«Во времена Второй империи агентов-провокаторов, часто участвовавших в массовых беспорядках, называли „белыми блузами“». Daniel Halevy. Décadence de la liberté. P. 152 [2578].

[V 1, 1]

«В 1848 году у Луи-Филиппа в Париже вместо девятисот пятидесяти жандармов Карла X была гвардия из трех тысяч человек и полутора тысяч агентов вместо четырехсот. Вторая империя благоволила к полиции и великолепно ее обустроила. Империи она обязана этим огромным зданием, с казармой, крепостью и канцелярией, занимающим центр Сите между Дворцом правосудия и Нотр-Дам и напоминающим, хотя оно и не такое красивое и гораздо больших размеров, дворцы в тосканских городах, где размещались подестаты [2579]». Ibid. P. 150.

[V 1, 2]

«Досье префектуры полиции известны и внушают страх. Когда новый префект вступает в должность, ему приносят его личное дело. Таким образом, щадят только его; ни министры, ни даже президент Республики никогда не читают свои дела, которые хранятся в архивах, куда никто не имеет права заглядывать». Ibid. P. 171–172.

[V 1, 3]

«На обратном пути к Латинскому кварталу между улицей Валь-де-Грас и улицей Аббе-д’Эпе простирался девственный лес улицы д’Анфер. Это был сад старой, заброшенной и разрушенной гостиницы, где росли вперемешку, сплетаясь друг с другом, платаны, сикоморы, каштаны и акации. В центре находился колодец, ведущий в катакомбы. Считалось, что в этом месте обитают привидения: на самом деле, колодец использовался для романтических встреч карбонариев и тайного общества „Помоги себе сам, и небеса помогут тебе“». Dubech – D’Espezel. Histoire de Paris. P. 367 [2580] → Сады и Сена →

[V 1, 4]

«Национальная гвардия – это не шутка. Между войсками короля и восставшим народом буржуазия Парижа с оружием в руках была великой посреднической силой, мудростью нации… С 1830 по 1839 год буржуа национальной гвардии оставили перед баррикадами две тысячи своих людей, и именно благодаря им в большей степени, чем армии, Луи-Филипп смог остаться на троне… Потому ли, что молодые состарились, или потому, что нет ничего, от чего нельзя не устать, но буржуа устали от этой экстравагантной жизни, которая заставляла чулочников и краснодеревщиков каждые полгода брать в руки оружие и стрелять друг в друга. Чулочники, мирные люди, устали раньше краснодеревщиков. Одно это замечание объясняет Февральскую революцию». Ibid. P. 389–391.

[V 1, 5]

Июньское восстание. «Достаточно было выглядеть нищим, чтобы с тобой обращались как с преступником. В те дни было придумано понятие une figure d’insurgé [2581], и любого, кто имел подобную внешность, арестовывали <…>. Национальная гвардия, вероятно, сама и совершила Февральскую революцию, но ей и в голову не приходило называть повстанцами тех, кто боролся против короля. Повстанцами называли только тех, кто <…> восставал против собственности. Поскольку Национальная гвардия <…> „спасала общество“, ей позволялось в те дни делать всё, что только можно, и ни один врач не посмел бы отказать ей в приеме в больницу <…>. Действительно, слепая ярость национальных гвардейцев доходила до того, что они кричали „Молчать!“ больным лихорадкой, которые разговаривали сами с собой в бреду, и убили бы их, если бы им не помешали студенты». Sigmund Engländer. Geschichte der französischen Arbeiter-Associationen. S. 320, 327–328, 327 [2582].

[V 1, 6]

«Само собой разумеется, рабочие ассоциации утратили свои позиции после государственного переворота 2 декабря 1851 года <…>. Все рабочие ассоциации, как те, что получали авансы от государства, так и другие, начали спешно снимать свои вывески, на которых были начертаны символы равенства и слова: „Свобода, равенство, братство“, как будто их ужаснула кровь государственного переворота. После переворота в Париже еще остались рабочие ассоциации, но рабочие уже не осмеливаются пользоваться этим названием… Трудно было бы отыскать эти рабочие ассоциации, поскольку само название больше не встречается не только в городском справочнике, но и на вывесках. После государственного переворота рабочие ассоциации продолжают существовать только как обычные коммерческие компании. Так, бывшая братская ассоциация подмастерьев-каменщиков известна только под названием Bouyer Cohadon & Co., а ассоциация позолотчиков, которая тоже всё еще существует, теперь носит название Dreville, Thibout & Co., и так во всех сохранившихся рабочих ассоциациях – у них есть управляющие, их-то имена и фигурируют в имени компании. <…> После государственного переворота ни одна из них не приняла в свои ряды ни одного нового члена. К каждому новичку-претенденту относились с большим подозрением. С недоверием относились к каждому визиту клиентов, везде чудилась полиция, и это было тем более оправданно, что полиция сама часто заявлялась официально, под тем или иным предлогом». Ibid. Bd. IV. S. 195, 197–198, 200.

[V 1a, 1]

Относительно Кабе [2583]. «После Февральской революции <…> в документах префектуры Тулузы было обнаружено письмо Гуэнана, делегата или председателя первого Авангарда, который в 1843 году во время Тулузского процесса предложил правительству Луи-Филиппа свои услуги в качестве полицейского агента. Не секрет, что яд шпионажа во Франции проник во все поры, добравшись и до семейной жизни, но то, что полицейский агент, этот отвратительный нарост на теле старого общества, возглавил авангард икарийцев, чтобы, рискуя собственной жизнью, погубить его, вызывало ужас. Впрочем, в Париже случалось видеть полицейских шпионов сражающимися и гибнущими на баррикадах, воздвигнутых против правительства, на чьем содержании они состояли!» Ibid. Bd. 2. S. 159–160. → Утописты →

[V 1a, 2]

