Времена интереснее людей.

Реформа сознания состоит только в том, чтобы <…> разбудить мир от грез о самом себе.

В сферах, с которыми мы имеем дело, познание продвигается лишь молниеносными вспышками. Текст является дальним отголоском грома.

[N 1, 1]

Сравнение чужого опыта с морской навигацией, когда корабли отклоняются от северного магнитного полюса. Найти этот северный полюс. То, что для других является отклонением, для меня – данные, определяющие мой курс. – Я строю свои расчеты на дифференциалах времени, которые, по мнению других, мешают «главным векторам» исследования.

[N 1, 2]

Сказать кое-что о самом методе письма, а именно: как всё, о чем думаешь в данный момент, должно быть любой ценой включено в этот труд. Неважно, проявляется ли в этом интенсивность работы или возникающие идеи с самого начала содержат в себе telos этого труда. Так и с настоящим разделом, который должен охарактеризовать и тщательно сохранить разрывы в процессе рефлексии, промежутки между наиболее интенсивно обращенными вовне, наиболее существенными частями этого труда.

[N 1, 3]

Возделывать те земли, на которых прежде бурно произрастало лишь безумие. Продвигаться вперед с отточенным топором разума, не оглядываясь по сторонам, чтобы не поддаться ужасу, манящему из глубин первобытных зарослей. Всю почву нужно расчистить разумом, выкорчевать подлесок, взошедший из химер и мифа. Всё это и предстоит проделать сегодня с XIX веком.

[N 1, 4]

Эта рукопись, в которой рассказывается о парижских пассажах, была начата под открытым небом, раскинувшимся своей безоблачной синевой над листвой, и всё же миллионы других листов – шелестевших от свежего бриза усердия, тяжелого дыхания исследователя, бури молодого рвения и вялого ветерка любопытства – покрыли ее многовековой пылью. Ибо нарисованное летнее небо, взирающее с галерей читального зала парижской Национальной библиотеки, простерло над ним свой мечтательный плотный покров.

[N 1, 5]

Пафос этого произведения: не существует периодов упадка. Попытка рассмотреть XIX век абсолютно позитивно, так же, как я пытался рассмотреть XVII – в труде о барочном трауершпиле. Я не верю в периоды упадка. Так же (поверх границ) прекрасен для меня каждый город, и так же неприемлемы для меня разговоры о большей или меньшей ценности разных языков.

[N 1, 6]

А позже – застекленное место перед моим креслом в Государственной библиотеке [2006]; непостижимая запретная зона, terrain vierge [2007] для подошв вызванных мной духов.

[N 1, 7]

Педагогическая сторона этого замысла: «Воспитать внутреннего медиума, порождающего образы, до стереоскопического и многомерного взгляда, проникающего в глубины исторических теней». Фраза принадлежит Рудольфу Борхардту. Rudolf Borchardt. Epilegomena zu Dante. S. 56–57 [2008].

[N 1, 8]

Отмежевание замысла этой работы от Арагона [2009]: если Арагон пребывает во власти снов, здесь должна быть найдена констелляция пробуждения. Если у Арагона сохраняется импрессионистский элемент – «мифология» – и этому импрессионизму обязано множество бесформенных философем его книги, здесь речь идет о распаде «мифологии» в пространстве Истории. Это может произойти, разумеется, только благодаря пробуждению еще не осознанного знания о прошлом.

[N 1, 9]

Этот труд должен поднять искусство цитирования без кавычек на небывалую высоту. Теория его самым тесным образом связана с монтажом.

[N 1, 10]

«Несмотря на присутствие некоего шарма haut-goût [2010], искусственные драпировки прошлого века воспринимаются сегодня как замшелые», – говорит Гидион. Giedion. Bauen in Frankreich. S. 3 [2011]. Мы полагаем, однако, что этот шарм, волнующий нас, позволяет увидеть в них и жизненно важный для нас материал – но не для современного строительства, как это обнаруживается в конструктивных предшественниках металлических каркасов, а для нашего познания, или, если угодно, критического освещения буржуазной классовой ситуации в момент, когда в ней появляются первые признаки разложения. Во всяком случае, это политически важный материал. Фиксация сюрреалистов на подобных вещах доказывает это не меньше, чем эксплуатация их нынешней модой. Иными словами, так же, как Гидион учит нас считывать характерные черты современной постройки в зданиях примерно 1850 года, мы хотим читать сегодняшнюю жизнь, сегодняшние формы в жизни того времени и в ее, казалось бы, второстепенных, утраченных формах.

[N 1, 11]

«В омываемых воздухом лестницах Эйфелевой башни, а еще лучше – в стальных опорах транспортного моста мы сталкиваемся с основным эстетическим переживанием современной архитектуры: через тонкую железную сеть, натянутую в воздухе, проносятся широким потоком вещи – корабли, море, дома, мачты, пейзаж внизу, порт. Они теряют свои четкие очертания, перепутываются по мере нашего спуска, смешиваясь при этом друг с другом». Ibid. S. 7. Таким образом, даже историку достаточно сегодня всего лишь возвести тонкий, но прочный – философский – каркас, чтобы вовлечь в свои сети самые актуальные аспекты прошлого. Но как великолепные виды городов, открывающиеся с новых железных конструкций (см. также иллюстрации в книге Гидиона на с. 61–63 [2012]), долгое время были доступны исключительно рабочим и инженерам, так и философ, желающий сегодня добраться до этих важнейших аспектов, должен быть самостоятельным, не боящимся высоты и, если потребуется, одиноким рабочим.

[N 1a, 1]

Аналогично, но сквозь призму настоящего, более явственно, чем освещает моя книга о барокко XVII век, сделать это на материале XIX столетия.

[N 1a, 2]

Небольшое методологическое предложение по культурно-исторической диалектике. Очень легко разделить согласно определенным точкам зрения каждую эпоху на две принципиально различные «области», две части, так что на одной стороне окажется «плодотворная», «устремленная в будущее», «живая», «позитивная», а на другой – бесплодная, отсталая, отмершая часть этой эпохи. Даже контуры этой позитивной части можно увидеть ясно, только если резко очертить ее на фоне негатива. Но вместе с тем всякое отрицание имеет ценность только как основа для обрисовки живого, положительного. Поэтому чрезвычайно важно повторно разделить эту ранее устраненную отрицательную часть таким образом, чтобы при смещении угла зрения (но не масштаба!) в ней заново возникло положительное – и иное, чем было подмечено прежде. И так далее до бесконечности, пока в историческом апокатастасисе [2013] всё прошлое не будет перемещено в настоящее.

[N 1a, 3]

Вышеизложенное, но в другом ракурсе: неразрушимость высшей жизни во всех существующих вещах. Против прорицателей распада. И, конечно, это: разве не осквернение Гёте – снимать фильм по «Фаусту» и разве не разделяет целый мир «Фауста» поэзии и «Фауста» кино? Так и есть. Но разве, опять же, не пролегает целый мир между плохой и хорошей киноверсией «Фауста»? И дело здесь не в «великом», а в диалектических контрастах, которые часто до неразличимости похожи на нюансы. Но из них всякий раз заново рождается жизнь.

[N 1a, 4]

Объединить Бретона и Корбюзье означало бы натянуть дух современной Франции, словно тетиву, из которой знание в миг стрелой попадает прямо в сердце.

[N 1a, 5]

Маркс показывает причинно-следственную связь между экономикой и культурой. Здесь важен контекст выражения того и другого. Необходимо наглядно представить не экономические истоки культуры, а выражение экономики в современной ей культуре. Иными словами, речь идет о попытке понять экономический процесс как образный прафеномен [Urphänomen], из которого берут исток все жизненные процессы торговых пассажей (и в той же мере – всего XIX века).

[N 1a, 6]

Это исследование, которое в основном посвящено характеру выражения ранней промышленной продукции, ранних промышленных зданий, первых заводских машин, а также первых универсальных магазинов, рекламы etc., вместе с тем важно для марксизма в двух отношениях. Во-первых, оно обнаружит, каким образом среда, в которой возникло учение Маркса, повлияла на него характером своего выражения, т. е. не только своими причинно-следственными связями, а, во-вторых, покажет, в чем именно марксизм разделяет характер выражения современных ему материальных продуктов производства.

[N 1a, 7]

Метод работы: литературный монтаж. Я не хочу ничего сказать. Только показать. Я не украду ничего ценного и не присвою никаких интеллектуальных формулировок. Только тряпье [Lumpen], отбросы: инвентаризировать их я не намерен, я лишь хочу воздать им должное единственно возможным способом – использовать их.

[N 1a, 8]

Всякий раз отдавать себе отчет в том, что комментарий к действительности (это ведь комментарий, истолкование в подробностях) требует совершенно иного метода, чем комментарий к тексту. В первом случае основополагающей наукой является теология, во втором – филология.

[N 2, 1]

Одной из методологических задач данной работы можно считать демонстрацию исторического материализма, который аннигилирует идею прогресса-в-себе. Именно в этом аспекте есть все основания резко отграничивать исторический материализм от буржуазного образа мышления. Его главное понятие – не прогресс, а актуализация.

[N 2, 2]

Историческое «понимание» следует принципиально толковать как посмертную жизнь того, что было понято, и поэтому то, что было познано при анализе «посмертной жизни произведений», «славы», следует рассматривать и как основу Истории вообще.

