смита, который в конце концов перешел от различных отраслей труда к всеобщей форме труда, производящего товары, наряду с формалистским определением „труда“ в духе близкого ему Рикардо как абстрактной сущности, нигде не проявляющейся в качестве „стоимости“ (меновой стоимости), появляется другое определение. Тот же самый труд, который он определял как труд, производящий меновую стоимость, он определил <…> в качестве единственного источника материального богатства или потребительной стоимости. Эта доктрина, которая в неизжитой форме продолжает существовать в вульгарном социализме и по сей день <…>, является экономически ложной». Исходя из нее, невозможно «объяснить, почему в современном <…> обществе именно те, кто до сих пор имел в своем распоряжении этот источник богатства, бедны, и тем более почему они остаются „безработными“ и неимущими, вместо того чтобы создавать богатство своим трудом. Но <…> Адам Смит <…> восхваляя творческую силу „труда“, имел в виду не столько подневольный труд современного наемного рабочего, который выражается в стоимости товаров и приносит прибыль капиталисту, сколько всеобщую естественную потребность в человеческом труде, не столько некритическое прославление „разделения труда“ в тех „крупных мануфактурах“, под которыми он понимает всю современную капиталистическую экономику, не столько крайне несовершенную <…> форму разделения труда в нынешнем капиталистическом обществе, сколько весьма расплывчатую общечеловеческую социальную форму труда (sic!)». Ibid. S. 44–46.

[X 10a]

Решающее размышление о прибавочной стоимости, хотя заключительная фраза, видимо, всё-таки нуждается в пояснении: «Даже учение о прибавочной стоимости, которое обычно рассматривается как подлинный социалистический компонент экономической теории Маркса, в той развитой форме, в которой оно фигурирует у Маркса, не является ни простым экономическим расчетом, упрекающим капитализм в форменном мошенничестве по отношению к рабочим, ни использованием экономики морали, требующим от капитала вернуть рабочим присвоенную часть „полной трудовой прибыли“. Скорее, как „экономическая“ теория, она предполагает, что предприниматель-капиталист „по обыкновению“ приобретает рабочую силу наемных рабочих, эксплуатируемых им на своем предприятии, посредством реальной меновой сделки, в которой рабочий выторговывает полный эквивалент стоимости „товара“, продаваемого им в счет заработной платы. Преимущество капиталиста в этой сделке вытекает не из экономики, а из его привилегированного социального положения. Как монопольный владелец материальных средств производства он может использовать рабочую силу, купленную им по ее экономической „стоимости“ (меновой стоимости), для производства товаров в соответствии с ее конкретной потребительной стоимостью. Согласно Марксу, между стоимостью товаров, произведенных в результате эксплуатации рабочей силы на капиталистическом предприятии, и ценами, уплачиваемыми за эту рабочую силу ее продавцам, не существует никакой экономической или иной рационально обусловленной связи. Количество стоимости, произведенной рабочими в продуктах их труда сверх возмещения их заработной платы, или количество „прибавочного труда“, затраченного на производство этой „прибавочной стоимости“, и отношение этого прибавочного труда к необходимому труду (т. е. „норма прибавочной стоимости“ или „норма эксплуатации“, действующая в данный период в данной стране) не является поэтому при капиталистическом способе производства результатом экономического расчета. Это результат общественной борьбы классов». Ibid. S. 71–72.

[X 11]

«Смысл Марксова учения о стоимости состоит в конечном счете вовсе не в том, чтобы <…> дать какое-либо теоретическое обоснование практическим расчетам предпринимателя, ищущего своей частной выгоды в существующем капиталистическом обществе, или политико-экономическим действиям буржуазного государственного деятеля, заботящегося о процветании капиталистического стяжательства в целом. Конечная научная цель его теории, по мнению самого Маркса, состоит, скорее, в том, чтобы „раскрыть экономический закон движения современного общества, а это значит вместе с тем и закон его исторического развития“». Ibid. S. 70.

[X 11a, 1]

«Полное определение подлинного общественного характера того базового процесса современного капиталистического производства, который односторонне представляется буржуазными экономистами и их оппонентами, вульгарными социалистами, то только как производство потребительских товаров, то, наоборот, только как производство стоимости или как простое извлечение прибыли»: «…производство прибавочной стоимости посредством производства стоимости при производстве потребительских товаров для общества, в котором материальные блага производства участвуют в возглавляемом капиталистом процессе производства в качестве капитала, а действительные производители – как особого рода товар, рабочая сила». Ibid. III. S. 10–11.