«Вместе с созданием пролетарских заговорщических обществ возникла потребность в разделении труда. Заговорщики разделялись на случайных заговорщиков, conspirateurs d’occasion, – т. е. рабочих, которые участвовали в заговорах лишь наряду со своими другими занятиями, которые только посещали сходки и всегда были готовы по приказу главарей явиться на сборный пункт, – и на заговорщиков по профессии, которые посвящали все свои силы заговору и жили этим. <…> Жизненное положение людей этой категории уже предопределяет весь их характер. Участие в пролетарском заговорщическом обществе, разумеется, могло предоставить им крайне ограниченные и ненадежные источники существования. Поэтому заговорщики постоянно вынуждены обращаться к кассе организации. Некоторые из них приходят даже в прямое столкновение с буржуазным обществом и фигурируют в более или менее благопристойном виде перед судом исправительной полиции. Их неустойчивое существование, зависящее иногда более от случая, чем от их деятельности, их беспорядочный образ жизни, при котором постоянными пристанищами являются только кабачки – место встреч заговорщиков, – их неизбежные знакомства со всякого рода подозрительными людьми приводят их в тот круг, который в Париже называют la bohème. Эта демократическая богема пролетарского происхождения <…> состоит либо из рабочих, бросивших свою работу и поэтому разложившихся, либо из субъектов, происходящих из люмпен-пролетариата и перенесших в свое новое существование все распутные нравы, свойственные этому классу. <…> Вся жизнь этих заговорщиков по профессии носит резко выраженный характер богемы. Являясь унтер-офицерами по вербовке заговорщиков, они переходят из одного кабачка в другой, прощупывают настроение рабочих, выискивают необходимых им людей, улещивая, втягивают их в заговор, возлагая расходы за неизбежную при этом выпивку либо на кассу общества, либо на нового приятеля. Вообще говоря, владелец кабачка фактически дает им пристанище. Заговорщик большую часть времени проводит у него; здесь у него происходят свидания с товарищами, с членами его секции, с теми, кого он намерен завербовать; здесь, наконец, происходят тайные собрания секций и главарей секций (групп). В этой постоянной кабацкой атмосфере заговорщик, который и без того, как все парижские пролетарии, очень веселого нрава, превращается вскоре в законченного bambocheur [2584]. Мрачный заговорщик, обнаруживающий в тайных заседаниях спартанскую строгость нравов, вдруг смягчается и становится известным повсюду завсегдатаем, который понимает толк в вине и в женщинах. Это кабацкое веселье усиливается еще постоянными опасностями, которым подвергается заговорщик; он может каждую минуту быть призванным на баррикады и там погибнуть; на каждом шагу полиция ставит ему западни, грозящие тюрьмой или даже каторгой. <…> В то же время привычка к опасности делает его в высшей степени равнодушным к жизни и свободе. В тюрьме он чувствует себя так же дома, как в кабачке. Каждый день он ожидает приказа к выступлению. Отчаянная, безрассудная смелость, характеризующая все парижские восстания, вносится в них именно этими старыми заговорщиками по профессии, hommes de coup de main [2585]. Это они строят первые баррикады и командуют ими, они организуют сопротивление, нападение на оружейные лавки, реквизицию оружия и боеприпасов в частных домах, они осуществляют во время восстания те безумно-дерзкие действия, которые так часто приводят в замешательство правительственную партию. Одним словом, они – офицеры восстания. Само собой разумеется, что эти заговорщики не довольствуются тем, чтобы вообще организовать революционный пролетариат. Их дело заключается как раз в том, чтобы опережать процесс революционного развития, искусственно гнать его к кризису, делать революцию экспромтом, без наличия необходимых для нее условий. Единственным условием революции является для них надлежащая организация их заговора. Они – алхимики революции и целиком разделяют превратность представлений, ограниченность навязчивых идей прежних алхимиков. Они увлекаются изобретениями, которые должны сотворить революционные чудеса: зажигательными бомбами, разрушительными машинами магического действия, мятежами, которые должны подействовать тем чудотворнее и поразительнее, чем меньше имеется для них разумных оснований. Занятые сочинением подобных проектов, они преследуют только одну ближайшую цель – низвержение существующего правительства, и глубочайшим образом презирают просвещение рабочих относительно их классовых интересов, просвещение, носящее более теоретический характер. Этим объясняется их не пролетарская, а чисто плебейская неприязнь к habits noirs [2586], более или менее образованным людям, представляющим эту сторону движения; но так как последние являются официальными представителями партии, то заговорщики никогда не могут стать совершенно независимыми от них. Время от времени habits noirs должны служить им также денежным источником. Впрочем, ясно, что заговорщики должны волей-неволей следовать за развитием революционной партии. Главной характерной чертой в жизни заговорщиков является их борьба с полицией, по отношению к которой они находятся в таком же положении, как воры и проститутки». Ранее в этой же статье, со ссылкой на отчет Шеню о Люсьене Делаоде, говорится: «Мы видим, как куперовский шпион превращается в политически проституированного субъекта самого низкого сорта, который поджидает на улице в дождливую погоду зауряднейшего officier de paix [2587] для получения своего cadeau» [2588]. «Во время одного из моих ночных путешествий, – рассказывает Шеню, – я заметил Делаода, прогуливавшегося взад и вперед по набережной Вольтера. Дождь лил как из ведра, и это обстоятельство заставило меня задуматься. Не черпает ли этот милейший Делаод также из кассы тайных фондов? Но я вспомнил его песни, его прекрасные строфы об Ирландии и Польше и в особенности написанные им для газеты „Реформ“ резкие статьи» (между тем как г-н Делаод старается выставить себя человеком, который смягчал тон „Реформ“). – „Добрый вечер, Делаод, что ты, черт возьми, делаешь здесь в такой час и в такую ужасную погоду? – Я жду здесь одного бездельника, который должен мне деньги, и так как он каждый вечер проходит здесь в этот час, то он мне уплатит, или…“ – и он сильно ударил палкой по ограде набережной. Делаод старается избавиться от него <…>. Шеню удаляется в противоположную сторону, но только для того, чтобы спрятаться под арками Института <…>. „Спустя четверть часа я заметил карету с двумя маленькими зелеными фонарями. <…> Она остановилась на углу улицы Вьёз-Огюстен. Из нее вышел человек; Делаод прямо подошел к нему, они поговорили с минуту, и я видел, как Делаод сделал движение человека, прячущего деньги в карман“». Karl Marx und Friedrich Engels. Besprechung von Chenu: Les conspirateurs. Paris, 1850; de la Hodde: La naissance de la République. Paris, 1850. Перепечатка из Neue Rundschau Zeitung в Die Neue Zeit. S. 555–556, 552, 551 [2589].