[N 2, 3]

Как писалась эта работа: ступенька за ступенькой, по мере того как случай обеспечивал стопе узкую опору, и всегда – будто человеком, что взбирается на опасную высоту и не решается бросить взгляд по сторонам, дабы не закружилась голова (но в том числе и для того, чтобы сберечь до конца и без остатка всю мощь разворачивающейся перед ним панорамы).

[N 2, 4]

Преодоление понятия «прогресс» и понятия «упадок» суть лишь две стороны одной медали.

[N 2, 5]

Главная проблема исторического материализма, которую следует признать: обязательно ли марксистское понимание истории должно быть обретено ценой ее наглядности? Или иначе: каким образом совместить бóльшую наглядность с применением марксистского метода? Первым этапом этого пути будет заимствование историей принципа монтажа. Иными словами, предстоит возводить большие конструкции из мельчайших, острых и режущих, строительных элементов. Да, обнаруживать кристалл целостного события при анализе крошечного отдельного момента. Итак, порвать с историческим вульгарным натурализмом. Постигать конструкцию истории как таковую. В форме комментария. → Мусор истории →

[N 2, 6]

Цитата из Кьеркегора с комментарием Визенгрунда: «„К подобному рассмотрению мифического можно также прийти исходя из наглядно-образного. А именно: если в эпоху рефлексии очень осторожно и почти незаметно дать проявиться в рефлектирующем представлении образам, словно угадывая в допотопных окаменелостях другую форму бытия, сомнение отступит, так что, возможно, изумишься тому, что образное могло играть когда-либо такую серьезную роль“. От „изумления“ Кьеркегор защищается дальнейшим ходом мысли. И всё-таки оно обнаруживает глубочайшее постижение отношений между диалектикой, мифом и образом. Ведь природа не осуществляется в диалектике как вечно живая и актуальная. Диалектика прерывается в образе и отсылает к мифу в недавнем историческом прошлом как к глубокой древности: природа предстает праисторией [Urgeschichte]. Поэтому образы, что, подобно интерьеру, соединяют диалектику и миф вплоть до их неразличимости, являются действительно „допотопными окаменелостями“. Их можно было бы назвать диалектическими образами вслед за Беньямином, чье меткое определение аллегории в качестве фигуры исторической диалектики и мифической природы применимо и к аллегорической интенции Кьеркегора. Согласно его дефиниции, „аллегорические facies hippocratica [2014] истории предстают перед взором зрителя как застывший первобытный пейзаж“». Theodor Wiesengrund-Adorno. Kierkegaard. S. 60 [2015]. → Мусор истории →

[N 2, 7]

Только рассеянный наблюдатель может отрицать существование соответствий между миром современной техники и архаичным символическим миром мифологии. На первый взгляд, технические новинки воздействуют на нас своей новизной. Но уже в следующий момент детские воспоминания меняют черты этих новинок. Всякое детство производит для человечества что-то великое и незаменимое. Всякое детство благодаря своему интересу к техническим феноменам и любопытству ко всем видам изобретений и машин связывает технические достижения с древними символическими мирами. В природе нет ничего, что было бы выключено из такой исконной связи. Только формируется оно не в ауре новизны, а в ауре привычки. В памяти, детстве, сновидении. → Пробуждение →

[N 2a, 1]

Доисторический момент в прошлом – а он одновременно и следствие, и условие возникновения техники – уже не укрыт, как когда-то, церковной и семейной традицией. Древний доисторический трепет окружает даже мир наших родителей, потому что мы больше не связаны с ним традицией. Среда распадается быстрее, мифическое проступает в ней стремительнее и резче, и, соответственно, быстрее должна быть воздвигнута совершенно иная, противоположная ей среда. Вот как выглядит ускоряющийся темп развития техники с точки зрения актуальной праистории. → Пробуждение →

[N 2a, 2]

Дело не в том, что прошлое проливает свет на настоящее или настоящее – на прошлое, но в том, что образ – это именно то, в чем былое и нынешнее образуют, соединившись, констелляцию. Иными словами, образ – это застывшая диалектика. Потому что, если отношение настоящего к прошлому является чисто временны́м, непрерывным, то отношение прошлого к настоящему диалектично: это не процесс, а образ, результат скачка. – Только диалектические образы являются подлинными (т. е. не архаическими) образами; и местом встречи с ними является язык. → Пробуждение →

[N 2a, 3]

По мере исследования изложенного Зиммелем гётевского понятия истины мне стало совершенно ясно, что мое понятие истока [Ursprung] в книге о барочном трауершпиле является строгим и убедительным переносом этого главного гётевского понятия из области природы в область истории. – Исток – это понятие прафеномена, перенесенное из языческого контекста природы в еврейский контекст истории. Сейчас, в работе о пассажах, я также занимаюсь исследованием истоков. Я прослеживаю происхождение форм и превращений парижских пассажей от расцвета до упадка и схватываю его в экономических фактах. Эти факты, будь они рассмотрены каузально, т. е. как причины, не были бы прафеноменами; они становятся таковыми лишь тогда, когда в своем собственном развитии [Entwicklung], а лучше сказать, развертывании [Auswicklung], позволяют ряду конкретно-исторических форм пассажей произрасти из самих себя, подобно тому как лист раскрывает вовне всё богатство эмпирического растительного мира.

[N 2a, 4]

«Изучая этот век, такой близкий и такой далекий, я сравниваю себя с хирургом, оперирующим под местной анестезией; я работаю в нечувствительных, мертвых областях, а больной тем не менее жив и всё еще может говорить». Paul Morand. 1900. P. 6–7 [2016].

[N 2a, 5]

Что отличает образы от «сущностей» феноменологов, так это их исторический индекс. (Хайдеггер тщетно пытается спасти историю для феноменологии абстрактно, через «историчность».) Эти образы, безусловно, следует отличать от категорий «наук о духе» – от так называемых габитуса, стиля, etc. Исторический индекс образов говорит не только о том, что они принадлежат определенному времени, но прежде всего о том, что они поддаются прочтению только в определенное время. И это достижение состояния «читаемости» является некой критической точкой их внутреннего развития. Каждое настоящее определяется теми образами, которые с ним синхронизируются: каждое Сейчас – это опознанное Сейчас. В нем истина до того заряжена временем, что его вот-вот разорвет на куски. (Это разрушение есть не что иное, как смерть intentio, которая, таким образом, совпадает с рождением подлинного исторического времени, времени истины.) Дело не в том, что прошлое проливает свет на настоящее или настоящее – на прошлое, но в том, что образ – это именно то, в чем былое и нынешнее соединяются в констелляцию. Иными словами, образ – это застывшая диалектика. Потому что, если отношение настоящего к прошлому является чисто временны́м, непрерывным, то отношение прошлого к настоящему диалектично: оно не временнóй, а пластически-образной природы. Только диалектические образы являются подлинными, т. е. не архаическими образами [2017]. Прочитываемый образ, я хочу сказать – образ в опознанном Сейчас, в высшей степени отмечен печатью критического, опасного момента, лежащего в основе всякого чтения.

[N 3, 1]

Необходимо решительно отказаться от концепции «вневременной истины» [zeitlose Wahrheit]. Однако истина не является, как утверждает марксизм, лишь временнóй функцией познания, а связана с временны́м ядром, которое пребывает одновременно в познаваемом и познающем. Это настолько верно, что, во всяком случае вечное, является скорее оборкой на платье, чем идеей.

[N 3, 2]

Набросать историю создания работы о пассажах. Собственно, ее проблематичный момент состоит вот в чем: ни от чего не отказываясь, доказать, что материалистическая трактовка истории в более высоком смысле, чем традиционная, является наглядно-образной.

[N 3, 3]

Формулировка Эрнста Блоха в отношении работы о пассажах: «История обнаруживает в себе почерк Скотланд-Ярда». Фраза прозвучала в ходе разговора, в котором я объяснял, как мой метод, сравнимый с процессом распада атома, высвобождает огромные силы истории, заложенные в принципе классической историографии «это произошло однажды». История, которая показывала, «как всё произошло на самом деле», была самым сильным наркотиком века.

[N 3, 4]

«Правда нас не покинет» («Die Wahrheit wird uns nicht davonlaufen») – говорится в одном месте «Эпиграммы» Келлера [2018]. Таково представление об истине, с которым приходится расстаться в нашем исследовании.

[N 3a, 1]

«Праистория XIX века» не представляла бы никакого интереса, если бы подразумевалось, что доисторические формы должны быть заново открыты в материальном бытии XIX столетия. Только в случае, если XIX век будет изображен как оригинальная форма праистории, то есть в форме, в которой вся праистория перегруппирована в образах, способных представительствовать за прошлое столетие, обретет смысл понятие праистории XIX века.

[N 3a, 2]

Должно ли пробуждение быть синтезом тезиса «спящего сознания» и антитезиса «бодрствующего сознания»? Тогда момент пробуждения был бы тождественен «моменту узнаваемого Сейчас», в котором вещи обретают свой истинный – сюрреалистический – облик. Так, у Пруста важно развертывание всей жизни из высшей диалектической точки ее перелома – пробуждения. Пруст начинает свой роман с описания пространства пробуждения.