[X 11a, 2]

«Опыт нашего поколения: капитализм не умрет естественной смертью».

[X 11a, 3]

Противостояние Лафарга и Жореса [2838] весьма характерно для большой формы материализма.

[X 11a, 4]

Источники идей Маркса и Энгельса: «У буржуазных историков эпохи Реставрации они взяли понятие общественного класса и классовой борьбы, у Рикардо – экономическое обоснование классового антагонизма, у Прудона – провозглашение современного пролетариата единственным подлинно революционным классом, у феодальных и христианских критиков нового экономического строя – беспощадное разоблачение буржуазно-либеральных идеалов, полную ненависти, проникновенную инвективу, от мелкобуржуазного социализма Сисмонди – проницательный анализ неразрешимых противоречий современного способа производства, от младогегельянцев, особенно Фейербаха, – гуманизм и философию действия, от современных рабочих партий – французских реформистов и английских чартистов – важность политической борьбы для рабочего класса, от Французского конвента, от Бланки и бланкистов – учение о революционной диктатуре, от Сен-Симона, Фурье и Оуэна – всё содержание их социалистических и коммунистических целей: полное сотрясение основ существующего капиталистического общества, ликвидация классов <…> и превращение государства в орган управления производством». Ibid. III. S. 101.

[X 12, 1]

«Через связь с Гегелем новый материализм пролетарской теории приобщился к завоеваниям буржуазной общественной мысли всей предшествующей эпохи в той же противоречивой форме, в которой общественная деятельность пролетариата на деле продолжила предшествующее общественное движение буржуазного класса». Ibid. III. S. 99.

[X 12, 2]

Корш очень верно формулирует, заставляя вспомнить де Местра и Бональда: «Таким образом, <…> теория современного рабочего движения влечет за собой и <…> частицу того „разочарования“, которое <…> после Великой французской революции провозглашалось сначала первыми французскими теоретиками контрреволюции, затем немецкими романтиками, оказав серьезное влияние на Маркса, особенно через Гегеля». Ibid. II S. 36.

[X 12, 3]

Понятие производительной силы: «„Производительная сила“ – это не что иное, как земная и реальная рабочая сила живых людей: то есть сила <…> способная в условиях капитализма производить „товары“. Всё, что увеличивает эту полезность человеческой рабочей силы <…> является новой общественной „производительной силой“. Помимо природы, техники и науки к материальным производительным силам относятся прежде всего сама общественная система и общественные силы, создаваемые в ней посредством кооперации и индустриального разделения труда». Ibid. III. S. 54–55.

[X 12a, 1]

Понятие производительной силы: «Марксова концепция производительных сил общества не имеет ничего общего с идеалистическими абстракциями „технократов“, воображающих, что они могут определить производительные силы общества в исключительно естественно-научных технологических терминах. Безусловно, по мнению Маркса, „технократической“ позиции недостаточно для устранения тех материальных препятствий, которые молчаливая власть экономических условий ставит на пути всякого изменения существующего положения вещей». Ibid. III. S. 59–60.

[X 12a, 2]

У Маркса в «Философском манифесте исторической школы права» (Das philosophische Manifest der historischen Rechtsschule // Rheinische Zeitung. 1842. № 221 [2839]) есть комментарий к предмету его полемики о «верной мысли» [исторической школы], что «первобытное состояние представляет собой лишь наивную нидерландскую картину истинного состояния человечества» [2840]. Ibid. I. S. 35 [2841].

[X 12a, 3]

В отличие от Прудона, рассматривающего машину и разделение труда как противоположности, Маркс подчеркивает, насколько усовершенствовалось разделение труда после появления машин. Гегель, в свою очередь, отмечает, что разделение труда в определенном смысле подготовило почву для внедрения машин. «Это раздробление содержания посредством абстракции создает разделение труда. <…> Труд, делающийся вместе с тем более абстрактным, влечет за собой, с одной стороны, вследствие своего единообразия легкость работы и увеличение производства, с другой – ограничение каким-нибудь одним умением и тем самым безусловную зависимость от общественной связи. Само умение становится вследствие этого механическим и делает возможной замену человеческого труда машиной». Hegel. Enzyklopädie der philosophischen Wissenschaften im Grundrisse (§ 525–526) [2842].