[V 2; V 2a]

Рабочие в 1848 году и Великая революция: «Хотя они и страдали от условий, вызванных революцией, они не винили ее в своих несчастьях. Они полагали, что революция не принесла счастья массам, потому что интриганы извратили ее основополагающий принцип. По их мнению, Великая революция была сама по себе благом, а человеческие страдания могли быть устранены, только если решиться на новый 1793 год. Поэтому они с подозрением отвернулись от социалистов и увлеклись буржуазными республиканцами, которые замышляли установить республику революционным путем. Тайные общества во времена правительства Луи-Филиппа набирали наиболее активных участников в основном из рабочего класса». Paul Lafargue. Der Klassenkampf in Frankreich. S. 615 [2590].

[V 3, 1]

Маркс о «Cоюзе коммунистов»: «Что касается тайного учения самого Союза, то оно подверглось всем изменениям, которые претерпел французский и английский социализм и коммунизм, а также и их немецкие разновидности. <…> Тайная форма общества обязана своим происхождением Парижу. <…> Во время своего первого пребывания в Париже (с конца 1843 по начало 1845 года) я поддерживал личный контакт с тамошними руководителями Союза, а также с вождями большинства тайных французских рабочих обществ, не входя, однако, ни в одно из них. В Брюсселе, куда меня выслал Гизо, я основал вместе с Энгельсом, В. Вольфом и другими существующее и поныне Просветительное общество немецких рабочих. В то же время мы выпустили ряд памфлетов, частью печатных, частью литографированных, в которых подвергли беспощадной критике ту смесь французско-английского социализма или коммунизма с немецкой философией, которая составляла тогда тайное учение Союза; вместо этого мы выдвигали научное изучение экономической структуры буржуазного общества как единственно прочную теоретическую основу и, наконец, в популярной форме разъясняли, что дело идет не о проведении в жизнь какой-нибудь утопической системы, а о сознательном участии в происходящем на наших глазах историческом процессе революционного преобразования общества. <…> Центральный комитет завязал с нами переписку и направил в Брюссель в конце 1846 года одного из своих членов, часовщика Иосифа Молля, <…> чтобы пригласить нас вступить в Союз. Сомнения <…> Молль рассеял сообщением, что Центральный комитет собирается созвать в Лондоне конгресс Союза <…>. Итак, мы вступили в Союз. Конгресс <…> состоялся, и после бурных, длившихся несколько недель прений был принят составленный Энгельсом и мной „Манифест Коммунистической партии“ <…>». Когда Маркс писал эти строки, он называл всё это «полузабытыми и давно минувшими историями» [2591]. «В 1860 году рабочее движение, подавленное контрреволюцией пятидесятых годов, еще нигде в Европе не возродилось <…>. Трудно понять историю Коммунистического манифеста, если датировать европейское рабочее движение с момента его публикации. Манифест был скорее завершением его первого периода, который длился от Июльской до Февральской революции <…>. Максимум, чего они смогли добиться, – это теоретической ясности <…>. Тайный рабочий союз, который в течение многих лет интеллектуально сопровождал англо-французский социализм и немецкую философию того времени, развил энергию мысли, которая может вызвать только глубочайшее уважение». Ein Gedenktag des Kommunismus. S. 354–355 [2592]. Цитата Маркса взята из памфлета, направленного против Фогта [2593].

[V 3, 2]

«Практические программы заговорщиков-коммунистов того времени <…> отличаются от программ социалистов-утопистов твердым убеждением в том, что освобождение рабочего класса („народа“) немыслимо без борьбы с высшими классами („аристократией“). Конечно, борьба горстки людей, организующих заговор во имя народных интересов, никак не может быть названа классовой борьбой. Но если основную часть заговорщиков составляют рабочие, заговор подготавливает почву для революционной борьбы рабочего класса. А взгляд общества „Времен года“ на „аристократию“ свидетельствует о тесной генетической связи идей революционных коммунистов Франции того периода с идеями буржуазных революционеров XVIII века и либеральной оппозиции эпохи Реставрации <…>. Как и Огюстен Тьерри, французские революционеры-коммунисты исходили из понимания, что борьба с аристократией необходима в интересах всего общества. Но они справедливо указывают на то, что на смену родовой аристократии пришла финансовая аристократия и что, следовательно, борьба <…> должна вестись против буржуазии». Georg Plechanow. Über die Anfänge der Lehre vom Klassenkampf (Из предисловия к русскому изданию «Манифеста Коммунистической партии») (в: III. Die Anschauungen des vormarxistischen Sozialismus vom Klassenkampf [2594]).

[V 3a, l]

«Декрет, изданный 8 декабря, разрешал депортацию без суда и следствия <…> любого человека, принадлежащего или принадлежавшего к тайному обществу: под этим подразумевалось любое общество, будь то общество взаимопомощи или литературное объединение, созданное даже средь бела дня, но без заявления префекту». A. Malet et P. Grillet. XIXe siècle. P. 264 [2595].