[N 3a, 3]

«Если я настаиваю на этом механизме противоречия в биографии писателя… то это потому, что продолжение его мысли не может игнорировать факты, логика которых отличается от логики его мысли, взятой изолированно. Дело в том, что это не та идея, которой он придерживается, которой он действительно придерживается <…> перед лицом первостепенных и очень простых фактов: что перед рабочими стоят полиция и пушки, что грозит война и уже воцарился фашизм… Достоинство человека состоит в том, чтобы подчинять свои концепции фактам, а не в том, чтобы каким-то хитрым образом вводить эти факты в свои концепции, какими бы гениальными они ни были» Aragon. D’Alfred de Vigny à Avdéenko. P. 808–809 [2019]. Но, возможно, противореча собственному прошлому, я устанавливаю преемственность с прошлым другого, кто, будучи коммунистом, сопротивляется ему. В данном случае – с прошлым Арагона, который в том же эссе отрекается от своего «Парижского крестьянина»: «И, как и большинство моих друзей, я любил то, чего не хватает, то, что чудовищно, то, чего не может быть, то, что не может достичь успеха… Я был таким же, как они, я предпочитал ошибку тому, что ей противоположно». Ibid. Р. 807.

[N 3a, 4]

В диалектическом образе прошлое определенной эпохи всегда является вместе с тем и «существовавшим испокон веков». Однако в таком качестве оно предстает взору только в совершенно конкретную эпоху, а именно в ту, когда человечество, протерев глаза, распознает этот, а не какой-то иной сновидческий образ. Именно в этот момент историк берет на себя задачу толкования сновидения.

[N 4, 1]

Разговоры о Книге Природы указывают на то, что существующее можно читать как текст. Именно так и следует поступить с действительностью XIX века. Мы открываем книгу бытия.

[N 4, 2]

Как Пруст начинает историю своей жизни с описания пробуждения, так и всякое историографическое изложение должно начинаться с пробуждения, более того, оно и не может начаться ничем иным. Так что эта книга рассказывает о пробуждении XIX столетия.

[N 4, 3]

Переработка элементов сновидения при пробуждении – канон диалектики. Она является образцом для деятельности мыслителя и обязательна для историка.

[N 4, 4]

Рафаэль [2020] пытается корректировать марксистское понимание нормативного характера греческого искусства: «Если нормативный характер греческого искусства является <…> само собой разумеющимся историческим фактом <…>, нам надлежит <…> „детерминировать“, каковы были те специфические условия, которые вызывали каждый ренессанс, и каковы были, следовательно, специфические факторы… греческого искусства, которые воспринимались этими ренессансами в виде модели. Ибо совокупность греческого искусства никогда не обладала нормативным характером; все эти ренессансы… имеют собственную историю… Только исторический анализ может выявить эпоху, когда возникло абстрактное понятие „нормы“ <…> античности. Последняя была порождена самим Ренессансом, то есть примитивным капитализмом, после чего была воспринята классицизмом, который стал предписывать этой норме определенное место в исторической последовательности… Маркс не продвинулся по этому пути в полной мере тех возможностей, которые предлагались историческим материализмом». Max Raphael. Proudhon, Marx, Picasso. P. 178–179 [2021].

[N 4, 5]

Своеобразие технических художественных форм (в отличие от эстетических) состоит в том, что их развитие и обретение прозрачности пропорциональны их общественному назначению. (Отсюда – возникновение стеклянной архитектуры.)

[N 4, 6]

Важное место у Маркса: «Относительно некоторых форм искусства, например эпоса, признано даже, что они в своей классической форме… никогда не могут быть созданы, как только началось художественное производство как таковое; что, таким образом, в области самого искусства известные значительные формы его возможны только на низшей ступени развития искусств. Если это имеет место в пределах искусства в отношениях между различными его видами, то тем менее поразительно, что это обстоятельство имеет место и в отношении всей области искусства ко всему общественному развитию». Цит. без указания места в тексте (возможно, из главы I «Теории прибавочной стоимости»? [2022]) в книге: Max Raphael. Proudhon. Marx. Picasso. P. 160 [2023].

[N 4а, 1]

Марксистская теория искусства: между бахвальством и схоластикой.

[N 4a, 2]

Предложенная А. Астураро [2024] градация надстройки: «Экономика. Семья и дальние родственники. Право. Война. Политика. Мораль. Религия. Искусство. Наука». A. Asturaro. Il materialismo storico e la sociologia generale [2025]. (Книга разбиралась Эрвином Сабо [2026] в Die Neue Zeit, S. 62.) [2027]

[N 4a, 3]

Примечательное высказывание Энгельса об «общественных силах»: «Но раз понята их природа, они могут превратиться в руках объединившихся производителей из демонических повелителей в покорных слуг». (!) Engels. Die Entwicklung des Sozialismus von der Utopie zur Wissenschaft. S. 39 [2028].

[N 4a, 4]

Маркс в послесловии ко второму изданию «Капитала»: «Исследование должно детально освоиться с материалом, проанализировать различные формы его развития, проследить их внутреннюю связь. Лишь после того как эта работа закончена, может быть надлежащим образом изображено действительное движение. Раз это удалось и жизнь материала получила свое идеальное отражение, то на первый взгляд может показаться, что перед нами априорная конструкция». Karl Marx. Das Kapital. S. 45 [2029].

[N 4a, 5]

Необходимо объяснить особую сложность историографической работы с периодом от конца XVIII века. С появлением крупной прессы количество источников стало просто необозримым.

[N 4a, 6]

Мишле вполне допускает, что можно именовать народ «варварами» – «Варвары. Слово мне нравится, я его принимаю», – и о писателях из народа говорит: «И они безгранично любят ее, даже чересчур. Описывая свою любовь к земле, они порою вдаются в излишние подробности, как Альбрехт Дюрер с его угловатыми святыми или Жан-Жак с его чрезмерной витиеватостью, делающей его восторг несколько искусственным. Вдаваясь в подробности, они портят целое, но не надо их бранить: это результат избытка любви, желания выразить ее, изобилия жизненной силы. Сила эта ищет выхода, бунтует, вредит себе самой; желая дать всё сразу – и листья, и цветы, и плоды, она скрючивает и даже ломает ветви. Эти недостатки великих мастеров часто встречаются и в моих книгах, не обладающих, однако, их достоинствами. Ничего!» Michelet. Le peuple. P. XXXVI–XXXVII [2030].

[N 5, 1]

Письмо от Визенгрунда, 5 августа 1935 года:

Попытка согласовать Ваш момент «сновидения» – как субъективного элемента в диалектическом образе – с представлением о нем как о модели привела меня к некоторым формулировкам <…>: По мере того как падает потребительная стоимость вещей, отчужденные вещи становятся полыми и, подобно шифрам, притягивают к себе значения. Субъективность овладевает ими, вкладывая в них интенции желания и страха. И поскольку отделившиеся вещи выступают в качестве образов субъективных интенций, они выдают себя за непреходящие и вечные. Диалектические образы суть констелляции между отчужденными вещами и наполняющими их значениями, которые застывают в момент неразличимости смерти и значения. В то время как внешне вещи пробуждаются к новейшему, значения преобразуются смертью в древнейшее». Вместе с этими размышлениями следует принять во внимание, что в XIX веке количество «полых» вещей растет в немыслимых прежде масштабах и с неслыханной скоростью, поскольку технический прогресс изымает из обращения все новые предметы потребления.

[N 5, 2]

«Критик может <…> взять за исходную точку всякую форму теоретического и практического сознания и из собственных форм существующей действительности развить истинную действительность как ее долженствование и конечную цель» [2031]. Karl Marx. Der historische Materialismus. Die Frühschriften. S. 225 (Маркс – Руге. Крейценах, сентябрь 1843). Исходная точка, о которой говорит Маркс, необязательно примыкает к последней стадии развития. Она может пребывать в давно ушедших эпохах, назначение и конечная цель которых должны в таком случае представляться не в связи со следующим этапом развития, а сами по себе и как преформация конечной цели истории.

[N 5, 3]

Энгельс говорит (Rjazanov D. (Hg.). Marx und Engels über Feuerbach. Aus dem Nachlaß. S. 300 [2032]): «Не будем забывать, что право столь же мало располагает собственной историей, сколь и религия». То, что касается двух сфер, в решающей степени относится и к культуре. Было бы абсурдно мыслить формы существования бесклассового общества в образе культурного человечества.

[N 5, 4]

«…наш девиз должен гласить: реформа сознания не посредством догм, а посредством анализа мистического, самому себе неясного сознания, выступает ли оно в религиозной или же в политической форме. При этом окажется, что мир уже давно грезит о предмете, которым можно действительно овладеть, только осознав его». Karl Marx. Der historische Materialismus. Die Frühschriften. S. 226–227 [2033] (Маркс – Руге. Крейценах, сентябрь 1843).

[N 5a, 1]

Человечество должно, примирившись, расстаться со своим прошлым, и формой этого примирения является веселье. «…современный немецкий режим <…> это выставленное напоказ всему миру ничтожество ancien régime <…> лишь комедиант такого миропорядка, действительные герои которого уже умерли. История действует основательно и проходит через множество фазисов, когда уносит в могилу устаревшую форму жизни. Последний фазис всемирно-исторической формы есть ее комедия. Богам Греции, которые были уже раз – в трагической форме – смертельно ранены в „Прикованном Прометее“ Эсхила, пришлось еще раз – в комической форме – умереть в „Беседах“ Лукиана. Почему таков ход истории? Это нужно для того, чтобы человечество весело расставалось со своим прошлым». Ibid. S. 268 [2034] («К критике гегелевской философии права»). Сюрреализм – смертельные конвульсии прошлого столетия в форме комедии.