[X 12a, 4]

Критика молодым Марксом прав человека, если они рассматриваются в отрыве от прав гражданина. «…ни одно из так называемых прав человека не выходит за пределы эгоистического человека <…>. Человек отнюдь не рассматривается в этих правах как родовое существо, – напротив, сама родовая жизнь, общество, рассматривается как внешняя для индивидов рамка <…>. Единственной связью, объединяющей их, является естественная необходимость, потребность и частный интерес, сохранение своей собственности и своей эгоистической личности. Загадочно <…> то, что государственно-гражданская жизнь, политическая общность, низводится деятелями политической эмансипации даже до роли простого средства для сохранения этих так называемых прав человека; что таким образом citoyen объявляется слугой эгоистического homme, а сфера, в которой человек выступает как общественное существо, ставится ниже той сферы, в которой он выступает как частное существо; что, наконец, не человек как citoyen, а человек как bourgeois считается собственно человеком и настоящим человеком <…>. Загадка разрешается просто. <…> Каков был характер старого общества? …феодализм. <…> Старое гражданское общество непосредственно имело политический характер <…>. Политическая революция уничтожила <…> политический характер гражданского общества. Она разбила гражданское общество <…> с одной стороны, на индивидов, с другой – на материальные и духовные элементы, образующие <…> их гражданское положение. <…> Конституирование политического государства и разложение гражданского общества на независимых индивидов, – взаимоотношение которых выражается в праве, подобно тому как взаимоотношение людей сословного и цехового строя выражалось в привилегии, – совершаются в одном и том же акте. Но человек, как член гражданского общества, неполитический человек неизбежно выступает как естественный человек. Droits de 1’homme выступают в виде droits naturels, ибо та деятельность, которая предполагает самосознание, концентрируется в политическом акте. Эгоистический человек есть пассивный, лишь найденный готовым результат распавшегося общества, <…> естественный предмет. Политическая революция <…> относится к гражданскому обществу, к миру потребностей, труда, частных интересов, частного права, как к <…> своему естественному базису. Наконец, человек, как член гражданского общества, имеет значение собственно человека, это – homme в отличие от citoyen, ибо он является человеком в своем чувственном <…> существовании, тогда как политический человек есть лишь абстрактный человек <…>. Абстракцию политического человека Руссо правильно изображает следующим образом: „Тот, кто берет на себя смелость конституировать народ, должен чувствовать себя способным изменить <…> человеческую природу, превратить каждого индивида, который сам по себе есть некое совершенное и изолированное целое, в часть более крупного целого, от которого этот индивид <…> получает свою жизнь и свое бытие» («Общественный договор», кн. II) [2843]. Marx. Zur Judenfrage (Marx-Engels Gesamtausgabe). S. 595–599 [2844].

[X 13]

Свойство, которым обладает товар как фетиш, присуще самому обществу, производящему товар, но не обществу-в-себе, а такому, пожалуй, каким оно мысленно себя воображает и тщится понять, когда абстрагируется от того обстоятельства, что производит товары. Собственный образ, который оно тем самым создает и который склонно именовать своей культурой, соответствует понятию фантасмагории (ср.: «Эдуард Фукс, коллекционер и историк», III [2845]). Визенгрунд определяет его «как потребительский товар, в котором ничто не должно напоминать нам о том, как он появился. Он окружен магией в том, что вложенный в него труд предстает в то же время сверхъестественным и священным, поскольку больше не распознается как труд» (T. W. Adorno. Fragmente über Wagner [2846]). Из рукописи о Вагнере (S. 46–47): «Оркестровое искусство Вагнера <…> частично изгнало непосредственное производство звука из» [лучше: из своей] «эстетической формы <…>. Тот, кто вполне уяснил, почему Гайдн в piano удваивает скрипки флейтой, возможно, смог бы понять и причину, по которой тысячи лет назад человечество отказалось от употребления сырого зерна и взялось печь хлеб, или почему оно шлифовало и полировало бытовые инструменты. В предмете потребления должны быть стерты следы его производства. Он должен выглядеть так, будто его вообще не делали, чтобы не выдать того факта, что продавец не создавал его, а присвоил вложенный в него труд. Автономия искусства зиждется на сокрытии труда».

[X 13а]