[V 3a, 2]

«После покушения Орсини имперское правительство немедленно приняло так называемый закон о всеобщей безопасности, который давал ему право арестовывать и депортировать без суда и следствия <…> всех лиц, ранее подвергшихся наказанию по случаю июньских дней 1848 года и декабрьских событий 1851 года <…>. В каждом департаменте префекту было приказано в срочном порядке указать определенное число жертв. Ibid. P. 273.

[V 3a, 3]

«У индепендентов было свое тайное общество, Карбонерия, организованное в начале 1821 года по образцу итальянских карбонариев. Организаторами были коммивояжер по продаже вин Дюжье, который останавливался в Неаполе, и студент-медик Базар… Каждый член платил один франк в месяц, должен был иметь ружье и пятьдесят патронов и поклялся слепо выполнять приказы своих руководителей. Карбонерия набирала в свои ряды в основном из числа студентов и армии; в итоге у них было 2000 вент и 40 000 членов. Карбонерия хотела свергнуть Бурбонов, „привезенных из-за границы“, и „вернуть нации свободное осуществление права выбирать подходящее ей правительство“. За первые шесть месяцев 1822 года они организовали девять заговоров, и все они провалились». Ibid. Р. 29. Восстания карбонариев были военными мятежами. Возможно, здесь есть определенная аналогия с восстанием декабристов.

[V 4, l]

29 апреля 1827 года: расформирование Вилелем Национальной гвардии из-за демонстрации, организованной гвардейцами против него.

[V 4, 2]

Около шестидесяти студентов Политехнической школы возглавили Июльское восстание.

[V 4, 3]

25 марта 1831 года: восстановление Национальной гвардии. «Она <…> сама назначала своих офицеров, за исключением командиров легионов <…>. Национальная гвардия представляла собой <…> настоящую армию численностью около 24 000 человек <…> эта армия была <…> полицейской силой <…>. Поэтому было принято решение не допускать туда рабочих. Этого добились, вменив национальной гвардии в обязанность носить форму и экипироваться за свой счет <…>. Эта буржуазная гвардия, впрочем, храбро выполняла свой долг при любых обстоятельствах. Как только барабаны отбивали призыв, все бросали свои дела, лавочники закрывали магазины и, надев мундиры, шли к своему батальону на сборный пункт». A. Malet et P. Grillet: XIXe siècle. P. 77, 79 [2596].

[V 4, 4]

«Республиканцы в большинстве принадлежали к Карбонерии; они будут плодить против Луи-Филиппа множество тайных обществ. Самым важным <…> было общество „Права человека“. Основанное в Париже, где оно вскоре насчитывало почти 4000 членов, и созданное по образцу Карбонерии, оно имело отделения в большинстве крупных городов. Это оно организовало крупные восстания в Париже и Лионе в июне 1832 и апреле 1834 года. Главными республиканскими газетами были Tribune и National, первую возглавлял Арман Марраст, вторую – Арман Каррель». Ibid. P. 81.

[V 4, 5]

Декларация от 19 декабря 1830 года, подготовленная на редколлегии газеты Constitutionnel студентами Политехнической школы: «„Если среди агитаторов, как они говорили, оказался человек, одетый в форму школы, это был переодетый тип…“ И они повсюду выслеживали людей, которые появлялись в предместьях в их форме, чтобы попытаться узурпировать их влияние. Распознать их, – рассказывает Боске, – можно, спросив у них дифференциал синуса x или логарифма x. Если они ответят, то это бывшие студенты; если нет, то их арестовывали“». G. Pinet: Histoire de l’Ecole polytechnique. P. 187 [2597]. Беспорядки произошли в связи с судебным процессом над министрами Карла X. Пине добавляет (P. 187): «Поддерживая интересы буржуазии, люди с республиканскими убеждениями, похоже, опасались, что их обвинят в отступлении от дела народа». Между тем в другой прокламации Школа решительно выступала за всеобщее избирательное право.

[V 4а, 1]

«Примкнув к обществам с открытой или тайной организацией, ученики будут ежедневно выполнять приказы… Они осведомлены о готовящихся выступлениях… В итоге Политехническая школа стала считать себя четвертой властью в государстве… Настал час, когда республиканская партия, насчитывающая в своих рядах всю артиллерию национальной гвардии – студент, пролетарий, рабочий, июльский орденоносец, возобновила <…> свою деятельность; когда народные общества, такие как Amis du peuple, Droits l’homme, Gauloise, набирают множество членов; когда национальная гвардия уже недостаточна для поддержания общественного спокойствия; когда сенсимонисты угрожают подорвать социальный порядок, <…> когда <…> National и Tribune ведут ежедневную борьбу с властью». Ibid. P. 192–193.

[V 4а, 2]

Во время эпидемии холеры правительство обвиняли в отравлении колодцев. Например, в Сент-Антуанском предместье [2598].

[V 4a, 3]

«Школьная молодежь стала носить красный берет; в тайных обществах обещали в следующий раз снова запустить гильотину». Charles Louandre. Les idées subversives de notre temps. P. 85 [2599].

[V 4а, 4]

Тайные общества демократов были шовинистскими. Они стремились к интернациональной пропаганде республики военными средствами.

[V 5, 1]

«Ответ, который позже дал обвиняемый в суде пэров: – Кто был вашим вожаком? – Я не знал его никогда, и я никогда не узнавал, кто он». Victor Hugo. Œuvres complètes. Roman. 8. P. 47 [2600]. («Отверженные». «Факты, служащие основой истории, но не признаваемые ею») [2601].

[V 5, 2]

«Время от времени заходили мужчины буржуазного вида и красиво одетые, важничали и, делая вид, что они главные, пожимали руки самым важным людям и удалялись». Ibid. P. 42–43. («Отверженные». «Факты, служащие основой истории, но не признаваемые ею»).