[N 5a, 2]

Маркс (Rjazanov D. (Hg.) Marx und Engels über Feuerbach. Aus dem Nachlaß. P. 301 [2035]): «Не существует никакой истории политики, права etc., искусства, религии».

[N 5a, 3]

В «Святом семействе» речь идет о материализме Бэкона: «Материя улыбается своим поэтически-чувственным блеском всему человеку» [2036].

[N 5a, 4]

«Сожалею, что мне удалось лишь весьма неполно отразить факты повседневной жизни, питания, одежды, жилища, семейных обычаев, частного права, развлечений, общественных отношений, которые всегда составляли главный интерес жизни подавляющего большинства людей». Charles Seignobos. Histoire sincère de la nation française. P. XI [2037].

[N 5a, 5]

Ad notam [2038] фраза Валери: «Отличительная черта того, что поистине является всеобщим, – это быть плодовитым».

[N 5a, 6]

Варварство заложено в самом понятии культуры как сокровищницы ценностей, которая рассматривается независимо, но не от того процесса производства, в ходе которого ценности возникли, а от того, в котором они продолжают существовать. Тем самым они служат апофеозом последнего, каким бы варварским он ни был.

[N 5a, 7]

Выяснить, как возникло понятие «культура», каким смыслом наделялось в разные эпохи, какие потребности выражал его характер. Может оказаться, что представление о ней как о совокупности «культурных благ» совсем недавнего происхождения; разумеется, оно не было знакомо, например, духовенству, которое в раннем Средневековье вело свою истребительную войну против памятников античности.

[N 6, 1]

Мишле – автор, цитата из которого, где бы она ни была обнаружена, заставляет читателя забыть о книге, в которой он ее встретил.

[N 6, 2]

Следует подчеркнуть особенно тщательное оформление первых трудов, посвященных социальным проблемам и благотворительности, как, например, труд Навиля «О законной благотворительности» [2039] или Фрежье «Опасные классы населения» [2040].

[N 6, 3]

«Я не могу не подчеркнуть, что для такого просвещенного материалиста, как Лафарг, экономический детерминизм не является абсолютно идеальным инструментом, который может стать ключом ко всем проблемам истории». André Breton. Position politique du surrealisme. P. 8–9 [2041].

[N 6, 4]

Любое историческое познание можно представить себе в виде твердо стоящих весов: на одной их чаше взвешивается знание прошлого, на другой – настоящего. Если на первой собранные факты всегда недостаточно скромны и недостаточно многочисленны, то на второй помещается лишь несколько тяжелых массивных гирь.

[N 6, 5]

«Единственная достойная позиция философии <…> в индустриальную эпоху – это <…> сдержанность. „Научность“ Маркса не означает, что философия отказывается от нее <…>, но она означает, что философия сдерживается до тех пор, пока не будет сломлено господство низменной действительности». Hugo Fischer. Karl Marx und sein Verhältnis zu Staat und Wirtschaft. S. 59 [2042].

[N 6, 6]

Небезынтересно, какой акцент Энгельс делает на «классическом» в свете материалистической концепции истории. Для показа диалектики в развитии он ссылается на законы, «которые вырабатывает действительный ход истории сам по себе, в том смысле, что каждый момент может быть рассмотрен в точке достигнутой им полной зрелости, его классической стадии [Klassizität]». Цит. по: Gustav Mayer. Friedrich Engels Zweiter Band. Engels und der Aufstieg der Arbeiterbewegung in Europa. S. 434–435 [2043].

[N 6, 7]

Энгельс в письме к Мерингу от 14 июля 1893 года: «Именно эта видимость независимой истории конституций, правовых систем, идеологических представлений в каждой отдельной области, прежде всего, и ослепляет большинство людей. Когда Лютер и Кальвин „преодолевают’’ официальное католичество, Гегель „преодолевает“ Фихте и Канта, Руссо, косвенно, своим Contrat Social [2044], конституционного Монтескьё, – это процесс, который совершается в рамках теологии, философии, политологии, представляет собой этап в истории этих сфер мысли и отнюдь не покидает их пределов. А поскольку к этому добавляется буржуазная иллюзия вечности и конечной власти капиталистического производства, то даже преодоление меркантилистов физиократами и Адамом Смитом рассматривается как простая победа мысли и не как отражение мыслью изменившихся экономических фактов, но как окончательно достигнутое правильное понимание действительных условий, существующих всегда и везде». Цит. по: ibid. S. 450–451.

[N 6a, 1]

«На эти упреки [в мрачном аскетизме] Шлоссер мог бы возразить следующее: что, по большому счету, у жизни, истории, в отличие от романов и повестей, при всей веселости чувств и духа, человек учится не поверхностной жизнерадостности; что от созерцания действительности он проникается не человеконенавистничеством, а строгим взглядом на мир и серьезными жизненными принципами; что, по крайней мере, на величайших судей мира и людей, которые умели поверять внешнюю жизнь своей сокровенной внутренней жизнью, на Шекспира, Данте, Макиавелли, мир всегда производил впечатление, формировавшее в них серьезность и строгость». G. G. Gervinus. Friedrich Christoph Schlosser [Немецкие памятные речи, под ред. Рудольфа Борхардта [2045]]. S. 312 [2046].

[N 6a, 2]

Проследить, каковы отношения воспроизведения, передачи текста и техники копирования. «Воспроизведения текста <…> соотносятся с записанными сообщениями так же, как, например, их копирование пером – с передачей в прессе или как размноженные списки – с циркулирующими одновременно перепечатками книги». [Carl Gustav Jochmann.] Ueber die Sprache. S. 259–260 [2047] (гл. IV. «Упадок поэзии»).

[N 6a, 3]

Роже Кайуа в статье «Париж, современный миф» (Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 699 [2048]) дает краткий перечень тех исследований, которые необходимо было бы предпринять, чтобы шире охватить этот предмет: 1) описания Парижа, созданные до XIX века (Мариво, Ретиф де ла Бретон); 2) спор жирондистов и якобинцев об отношении Парижа к провинции; легенда о Парижской революции; 3) тайная полиция в Империи и при Реставрации; 4) картины парижских нравов у Гюго, Бальзака, Бодлера; 5) объективные описания города: Дюлор, Дюкан; 6) де Виньи, Гюго (особенно длинный историко-метафизический панегирик в его сборнике «Грозный год» – «Пожар Парижа»), Рембо.

[N 7, 1]

Необходимо установить взаимосвязь между самообладанием и «методом» диалектического материализма. Дело не только в том, что в самообладании как одной из высших форм должного поведения всегда можно обнаружить диалектический процесс. Важным является также то, что диалектик не может рассматривать историю иначе, как совокупность опасностей, которые он, следуя за ее развитием, в любой момент готов предотвратить.

[N 7, 2]

«Революция – это, пожалуй, больше драма, чем история, а патетика – такое же обязательное условие, как и подлинность». Blanqui (цит. по: Geffroy. L’enfermé. P. 231) [2049].

[N 7, 2]

Необходимость в течение многих лет внимательно прислушиваться ко всякой случайной цитате, к любому мимолетному упоминанию той или иной книги.

[N 7, 4]

Теория историографии противоречит замечанию Грильпарцера, которое перевел Эдмон Жалу в «Личных дневниках» (Le Temps, 23 mai 1937) [2050]: «Заглянуть в будущее трудно, но еще труднее заглянуть чисто в прошлое: я говорю чисто, то есть не принимая во внимание всё, что произошло за это время». «Чистота» взгляда не столько трудна, сколько невозможна.

[N 7, 5]

Для материалистического историка важно самым строгим образом отличать конструкцию исторических фактов от того, что обычно называют «реконструкцией». «Реконструкция», ведомая сочувствием к прошлому, является однослойной. «Конструкция» же предполагает «деструкцию».

[N 7, 6]

Для того чтобы фрагмент прошлого был вовлечен в настоящее, между прошлым и настоящим должен существовать разрыв.

[N 7, 7]

Предыстория и постистория некоей исторической ситуации выявляется в ней самой благодаря диалектическому развертыванию. Более того, каждая диалектически представленная историческая ситуация поляризируется и становится силовым полем, в котором разворачивается противостояние между ее предысторией и постисторией. Она преобразуется в такое силовое поле потому, что на нее оказывает влияние настоящее. Таким образом историческая ситуация поляризируется между предысторией и постисторией всякий раз заново, никогда не оставаясь неизменной. И осуществляет она это вне собственных границ, в самóм настоящем, подобно тому как участок линии, разделенной золотым сечением, постигает свое разделение за пределами самого себя.

[N 7a, 1]

Исторический материализм не стремится ни к гомогенному, ни к непрерывному представлению истории. Поскольку надстройка отражается на базисе, из этого следует, что гомогенной истории, например истории экономики, не существует, так же как гомогенной истории литературы или юриспруденции. С другой стороны, поскольку минувшие эпохи в разной степени подвержены влиянию настоящего, в котором пребывает историк (часто самое недавнее прошлое вообще не подвержено его влиянию, настоящее «несоразмерно» ему), непрерывность исторического развертывания оказывается невозможной.