[V 5, 3]

В своих циркулярах Общество по защите прав человека придерживалось летоисчисления, введенного в Великую революцию. В 42-й год Великой революции оно насчитывало 300 отделений во Франции, из них 163 – в Париже, каждое из которых носило особое название. Вербовка буржуа пролетариатом имела следующее преимущество: «Вместо того чтобы привлекать их, унижая, материальными услугами, помощью или денежными подарками, буржуазные лидеры добивались их расположения именно вниманием и заботой, общими балами и празднествами». Charles Benoist. L’homme de 1848. I. P. 148–149 [2602].

[V 5, 4]

Общество пропаганды: «Оно было частично ответственно за великую забастовку в конце 1833 года, которая охватила типографов, механиков, каменотесов, канатчиков, извозчиков, геленочников [2603], перчаточников, пильщиков, рабочих по производству обоев, чулочников, слесарей и в которой приняли участие не менее „8000 портных, 6000 сапожников, 5000 плотников, 4000 ювелиров и 3000 пекарей“». Ibid. P.151.

[V 5, 5]

«Невидимый комитет» – название тайного общества в Лионе.

[V 5, 6]

Только после 1832 года, но особенно в 1834 и 1835 годах, революционная пропаганда пустила корни и среди пролетариата.

[V 5, 7]

После 1835 года в организации тайных обществ усилился мистериальный элемент. Названия дней недели и месяцев года стали паролями штурмовых отрядов и дружин. Под влиянием масонства была введена церемония посвящения наподобие феме [2604], средневековых тайных судилищ. По словам Делаода, в этой церемонии уже поднимался, среди прочих, вопрос: «Нужна ли нам политическая или социальная революция?». Ibid. P. 1959–1961.

[V 5, 8]

«К 1840 году со всем было покончено: якобинцами, монтаньярами, тайными обществами, заговорами, журналами, оружием в руках и поддержкой. Предпочтение будет отдано „коммунистам“… Рабочие приняли участие в банкете в Бельвиле, где выступал часовщик Симар. Великая забастовка 1840 года, которая только в Париже поставила на ноги 30 000 человек, укрепила их федерацию… Генрих Гейне в десяти отрывках своей „Лютеции“ запечатлел своим острым пером мощную власть коммунизма над рабочими парижских предместий. В своих письмах в „Аугсбургскую газету“ он ставит себе в заслугу то, что раскрыл коммунизм самим коммунистам… Но… есть коммунисты и коммунисты. Я переписываю из „Икарийского альманаха“ за 1843 год это предупреждение <…>: „Сегодня коммунистов можно разделить на две основные категории: простые коммунисты… которые хотят упразднить брак и семью, и икарийские коммунисты… чьей отличительной чертой является желание сохранить семью и брак, отвергнуть тайные общества, насилие, бунт и покушение“». Charles Benoist. L’homme de 1848. II. P. 638–641 [2605].

[V 5а, 1]

В середине 1830-х годов внутри традиционных сообществ ремесленников и странствующих подмастерьев разразился кризис. Иерархия, унаследованная от эпохи гильдий, пошатнулась, песни подмастерьев воспринимались как старомодные. Были предприняты попытки воскресить эти корпорации интеллектуально и морально. Агриколь Пердигье [2606] написал своего рода учебник для подмастерьев, содержащий песни и полезные или назидательные материалы. Это пособие показывает, что отмирающие обычаи гильдий стали питательной средой для тайных обществ.

[V 5a, 2]

Кружки после 1839 года: «Гулянка дьявольского отродья, коммунистов-материалистов».

[V 5a, 3]

Режим виноторговцев: «Нынешний закон дает вину свободу, а Империя, по сути, этой свободы его лишила. Наполеон III видел в кабаре места для тайных обществ, и Аннотированный кодекс [Памфлет: Julien Goujon. Code annoté des limonadiers [2607]] обвиняет его в том, что он хотел „поразить ужасом“, чтобы „превратить в неофициальных сторожей, в избирательных агентов, триста тысяч жителей и их семьи“. Триста тысяч кафешек, причем политических, из тех, что Бальзак называет „народным парламентом“, уже расширяли свою сеть <…> при Июльском режиме и правительстве 1848 года!» Maurice Talmeyr. Le marchand de vins. P. 877–878 [2608].

[V 5а, 4]

Разное из Агриколя Пердигье (Agricol Perdiguier. Le livre du compagnonnage, 1840) [2609]: «В 1830 году начинающие плотники и слесари в Бордо восстали против своих компаньонов и образовали ядро Нового общества. С тех пор в Лионе, Марселе и Нанте другие подмастерья тоже восстали и образовали общество… Эти различные общества переписывались друг с другом, и так образовалось „Общество Союза или Индепендентов“… В нем нет никакой тайны, ни посвящения, ни различий… Все члены Общества равны» (p. 179–180). Обычаи, установившиеся среди членов обществ: «Когда компаньон идет в дом, где общество размещается, питается и проводит свои собрания, он говорит: „Я иду к маме“» (p. 180–181). Пароли: «Каркассонская роза, Решительный из Турню, и т. д.» (p. 185). Рукопожатие – одна из форм традиционного приветствия у подмастерьев: «Они спрашивают друг у друга, из какой они страны и к какому Ритуалу принадлежат. Если к одному и тому же, это праздник, они пьют из одной дорожной фляги… Если нет, сначала ругань, затем потасовка» (р. 187). Ленты разных цветов, которые носятся каждая на свой манер, являются эмблемами отдельных ремесел. Широко используются серьги, и различные промыслы отличаются особой формой серьги (подкова, молоток, угольник и т. д.). «Угольник и компас – атрибуты всего сообщества компаньонов, ибо считается… что слово компаньон происходит от компаса… Сапожники и пекари иногда дорого платили за честь носить компас; все Компаньоны Ритуала (Свободы) других государств обрушивались на них» (р. 189). «В обществах компаньонажа слово „господин“ не употребляется… Французы, испанцы, итальянцы, швейцарцы, находясь вместе, называют себя Испанской страной, Итальянской страной, Швейцарской страной и т. д. <…> Более того, они живут под одной крышей, ходят по одному земному шару, они являются, они называют себя странами; для них мир – это одна большая страна!» (p. 41) – Компаньоны называют себя детьми Соломона. – Пердигье работал в мастерской, основанной Буше (1840–1850). Она разорилась в 1850 году, так как не смогла внести залог в размере 18 000 франков.