[N 7a, 2]

Телескопирование прошлого через призму настоящего.

[N 7a, 3]

Восприятие великих, вызывающих восхищение произведений искусства есть ad plures ire [2051].

[N 7a, 4]

Материалистическое представление истории приводит прошлое к тому, что настоящее оказывается в критическом положении.

[N 7a, 5]

Я намерен устоять перед тем, что Валери называет «замедленным и уснащенным сопротивлениями чтением взыскательного и утонченного читателя». Charles Baudelaire. Les fleurs du mal. Introduction de Paul Valéry. P. XIII [2052].

[N 7a, 6]

Мое мышление относится к теологии, как промокательная бумага к чернилам. Оно полностью пропитано ею. Но если бы всё зависело только от нее, ничего из написанного не осталось бы.

[N 7a, 7]

Именно настоящее поляризирует происшедшее на предысторию и постисторию.

[N 7a, 8]

К вопросу о незавершенности истории – письмо Хоркхаймера от 16 марта 1937 года: «Утверждение о незавершенности истории идеалистично, если в него не включена завершенность. Несправедливость прошлого свершилась и завершена. Убитые действительно убиты <…>. Если относиться к незавершенности всерьез, то пришлось бы уповать на Страшный cуд <…>. Возможно, в отношении незавершенности существует различие между позитивным и негативным, так что непоправимыми оказываются лишь несправедливость, ужас, боль прошлого. Свершившаяся справедливость, обретенная радость, великие творения иначе относятся ко времени, ведь их положительный характер в значительной мере отрицается из-за их бренности. Это касается прежде всего индивидуального бытия, в котором смерть запечатлевает напоследок не счастье, а несчастье». Этот ход мысли следует поправить тем соображением, что история не только наука, но и не в меньшей степени форма памяти. То, что «установила» наука, может изменить воспоминание. Память способна превратить незавершенное (счастье) в завершенное, а завершенное (страдание) – в незавершенное. Это и есть теология. Но в воспоминании мы обладаем опытом, который не позволяет нам постигать историю вне теологии, как бы слабо мы ни пытались запечатлеть ее в сугубо теологических терминах.

[N 8, 1]

Явно регрессивная функция, которую выполняет у Юнга учение об архаических образах, обнаруживается в следующем отрывке из эссе «Об отношениях аналитической психологии к поэтико-художественному творчеству»: «Творческий процесс <…> складывается из бессознательного одухотворения архетипа, из его <…> пластического оформления вплоть до завершенности произведения искусства. Художественное развертывание праобраза есть в определенном смысле его перевод на язык современности <…>. Здесь кроется социальная значимость искусства: оно <…> дает жизнь тем фигурам и образам, которых духу времени как раз всего больше недоставало. От неудовлетворенности современностью творческая тоска уводит художника вглубь, пока он не нащупает в своем бессознательном того праобраза, который способен наиболее действенно компенсировать <…> однобокость современного духа. Он прилепляется к этому образу, и по мере <…> приближения к сознанию образ изменяет и свой облик, пока не раскроется для восприятия человека современности». C. G. Jung. Seelenprobleme der Gegenwart. S. 71 [2053]. Таким образом, эзотерическая теория искусства сводится к тому, чтобы сделать архетипы «доступными» для «духа времени».

[N 8, 2]

В творчестве Юнга – поздно, но чрезвычайно убедительно – раскрылся один из тех элементов, которые, как можно видеть сегодня, впервые бурно проявились в экспрессионизме. Это нигилизм специфически медицинского свойства, который встречается в произведениях Бенна и обретает запоздалого поклонника в Селине. Этот нигилизм проистекал из шока, вызванного сокровенными глубинами [das Innere] тела у тех, кто проник в эти глубины. Сам Юнг связывает с экспрессионизмом обостренный интерес к душе и пишет: «Экспрессионистское искусство пророчески предвосхитило эту перемену, ведь искусство всегда интуитивно предугадывает грядущие изменения в коллективном сознании» (Ibid. S. 415 [2054]. – «Душа современного человека»). В этой связи не стоит упускать из виду отношения между экспрессионизмом и фашизмом, которые выявил Лукач (ср.: [К 7а 4]).

[N 8a, 1]

Victor Hugo. La fin de Satan. Р. 235 [2055]

[N 8a, 2]

Жюльен Бенда [2056] цитирует в эссе «Правильный человек на своем веку» слова Фюстеля де Куланжа [2057]: «Если вы хотите пережить эпоху заново, забудьте то, что произошло после нее» [2058]. Это тайная magna charta [2059] историографии, создававшейся исторической школой, но она теряет убедительность, когда Бенда добавляет: «Фюстель никогда не говорил, что такие нравы помогают понять роль эпохи в истории».

[N 8a, 3]

Изучить вопрос, существует ли связь между секуляризацией времени в пространстве и аллегорическим созерцанием. Во всяком случае, первое, как становится ясно из последнего сочинения Бланки, скрыто в «естественно-научной картине мира» второй половины века. (Секуляризация истории у Хайдеггера.)

[N 8a, 4]

Гёте предвидел кризис буржуазного образования. Он выступает против него в «Вильгельме Мейстере»; характеризует его в переписке с Цельтером [2060].

[N 8a, 5]

Вильгельм фон Гумбольдт делает упор на языки, Маркс и Энгельс – на естественные науки. Изучение языков между тем тоже имеет экономические функции. Оно способствует развитию всемирной буржуазной торговли, в то время как естественные науки, со своей стороны, – процессу производства.

[N 9, 1]

Научный метод характеризуется тем, что, направляя познание к новым предметам, он развивает новые подходы. Точно так же, как форма в искусстве характеризуется тем, что, открывая новое содержание, она развивает новые формы. Только извне произведение искусства имеет одну, и единственную, форму, а трактат – один, и единственный, метод.

[N 9, 2]

К понятию «спасение» [Rettung]: ветер Абсолюта в парусах понятия. (Принцип ветра – это циклическое.) Положение паруса – это относительное.

[N 9, 3]

От чего мы спасаем феномены? Не только и не столько от дурной репутации и пренебрежения, которое выпало на их долю, сколько от катастрофы, которая часто представляет собой определенный тип их передачи из поколения в поколение, их «чествования как наследия». – Им удается спастись благодаря раскрывшейся в них трещине. – Существует такое наследование, которое само является катастрофой.

[N 9, 4]

Это сокровеннейшее существо диалектического познания – рассеивать видимость всегда-одного-и-того-же [Immer-Gleichen], даже простого повторения в истории. Подлинное политическое познание абсолютно свободно от этой видимости.

[N 9, 5]

Для диалектика всё сводится к тому, чтобы в его паруса дул ветер мировой истории. Думать для него – значит ставить паруса. Важно, как они будут установлены. Слова – это его паруса. То, как они установлены, и делает их понятием.

[N 9, 6]

Диалектический образ – нечто вспыхивающее. Так – как образ, вспыхивающий в момент узнавания, – необходимо запечатлеть прошлое. Спасение, которое совершается таким путем – и только таким, – всегда совершается только в этот момент, в следующее мгновение оно уже безвозвратно утрачивается. Здесь можно вспомнить метафорическое выражение из введения Йохмана [2061] о взгляде прорицателя, воспламеняющемся на вершинах прошлого.

[N 9, 7]

Быть диалектиком – значит наполнить свои паруса ветром истории. Паруса – это понятия. Но недостаточно иметь паруса. Искусство их установки – вот что имеет решающее значение.

[N 9, 8]

Понятие прогресса необходимым образом основывается на идее катастрофы. То, что он неуклонно «двигается вперед», и есть катастрофа. Это не то, что может угрожать, а то, что действительно происходит. Так Стриндберг – в пьесе «По пути в Дамаск»? – определяет ад не как что-то, с чем нам предстоит столкнуться, а как жизнь здесь и сейчас.

[N 9a, 1]

Хорошо бы завершать материалистические исследования нейтральным финалом.

[N 9a, 2]

Спасение требует уверенной и жесткой, на первый взгляд, хватки.

[N 9a, 3]

Диалектический образ – это та форма исторического объекта, которая удовлетворяет требованиям Гёте к объекту анализа: являть собой подлинный синтез. Он – прафеномен истории.

[N 9a, 4]

Высокая оценка, или апология, стремится скрыть революционные моменты исторического процесса. Для нее чрезвычайно важна непрерывность истории. Она придает значение только тем элементам произведения, которые уже породили определенный эффект и последствия. Она избегает тех мест, где традиция прерывается, и, следовательно, обходит ее острые углы и зигзаги, которые для того, кто хочет ее преодолеть, напротив, служат опорой.

[N 9a, 5]

Историческому материализму надлежит пожертвовать эпическим элементом истории. Он вырывает эпоху из вещественного «континуума истории». Но он также взламывает гомогенность эпохи. Он пропитывает ее экразитом [2062], т. е. современностью.

[N 9a, 6]

В каждом истинном произведении искусства есть место, где того, кто в него погружен, словно обдает прохладным предрассветным ветерком. Из этого следует, что искусство, которое часто считалось невосприимчивым к любым отношениям с прогрессом, может служить его истинному предназначению. Прогресс заключается не в непрерывности течения времени, а в его вмешательствах в оное: там, где истинно новое впервые начинает ощущаться с трезвым холодком рассвета.

[N 9a, 7]

Для историка-материалиста каждая эпоха, которой он занимается, является лишь предысторией тех, в которые ему самому приходится жить. И именно поэтому для него в истории нет видимости повторения, ведь именно моменты исторического процесса, наиболее важные для него благодаря своей метке «предыстория», сами становятся моментами настоящего и меняют свой характер в зависимости от их катастрофической или победоносной участи.

[N 9a, 8]

Научный прогресс, как и исторический, всегда является только первым шагом, никогда вторым, третьим или n + 1, если допустить, что эти последние составляли не только научную деятельность, но и corpus науки. Но на самом деле это не так, потому что каждый этап диалектического процесса (равно как и каждый этап самой истории), как бы он ни был обусловлен предыдущим, выявляет совершенно новый поворот, требующий совершенно новой трактовки. Итак, диалектический метод характеризуется тем, что, направляя познание к новым предметам, он развивает новые методы. Точно так же, как форма в искусстве характеризуется тем, что, открывая новое содержание, она развивает новые формы. Только извне произведение искусства имеет одну, и единственную, форму, а трактат – один, и единственный, метод.

[N 10, 1]

Дефиниции основных историографических понятий: катастрофа – упустить возможности; критический момент – оставлять status quo под угрозой; прогресс – первое революционное вмешательство.

[N 10, 2]

То, что объект истории взрывает континуум исторического процесса, вызвано его монадологической структурой. Это обнаруживается только в самом взорванном объекте. И происходит это в форме исторического противостояния, которое составляет сокровенную сущность (и, так сказать, внутренности) исторического объекта и в которое вступают в уменьшенном масштабе все исторические силы и интересы. В силу этой монадологической структуры исторический объект обретает внутри свою собственную предысторию и постисторию. (Так, например, предыстория Бодлера, как она представляется современным исследователям, заключена в аллегории, а постистория – в югендстиле.)

[N 10, 3]

Критика традиционной историографии и «оценки» как подхода к историческим фактам должна основываться на полемике с вчувствованием (Грильпарцер, Фустель де Куланж).

[N 10, 4]

Сенсимонист Барро [2063] различает «органические» и «критические» эпохи. Дискредитация критического духа начинается сразу после победы буржуазии в Июльской революции.

[N 10, 5]

Деструктивный, или критический, момент в материалистической историографии проявляется в разрыве исторического континуума, в котором, собственно, и конституируется исторический объект. В самом деле, в непрерывном ходе истории исторический объект в принципе не может быть зафиксирован. Историография всегда просто вычленяла объект из этого непрерывного процесса. Но делалось это произвольно, в качестве временной меры, и первым шагом всегда было повторное включение объекта в тот континуум, который историография воссоздавала заново, сопереживая объекту. Материалистическая историография не выбирает объекты на скорую руку. Она не схватывает их, а вырывает из исторического процесса с корнем. Ее меры масштабнее, события – существеннее.

[N 10a, 1]

[Ибо] деструктивный момент в материалистической историографии следует понимать как реакцию на совокупность опасностей, угрожающих как унаследованному, так и тому, кем это было унаследовано. Материалистическое представление истории сталкивается с этой совокупностью угроз, и именно в последних и заключается его актуальность, именно в столкновении с угрозами оно должно выказать самообладание. Цель такой историографии, по словам Энгельса, – выбраться из очерченной «сферы мысли».

[N 10a, 2]

Движение мысли свойственно мышлению в той же мере, что и остановка. Там, где мышление замирает от скопившегося напряжения, возникает диалектический образ. Это цезура в движении мысли. Ее место, конечно, не случайно. Одним словом, ее следует искать там, где напряжение между диалектическими противоположностями сильнее всего. Соответственно, объект, конструируемый материалистической историографией, сам является диалектическим образом. Он тождественен историческому объекту, он обосновывает выделение последнего из континуума исторического процесса.

[N 10a, 3]

Архаическая форма праистории, которую Юнг обнаруживает во всех эпохах, и особенно сегодня, – это та форма, которая делает зримое [Schein] в истории тем более ослепительным, что отводит ему в качестве родины природу.

[N 11, 1]

Описывать историю означает придавать датам узнаваемую физиономию.

[N 11, 2]

События, в которые вовлечен историк и в которых он участвует, лягут в основу его изложения в виде текста, написанного симпатическими чернилами. История, которую он предлагает читателю, образует как бы цитаты в этом тексте, и именно эти цитаты представлены так, чтобы их мог прочитать каждый. Писать историю, таким образом, означает цитировать историю. Понятие цитирования, однако, означает, что соответствующий исторический объект вырывается из своего контекста.

[N 11, 3]

К основам историко-материалистического учения: 1) объект истории – это то, что познается в форме спасения этого объекта; 2) история распадается на образы, а не истории [Geschichten]; 3) там, где осуществляется диалектический процесс, мы имеем дело с монадой; 4) материалистическое представление истории содержит в себе имманентную критику понятия прогресса; 5) исторический материализм основывает свой подход на опыте, здравом смысле, самообладании и диалектике. (К монаде: [N 10а 3].)

[N 11, 4]

Настоящее определяется в объекте прошлого, где его пред- и постистория должны размежеваться, чтобы обрамить его ядро.

[N 11, 5]

Доказать на примере, что глубоким филологическим исследованием произведений прошлого века занимался только марксизм.

[N 11, 6]

«В регионах, куда впервые добралась цивилизация, они [науки] отнюдь не достигли наибольшего прогресса». Turgot. Œuvres. II. P. 601–602 («Второе рассуждение о последовательном прогрессе человеческого разума», 1750) [2064]. Эта идея играет важную роль в позднейшей литературе, даже у Маркса.

[N 11, 7]

В XIX веке, когда буржуазия завоевала позиции в органах власти, понятие прогресса всё больше и больше утрачивало свои первоначальные критические функции. (Решающую роль в этом процессе сыграло учение о естественном отборе, которое породило мнение об автоматическом характере прогресса. Оно же способствовало в дальнейшем распространению понятия прогресса на всю сферу человеческой деятельности.) У Тюрго [2065] понятие прогресса по-прежнему выполняло функцию критики. Прежде всего, оно обращало внимание людей на регрессивные процессы в ходе истории. Примечательно, что Тюрго усматривал неуклонный прогресс прежде всего в области математических исследований.

[N 11a, 1]

«Но какое зрелище представляет последовательность воззрений людей! Я ищу здесь успехов человеческого разума и вижу почти только историю его заблуждений. Почему его развитие, столь верное с первых шагов в области математических наук, является столь колеблющимся, столь подверженным заблуждению во всех остальных отраслях знания? <…> В этом медленном, постепенном развитии воззрений и заблуждений, друг друга изгоняющих, образ запоздалой истины представляется мне в виде появляющегося из земли растения, первые листья и оболочки которого последовательно, по мере появления новых покровов, увядают и стебель которого, наконец, окончательно формируется и увенчивается цветами и плодами, образом запоздалой истины». Turgot. Œuvres. II. Р. 601–602 («Второе рассуждение о последовательном прогрессе человеческого разума») [2066].

[N 11a, 2]

Предел прогресса осознается уже в размышлениях Тюрго: «В последнее время… через совершенствование пришлось вернуться к тому моменту, когда первыми людьми руководил слепой инстинкт; и кто не знает, что это высшее усилие разума?» Ibid. P. 610 [2067]. У Маркса тоже какое-то время присутствует это понятие предела; позже, однако, оно утрачивается.

[N 11a, 3]

Уже у Тюрго заметно, что понятие прогресса ориентировано на науку, но корректируется в отношении искусства (в принципе, искусство нельзя безоговорочно рассматривать также и в рамках понятия регресса; в эссе Йохмана этот подход осуществляется тоже с серьезными оговорками). Конечно, Тюрго оценивает искусство иначе, чем это принято сегодня: «Познание природы и истины бесконечно, как эти предметы. Искусства, предназначенные для удовлетворения нашего вкуса, ограничены, как мы сами. Время беспрестанно порождает новые научные открытия, но поэзия, живопись, музыка имеют точно определенный предел, обусловленный гением языков, способностью подражать природе и ограниченной чувствительностью наших органов… Великие люди века Августа достигли его и служат еще поныне для нас образцами». Ibid. P. 605–606 («Второе рассуждение о последовательном прогрессе человеческого разума») [2068]. Иными словами, программный отказ от принципа оригинальности в искусстве!

[N 12, 1]

«Некоторые виды изящных искусств могли совершенствоваться только с течением времени: примером может служить перспектива, зависящая от оптики. Но местный колорит, подражание природе, даже выражение страстей существуют во все времена» («План второго рассуждения о всемирной истории»). Ibid. P. 658 [2069].

[N 12, 2]

Воинствующее представление о прогрессе: «Не ошибки стоят на пути продвижения истины. Это мягкость, упрямство, дух рутины, всё, что ведет к бездействию. – Прогресс даже самых мирных искусств у древних народов Греции и в их республиках перемежался постоянными войнами. Они были похожи на евреев, которые одной рукой строили стены Иерусалима, а другой воевали. Умы всегда были активны, мужество всегда пробуждалось, и свет становился ярче с каждым днем» («Мысли и фрагменты»). Ibid. P. 672.