[V 6, 1]

Июльские события благодаря сближению республиканской буржуазии и пролетариата привели к расцвету тайных обществ.

[V 6, 2]

Общество Десятого декабря [2610]. «Под предлогом создания благотворительного общества парижский люмпен-пролетариат был разделен Луи Наполеоном, как только его избрали президентом, на многочисленные тайные секции, возглавляемые бонапартистскими агентами». Eduard Fuchs. Die Karikatur der europäischen Völker. II. S. 102 [2611].

[V 6, 3]

Кабаре на площади Бельомм. «При Луи-Филиппе его держал человек, прикрепленный к полиции. Его клиентура состояла в основном из всех заговорщиков того времени, которые устраивали два собрания в неделю, по понедельникам и четвергам. По четвергам представляли новых агентов, по понедельникам их принимали». A. Lepage. Les cafés politiques et littéraires de Paris. P. 99 [2612].

[V 6а, 1]

Из цитируемого Покровским секретного донесения русского информатора Якова Толстого о беседе с директором английского колониального банка Кэмпбеллом, поверенным принца Луи Наполеона: «Принц поведал ему о трудностях своего положения, так как ему приходится бороться одновременно против National (т. е. против Кавеньяка. – М. П.) <…> и против красных республиканцев (т. е. против Ледрю-Роллена. – М. П.), распоряжающихся значительными суммами денег (!) <…> Затем <…> он спросил меня, не согласится ли русское правительство предоставить принцу эту сумму» [т. е. необходимую для избирательной кампании сумму, которой невозможно добиться от Англии]. <…> Тут мне стало ясно, что господин Кэмпбелл был своего рода эмиссаром принца Луи, и, чтобы отвлечь его внимание и завершить разговор, я свел всё к шутке. Я спросил его, что Луи Бонапарт может предложить России в обмен на требуемый им миллион. „– Любые уступки, – живо отреагировал мистер Кэмпбелл. – Значит, Россия может купить главу республики? – спросил я, – и всего за миллион франков, что, если распределить его на четыре президентских года, составит 250 000 в год? Согласитесь, это недорого. – Я гарантирую, что за эту цену он будет в вашем полном распоряжении. – Готов ли он, по крайней мере, использовать всё свое влияние, чтобы очистить Францию от польских и русских эмигрантов? – Говорю вам, он возьмет на себя все формальные обязательства в этом вопросе, поскольку находится в самом затруднительном положении, в каком только может оказаться человек!“» M. N. Pokrowski. Lamartine, Cavaignac und Nikolaus I (в: Historische Aufsätze, 1928 [2613]).

[V 6a, 2]

«Старейшая корпорация подмастерьев „Компаньоны“, чье происхождение восходит к XIV, а то и <…> к XII веку <…> (некоторые историки связывают с ней истоки движения карбонариев) <…> должно быть, представляла особый интерес для Бальзака <…>. Компаньоны <…> возводили свое основание ко временам еще до строительства храма Соломона <…>. В предисловии к „Истории тринадцати“ Бальзак ссылается на компаньонов, у которых и в сегодняшней Франции имеются последователи среди народа». Ernst Robert Curtius. Balzac [2614].

[V 7, 1]

«Во Франции тайное общество, известное под названием „Конгрегация“, давало публике главным образом пищу для всевозможных жутких и захватывающих домыслов. Литераторы эпохи Реставрации, в частности, приписывали им самые мрачные махинации. Граф Артуа, впоследствии Карл X, был близок к нему <…>. Шарль Нодье увлек своих читателей „Историей тайных обществ в армии“. Сам он состоял в „Обществе филадельфов“, основанном в 1797 году <…>. Вполне безобидным было также „Общество красного коня“, которое Бальзак основал вместе с Готье и несколькими друзьями в твердой уверенности, что его члены, влияя на мнения в салонах <…>, принесут друг другу власть и славу <…>. Тайное общество тюремных каторжников – общество „Великие Фанандели“, c организацией которого связан <…> Вотрен [2615]». Ibid. S. 32–34.

[V 7, 2]

Сент-Антуанское предместье и округ Тампль обязаны своим вкладом в развитие промыслов тем, что здесь уже не действовали законы, запрещавшие подмастерьям («компаньонам») устраиваться на работу до истечения лет, отведенных для компаньонажа. Тур де Франс [2616] требовал от 3 до 4 лет.

[V 7, 3]

Помимо множества разных подробностей о «компаньонах», Шапталь рассказывает также о враждующих кланах: «Рабочие инструменты постоянно служили им оружием в войне». Chaptal. De l’industrie française. II. P. 314 [2617].

[V 7, 4]

«Помимо <…> встреч поздним вечером в тесном кругу немецкие ремесленники, жившие в Париже, любили в те годы собираться по воскресеньям с детьми и друзьями в ресторане на окраине города. В январе 1845 года Адальберт фон Борнштедт, бывший гвардейский офицер, который в то время шпионил в Париже по поручению прусского правительства за радикально настроенными писателями и ремесленниками, в доносе на Маркса и Гесса описал такую встречу на авеню Венсенн, где открыто провозглашались цареубийство, ненависть к богатым и отмена частной собственности». Gustav Mayer. Friedrich Engels in seiner Frühzeit. S. 252 [2618].

[V 7, 5]

«Адальберт фон Борнштедт <…> был <…> сыщиком <…>, нанятым прусским правительством. Энгельс и Маркс использовали его, но прекрасно понимали, с кем имеют дело». Ibid. S. 386.

[V 7a, 1]

Флора Тристан [2619] пыталась освободить рабочих от обременительных условий компаньонажа.