[N 12, 3]

В следующем высказывании Тюрго блестяще воздает должное самообладанию как политической категории: «Прежде чем мы узнаем, что происходит в той или иной ситуации, она уже несколько раз поменялась. Поэтому мы всегда замечаем события слишком поздно, а политика всегда должна предвидеть, так сказать, настоящее» («Мысли и фрагменты»). Ibid. P. 673.

[N 12а, 1]

«…Существенно изменившийся ландшафт XIX века сохранился, по крайней мере в виде следов, до наших дней. Он сформирован железной дорогой <…>. Там, где горные цепи и тоннели, ущелья и виадуки, горные ручьи и канатные дороги, реки и железные мосты <…> оказываются тесно связанными друг с другом, обнаруживаются точки концентрации этого исторического ландшафта <…>. Во всем своем своеобразии они свидетельствуют о том, что природа, побежденная технической цивилизацией, не погрузилась в стихию невыразимого и не утратила живой образности, что не строительство моста или тоннеля как таковое <…> стало характерной чертой ландшафта, а то, что ручей или гора тут же потеснились, и не просто подчинившись своему завоевателю, а скорее как дружелюбная сила <…>. Железный поезд, проходящий каменные ворота гор <…> как бы <…> возвращается на свою родину, где покоится тот материал, из которого сам он и сделан». Dolf Sternberger. Panorama oder Ansichten vom 19. Jahrhundert. S. 34–35 [2070].

[N 12a, 2]

Понятие прогресса неизбежно вступило в противоречие с критической теорией истории в тот момент, когда перестало быть мерилом тех или иных исторических изменений, а стало измерять натяжение между легендарным началом и легендарным концом истории. Иными словами, как только прогресс становится характерной приметой исторического процесса в целом, само понятие прогресса предстает скорее в контексте некритического гипостазирования, чем в контексте постановки проблемы. Последний распознается в конкретном изложении истории, когда, по крайней мере, очерчивает регресс так же четко, как и любой прогресс. (Именно так поступают Тюрго и Йохман.)

[N 13, 1]

Лотце [2071], критикующий понятие прогресса: «В отличие от легкомысленного утверждения о прямолинейном прогрессе человечества более благоразумное размышление давно уже с неизбежностью обнаруживает, что история движется по спирали; одни эпициклы сменяют другие; словом, никогда не было недостатка в глубокомысленных покровах для той истины, что общее впечатление от истории – не сплошь духоподъемное, а, напротив, по большей части безутешное и меланхолическое. Непредвзятое наблюдение скорее удивится, сетуя на то, сколько благ просвещения и своеобычной красоты жизни <…> кануло в небытие, чтобы никогда уже не вернуться». Hermann Lotze. Mikrokosmos. S. 21 [2072].

[N 13, 2]

Лотце, критикующий понятие прогресса: «Не самый чистый помысел – думать, что развитие должно быть распределено между сменяющими друг друга поколениями, и позволять последним пользоваться плодами, которые произросли из невознагражденных усилий, а часто и из страданий предшествующих. Тем не менее существует некий вдохновленный благородными чувствами недальновидный энтузиазм, подвигающий игнорировать устремления отдельных эпох и людей, не обращать внимания на все их несчастья, лишь бы человечество в целом прогрессировало <…>. Не может быть прогресса <…> без приумножения счастья и совершенства тех самых душ, что ранее страдали от состояния несовершенства». Ibid. S. 23. Если идея прогресса, проецируемого на весь исторический процесс, утвердилась в умах пресыщенной буржуазии, то Лотце созывает резерв из тех, кто держит оборону. Ср., например, у Гёльдерлина: «Я люблю человеческий род грядущих столетий» [2073].

[N 13, 3]

Слова, заставляющие задуматься: «К числу самых странных особенностей человеческого нрава относится <…> наряду со столь явным себялюбием отдельных людей, всеобщее отсутствие зависти у каждого поколения по отношению к поколению грядущему». Это отсутствие зависти указывает на то, что наше представление о счастье глубоко связано с тем временем, которое составляет нашу жизнь. Счастье представляется нам только в том воздухе, которым мы дышим, среди тех людей, которые жили и живут с нами. Иными словами, идея счастья – вот чему учит нас это странное обстоятельство – резонирует с идеей искупления. Это счастье основано на той самой безутешности и покинутости, которая нам уже знакома. Иначе говоря, наша жизнь – это мышца, силы которой достаточно, чтобы сжать всё историческое время. Или, другими словами, подлинная концепция исторического времени целиком основана на образе искупления [Erlösung]. (Указанная выше фраза звучит у Лотце здесь: ibid. S. 49.)

[N 13a, 1]

Отказ от идеи прогресса, каким он предстает в религиозном воззрении на историю: «История, при всех своих усилиях, не могла бы достигнуть цели, не лежащей в ее собственной плоскости, и мы оказались бы в растерянности, если бы стали искать на всем ее протяжении прогресс, который ей суждено совершить не в этом, а в каждом из ее пунктов продвижения вверх». Ibidem.

[N 13a, 2]

У Лотце идея прогресса связывается с идеей искупления: «Поскольку смысл мира исказился бы тогда до бессмыслицы, мы отвергаем мысль о том, что бесконечный труд ушедших поколений полезен только тем, кто идет за ними, но безвозвратно потерян для них самих» Ibid. S. 50. Это невозможно, «если только сам мир во всей целостности его исторического развития не должен предстать невнятным и бесплодным шумом <…>; каким бы загадочным образом он ни существовал, прогресс истории всё же развертывается и для него: только это убеждение позволяет нам говорить о человечестве так, как мы говорим». Ibid. S. 51. Лотце называет это «идеей <…> сохранения и восполнения». Ibid. S. 52.

[N 13a, 3]

Согласно Бернгейму, история культуры родилась из позитивизма Конта; «Греческая история» Белоха (том I, второе издание 1912 года [2074]) является, по его мнению, хрестоматийным примером влияния Конта. Позитивистская историография «пренебрегала <…> государством и политическими процессами; в свою очередь, она видела в общем интеллектуальном развитии общества единственное содержание истории <…>. Возвышение <…> истории культуры до единственно достойного объекта исторического исследования!» Ernst Bernheim. Mittelalterliche Zeitanschauungen in ihrem Einfluß auf Politik und Geschichtschreibung. S. 8 [2075].

[N 14, 1]

«Логическая категория времени не так сильно доминирует в глаголе, как можно было бы подумать. Как бы странно это ни звучало, выражение будущего времени, по-видимому, не находится на том же уровне человеческого разума, что и выражения прошедшего и настоящего. Будущее время часто не имеет собственного выражения, а если и имеет, то это сложное выражение, которое не параллельно выражению настоящего и прошедшего. <…> Нет никаких оснований полагать, что доисторические индоевропейцы когда-либо обладали настоящим будущим временем… (Мейе [2076])». Цит. по: Jean-Richard Bloch. Langage d’utilité, langage poétique (Encyclopédie française XVI. P. 16–50, 10) [2077].

[N 14, 2]

В сформулированной классическим идеализмом антиномии между понятием культуры и сферами автономии Зиммель затрагивает одно очень важное обстоятельство. Снятие антиномии между тремя сферами автономии уберегло классический идеализм от концептуализации такого понятия культуры, которое способствовало бы развитию варварства. Зиммель говорит об идеале культуры: «Существенно то, что <…> он отменяет самоценность эстетических, научных, моральных, <…> даже религиозных достижений, чтобы встроить их в качестве элементов или строительных блоков в развитие человека, выходящее за рамки его природного состояния». Georg Simmel. Philosophie des Geldes. S. 476–477 [2078].

[N 14, 3]

«Не было ни одного исторического периода, в котором достигнутый уровень образованности охватывал бы всё человечество или хотя бы весь народ, являвшийся его наиболее выдающимся представителем. Все степени и оттенки нравственной грубости, духовной тупости и физического убожества всегда соседствовали с образованной утонченностью жизни <…> и свободным наслаждением преимуществами социального порядка». Hermann Lotze. Mikrokosmos. S. 23–24 [2079].

[N 14a, 1]

Против мнения, согласно которому «прогресса вполне достаточно, если <…> на широком фоне неизменной всеобщей необразованности образование избранного меньшинства стремится всё выше», Лотце возражает, задаваясь вопросом, «как при таких условиях мы можем говорить о единой истории человечества». Ibid. S. 25.

[N 14a, 2]

«Способ, которым по преимуществу наследуется образованность предшествующих эпох», ведет, как пишет Лотце, «в направлении, прямо противоположном цели исторического развития, а именно к формированию инстинкта культуры, который захватывает всё больше и больше элементов цивилизации и изымает их из сознательной деятельности как ставшую безжизненной собственность». Ibid. S. 28. Соответственно, «прогресс науки <…> не является прогрессом человечества как такового; он был бы таковым, если бы по мере накопления истинного содержания росло также число причастных к нему <…> и возрастала ясность его понимания». Ibid. S. 29.