[V 7a, 2]

Шлабрендорф сообщает о популярном комике Бобеше, который выступал на бульваре Тампль. «Но его театрик так тесен, что он лишен возможности жестикулировать, когда на сцену выходит его шурин-напарник. Тогда ему приходится прятать руки в карманы. Так что недавно он разразился вполне понятной тирадой: «Мне нужна площадь, мне совершенно необходима площадь! – Но знаешь ли ты, что свою площадь нужно заполнить? – Заполнить? Заполняют какую-то часть, а остальное заполняют другие. – Но какую площадь вы хотите? – Вандомскую площадь. – Вандомскую! Тебе будет очень трудно ее получить. – Ничего не может быть проще. Я донесу на колонну». Граф Густав фон Шлабрендорф в Париже о событиях и людях своего времени (в: Carl Gustav Jochmann. Reliquien Aus seinen nachgelassenen Papieren. I. S. 248–249 [2620]).

[V 7a, 3]

Карбонарии видели в Христе первую жертву аристократии.

[V 7a, 4]

«Полицейские-шпионы в Париже узнают друг друга по масонской монете с так называемым оком Провидения». Carl Gustav Jochmann. Reliquien aus seinen nachgelassenen Papieren. III. S. 220 [2621].

[V 7a, 5]

«Чтобы творчество Бальзака… выглядело подлинно мифическим, достаточно напомнить, что при жизни автора в Венеции и России образовались кружки мужчин и женщин, которые брали на себя роли персонажей „Человеческой

комедии“ и старались подражать им в жизни». Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 698 [2622].

[V 7a, 6]

«Наконец, чтобы круг замкнулся, достаточно напомнить, что первым или одним из первых произведений Бальзака была „Беспристрастная история иезуитов“, которую он рассматривал как знак почтения к „прекраснейшему из обществ, когда-либо созданных“, и что он был одновременно создателем Вотрена и автором „Истории тринадцати“…» Ibid. P. 695–696 [2623]. Иезуиты и ассасины играют определенную роль в художественном мире как Бальзака, так и Бодлера.

[V 8, 1]

«Десять французских полков, даже если бы они спустились в катакомбы, не смогли бы достать ни одного карбонария, так как тысяча троп подземных погребений вела к недоступным убежищам. Кроме того, в пяти или шести местах катакомбы были превосходно заминированы, и достаточно было одной искры <…> чтобы взорвать весь левый берег». A. Dumas. Les Mohicans de Paris. P. 11 [2624].

[V 8, 2]

Заговорщики 1830 года были строгими классицистами и злейшими врагами романтизма. Бланки оставался верен этому типу на протяжении всей своей жизни.

[V 8, 3]

Гейне о собрании «Друзей народа», где более полутора тысяч слушателей не отрываясь слушают речь Бланки: «Собрание пахло старым экземпляром „Moniteur“ за 1793 год, зачитанным, засаленным и ветхим» (цит. по: Geffroy. L’enfermé. P. 59) [2625].

[V 8, 4]

Тайные общества после Июльской революции: «Порядок и прогресс», «Союз политических осужденных», «Недовольные Июля», «Возрожденные франки», «Общество Друзей народа», «Общество семей».

[V 8, 5]

Иерархическая структура «Общества времен года», преемника «Общества семей»: наверху – четыре Времени года, их глава – Весна; в каждом времени года – три Месяца, их возглавляет Июль; в Месяце четыре Недели, их глава – Воскресенье. – Начальники не присутствуют на собраниях (или остаются неузнанными). Ср.: Gustave Geffroy. L’enfermé. P. 79 [2626].

[V 8, 6]

Департаменты карбонариев назывались «вентами» (слово «карбонарий» связано с заговором, организованным в доме торговца углем во времена борьбы гибеллинов с гвельфами). Высокая вента, Окружные венты, Кантональные венты. Базар [2627] был одним из основателей французской секции.

[V 8, 7]

Ж.-Ж. Вейс о Клубе Центрального рынка: «Клуб располагался в небольшой зале на втором этаже, над кафе, – маленький, серьезный и тихий клуб. Представьте себе, как выглядит «Комеди Франсез» в те дни, когда там играют Расина и Корнеля, сравните публику в эти дни с толпой, заполняющей цирк, где акробаты совершают опасные прыжки: вы получите именно то впечатление, которое испытываешь, входя в революционный клуб Бланки, по сравнению с двумя модными клубами партии порядка – Фоли-Бержер и Бальный зал Валентино. Это было похоже на часовню, посвященную ортодоксальному культу классического заговора, где двери были открыты для всех, но куда хотелось вернуться только в том случае, если ты был адептом. После угрюмой вереницы угнетенных, которые каждый вечер появлялись на трибуне, неизменно обличая то заговор банкиров против народа, то своего управляющего конторой, то начальника железной дороги, поднимался местный священник и, под предлогом изложения жалоб своего клиента, народа, представленного полудюжиной претенциозных и разъяренных полудурков, которых мы только что слышали, объяснял ситуацию. Внешность его была выдающейся, осанка безупречной, физиономия деликатной, утонченной и спокойной, с яростным и зловещим огоньком, который иногда пробегал в узких, маленьких, пронзительных глазах, в обычном состоянии скорее доброжелательных, чем жестких; речь размеренной, привычной и точной, наименее декламационной из всех речей, которые я когда-либо слышал из уст г-на Тьера. Что касается сути речи, то почти всё было правильно… „Где же Корнель научился военному искусству?“ – воскликнул великий Конде во время первого представления „Сертория“. Бланки, надо полагать, учился военному искусству не больше, чем Корнель. Но, поскольку он в высшей степени обладал политическими способностями, он давал… даже в военных вопросах все предостережения, которые, если бы к ним прислушались, могли бы подготовить спасение». Gustave Geffroy. L’enfermé. P. 346–348 [2628].

[V 8а]

Январь 1870 года, после убийства Виктора Нуара: Бланки дает бланкистам, представленным ему Гранже, пройти перед ним как ни в чем не бывало. «Он пошел, вооруженный, попрощался с сестрами и занял свой пост на Елисейских Полях. Там-то Гранже и объявил, что перед ним пройдет парад армии, тайным генералом которой он являлся. Он знал вождей, он увидит, как они появятся, а за каждым из них – люди, стройными рядами идущие в ногу, как полки. Всё вышло так, как и было сказано. Бланки провел свой смотр, ни у кого не вызвав подозрений по поводу странного зрелища. Прислонившись к дереву, стоя в толпе, среди тех, кто так же, как и он, наблюдал за происходящим, внимательный старик видел, как появляются его друзья, обычные в толчее народа, безмолвные в ропоте, который с каждым мгновением перерастал в крик». Ibid. P. 276–277.

[V 9, 1]

О влиянии Макиавелли, под которое подпал Бланки в Сен-Пелажи [2629]: «Против французского Бланки, столь проницательного, столь удивительного по уму и иронии, время от времени выступал этот старый итальянский Бланки, из Флоренции или Венеции, веривший в темные планы и возможный успех силового переворота». Ibid. P. 245–246.

[V 9, 2]

Тип заговорщика, характерный для 1840-х годов: Даниэль Борм, полупомешанный, но, главное, двуличный подмастерье. Он работал по поручению Видока, который, в свою очередь, получал заказы от Коссидьера, а также от Луи Наполеона. Борм организовал Везувьенский полк; в 1848 году он и несколько везувьенок получили аудиенцию у госпожи де Ламартин. Сам Ламартин отказался вести переговоры с везувьенками. По-видимому, предполагалось создать для них рабочие мастерские. Борм обратился к гражданам с призывом в объявлении от 28 февраля 1848 года: «Патриотическим гражданкам, моим сестрам по Республике… Я обратился к Временному правительству с просьбой зачислить вас в полк под названием Везувьенки. Служба будет длиться один год; чтобы быть принятой, вам должно быть не меньше пятнадцати и не больше тридцати лет и вы не должны быть замужем. Явиться с двенадцати до четырех часов дня по адресу: улица Сент-Апполин, 14». Цит. по: Roger Devigne. Des «Miliciennes» de 1937 aux «Vesuviennes» de 1848 [2630].

[V 9, 3]

Бодлер в рецензии на «Смешных мучеников» Леона Кладеля: «Умный человек формирует людей, а провидец создает реальность. Знавал я нескольких бедолаг, которых вдохновлял Феррагус XXIII и которые всерьез собирались создать тайную коалицию, чтобы разделить между собой, как орда делит завоеванную империю, все функции и богатства современного общества». Baudelaire. L’art romantique. P. 434 [2631].

[V 9а, 1]

Шарль Проле в «Революционерах 1871 года» (1898) [2632] о Рауле Риго, бланкисте, префекте полиции во времена Коммуны: «Он во всем, <…> даже в своем фанатизме, с необыкновенным самообладанием, выглядел не знаю уж каким зловещим и бесстрастным мистификатором» (цит. по: Georges Laronze. Histoire de la Commune de 1871, 1928. P. 45) [2633]. Ibid. P. 38: о характере деятельности Риго – разоблачение шпионов: «Во времена Империи он особенно в этом продвинулся, <…> ведя свою записную книжку, разоблачая с порога опешивших агентов. „Ну, как поживает хозяин?“ И, хихикая, он называл их по именам. В такой проницательности Бланки увидел ключ к полезному призванию. Однажды из его уст прозвучала неожиданная похвала: „Он еще мальчишка, но уже первоклассный полицейский“».

[V 9а, 2]

Доктрина бланкистов при Коммуне: «Издание декрета для нации было реакцией на утопию федерализма, и <…> Париж, оставаясь столицей, похоже, управляет Францией». Ibid. P. 120.

[V 9а, 3]

Бланкисты чтут память Эбера [2634].

[V 9а, 4]

«Несколько редакций и кафе на бульварах, в частности „Кафе де Сюэд“, были центрами… заговорщиков. Оттуда тянулась паутина. Она окутала своими сетями всю Коммуну, менее грозная по достигнутым результатам, так как многочисленность заговоров их уничтожала, чем по атмосфере <…> подозрительности, которую она создавала. Из мэрии постоянно происходили утечки. Никакого обсуждения, никакого тайного решения, которое не было бы сразу известно Тьеру». Georges Laronze. Histoire de la Commune de 1871. Ibid. P. 383 [2635].

[V 9а, 5]

Подробную характеристику «Общества 10 декабря» [2636] как организации люмпен-пролетариата Маркс подытоживает: «…словом, вся неопределенная, разношерстная масса, которую обстоятельства бросают из стороны в сторону и которую французы называют la bohème» [2637].

[V 10, 1]

К материалу о Бальзаке. «Сент-Бёв… рассказывает историю, более странную… чем все остальные. Однажды в Венеции собралось целое общество, причем одно из самых аристократических, решившее распределить между своими членами различные роли, взятые из „Человеческой комедии“, и некоторые из этих ролей, загадочно добавляет критик, действительно были доведены до логического конца… Это происходило где-то около 1840 года». Anatole Cerfberr et Jules Christophe. Répertoire de la comédie humaine de H de Balzac (Предисловие Поля Бурже). P. V [2638].

[V 10, 2]

В 1828 году в Брюсселе выходит книга Буонарроти «Заговор равных». «Очень быстро книга превратилась в требник заговорщиков. Название „Заговор во имя Равенства“ – и 60 000 экземпляров разлетелись за несколько дней. В 1837 году на похороны Буонарроти пришло 15 000 человек. Отец Мишле [2639] был связан с началом деятельности Бабёфа [2640], Мишле – с Буонарроти. Ср.: André Monglond. Le préromantisme français. II. Le maitre des âmes sensibles. P. 154–155 [2641].

[V 10, 3]