[N 14a, 3]

Лотце о человечестве: «Нельзя сказать, что оно, являясь таковым, какое оно есть, развивается с осознанием своего становления и с памятью о прежних своих состояниях». Ibid. S. 31.

[N 14a, 4]

Во взглядах Лотце на историю можно усмотреть сходство с воззрениями Штифтера: «…стихийная воля индивида всегда ограничена в своем осуществлении всеобщими условиями, неподвластными произволу и кроющимися в законах духовной жизни в целом, в неизменном порядке природы <…>». Ibid. S. 34.

[N 14a, 5]

Сравним следующее наблюдение с предисловием Штифтера к «Цветным камням» [2080]: «Прежде всего, важно помнить, что большой эффект всегда обусловлен большой причиной, а не маленькой». Histoire de Jules Cesar. I. P. II (Наполеон III) [2081].

[N 14a, 6]

Формулу восприятия времени, которую Бодлер вывел для человека, опьяненного гашишем, можно применить к революционному историческому сознанию. Он пишет о ночи, проведенной под действием гашиша: «Сколь долгой она мне, должно быть, ни казалась <…>, мне думалось, что длилась она всего несколько секунд или даже проскользнула мимо вечности». Baudelaire. Œuvres. P. 298–299 [2082].

[N 15, 1]

Живые ощущают себя заставшими полдень Истории. Они должны приготовить трапезу для прошлого. Историк – это герольд, приглашающий усопших к столу.

[N 15, 2]

К диетологии историографии. Современник, осознавший, как долго готовились постигшие его бедствия, – а историк заинтересован в том, чтобы показать ему это, – переоценивает свои силы. История, которая учит таким образом, не удручает, а, напротив, укрепляет его. И она уж точно не рождается из той печали, которую имел в виду Флобер, записывая в своей исповеди: «Мало кто догадается, как нужно было грустить, чтобы попытаться воскресить Карфаген» [2083]. Чистое любопытство порождается грустью и углубляет ее.

[N 15, 3]

Пример «культурно-исторического» подхода в худшем смысле этого слова. Хёйзинга говорит об особенностях отображения жизни простолюдинов в пасторалях позднего Средневековья. «Сюда же относится интерес к оборвышам, который понемногу уже проявляется в литературе. На календарных миниатюрах с удовольствием подчеркиваются протертые колени жнецов, окруженных колосящимися хлебами, а в живописи – лохмотья нищих <…>. Отсюда берет начало линия, которая через гравюры Рембрандта и маленьких нищих Мурильо ведет к уличным типам Стейнлена». J. Huizinga. Herbst des Mittelalters. S. 448 [2084]. Конечно, речь идет о весьма специфическом феномене.

[N 15, 4]

«Прошлое само оставило в литературных текстах образы, сравнимые с теми, которые свет запечатлевает на чувствительной пластине. Только будущее располагает достаточно активными проявителями, чтобы безошибочно находить такие отпечатки. Многие страницы Мариво или Руссо заключают в себе таинственный смысл, который первые читатели не могли полностью расшифровать». André Monglond. Le préromantisme français I. Le héros préromantique. P. XII [2085].

[N 15а, 1]

Разоблачающее видение прогресса у Гюго: «Париж в огне» («Грозный год»).

[N 15а, 2]

О стиле, к которому следует стремиться: «Стиль жалит и проникает в читателя через знакомые слова. Благодаря им великие мысли находят распространение и считаются неподдельными, как золото и серебро знакомой чеканки. Они внушают доверие тому, кто их использует, делая свои мысли более точными; ведь такое использование обычного языка показывает человека, который знает жизнь и вещи не понаслышке. Более того, эти слова делают стиль откровенным. Они показывают, что автор долго вынашивал выраженную мысль или чувство, что он усвоил их и сделал привычными до такой степени, что для выражения идей, ставших для него заурядными в результате длительного осмысления, достаточно самых обычных выражений. Наконец, сказанное кажется более правдивым; ведь среди слов нет ничего более ясного, чем те, которые мы называем знакомыми, а ясность настолько характерна для истины, что ее часто принимают за нее». Нет ничего более утонченного, чем совет быть ясным, чтобы хотя бы казаться правдивым. Совет писать просто, данный, как правило, не без ехидства, обладает, таким образом, наивысшим авторитетом». J. Joubert. Œuvres. II. P. 293 («О стиле», XCIX) [2087].

[N 15а, 3]

Достойная стилистика сформируется у тех, кто сумеет развить диалектику предписаний Жубера [2088]. Так, Жубер советует использовать «знакомые слова», но предостерегает от особого языка, который «выражает только то, что относится к нашим нынешним нравам». Ibid. P. 286.

[N 16, 1]

«Все красивые слова могут иметь более одного значения. Если красивое слово имеет более красивое значение, чем предполагал автор, его следует принять». Ibid. P. 276 («О стиле», XVII).

[N 16, 2]

В политэкономии Маркс характеризует главным образом «тот элемент, который является простым воспроизведением явления в виде представления о нем», «его вульгарный элемент». Цит. по рукописи: Korsch. Karl Marx. II. S. 22 [2089]. Этот вульгарный элемент следует разоблачить и в других науках.

[N 16, 3]

Понятие природы у Маркса: «Если у Гегеля <…> „физическая природа вмешивается равным образом и во всемирную историю“, то Маркс понимает природу с самого начала в социальных категориях. Физическая природа вмешивается во всемирную историю не прямо, а опосредованно, как процесс материального производства, изначально протекающий не только между человеком и природой, но и между человеком и человеком. Или, переводя на язык философов, в сугубо социальном учении Маркса чистая, подразумевающая любую человеческую деятельность природа (экономическая natura naturans) заменяется социальной „материей“, которая опосредует социальную человеческую деятельность и видоизменяет природу – и подвержена тем самым изменениям и преобразованию в настоящем и будущем, – превращая ее в материальное производство (экономическую natura naturata). Ibid. III. S. 3.

[N 16, 4]

Корш следующим образом формулирует преобразование гегелевской триады у Маркса: «Гегелевское „противоречие“ заменяется борьбой общественных классов, диалектическое „отрицание“ – пролетариатом, а диалектический „синтез“ – пролетарской революцией». Ibid. S. 45.

[N 16, 5]

Ограничение материалистической концепции истории у Корша: «С изменением материальных способов производства меняется и система опосредований между материальным базисом и его политической и правовой надстройкой, а также между соответствующими формами общественного сознания. Поэтому общие положения материалистической социальной теории о таких связях, как связи между экономикой и политикой или экономикой и идеологией, и такие общие понятия, как классы и классовая борьба, <…> имеют различное значение для различных эпох, и в той конкретной форме, в которой Маркс описал их в отношении к современному буржуазному обществу, в строгом смысле применимы только к нему. <…> Только для современного буржуазного общества, в котором сферы экономики и политики формально полностью отделены друг от друга, а трудящиеся как граждане свободны и равны, научное доказательство их фактической несвободы в экономической сфере носит характер теоретического открытия». Ibid. S. 21–22.

[N 16a, 1]

Корш делает «на первый взгляд парадоксальное, но для последней и наиболее зрелой формы марксистской науки <…> верное заключение, что в материалистической теории общества Маркса вся совокупность общественных отношений, рассматриваемая буржуазными социологами как самостоятельная область, уже исследована в ее объективном <…> содержании исторической и социальной наукой – экономикой. Таким образом, материалистическая общественная наука Маркса – не социология, а экономика». Ibid. S. 103.

[N 16a, 2]

Цитата из Маркса об изменчивости природы (цит. по: ibid. S. 9): «Даже естественно возникающие родовые различия, как, например, расовые и т. д., <…> могут быть и должны быть устранены историческим развитием» [2090].

[N 16a, 3]

Учение о надстройке по Коршу: «Для определения особого рода отношений и связей, существующих между экономическим „базисом“ и правовой и политической „надстройкой“ вместе с „соответствующими“ формами сознания недостаточно таких абстрактных форм, как философское определение понятия „диалектической“ причинности или естественно-научная „причинность“, дополненная „взаимодействиями“. Естественные науки XX века усвоили, что „причинные“ связи, установлением которых в конкретной области занимается исследователь, работающий в этой области, не могут быть определены в виде всеобщего понятия или закона причинности, а должны быть определены „специально“ для каждой конкретной области. [Philipp Frank. Das Kausalgesetz und seine Grenzen. Wien, 1932]. <…> Основная часть <…> результатов, полученных Марксом и Энгельсом, заключается не в теоретических формулировках нового принципа, а в его конкретном применении к ряду <…> вопросов, некоторые из которых имеют основополагающее практическое значение, а некоторые теоретически чрезвычайно сложны. [К ним относятся, например, поднятые во „Введении“ в издании 1857 года (с. 779 и далее) вопросы „неравномерного развития“ различных сфер общественной жизни, неравномерного развития материального производства по отношению к художественному (и различных видов искусства по отношению друг к другу), образования в Соединенных Штатах в сравнении с Европой, неравномерного развития производственных отношений в качестве правовых и т. д.]. Более точное научное определение представленных здесь связей и сегодня является задачей будущего <…>, которая, в свою очередь, должна быть сосредоточена не на теоретической формулировке, а на непрерывном применении и проверке принципов, имплицитно содержащихся в работах Маркса. Прежде всего, не следует слишком придирчиво цепляться к фразам, зачастую имеющим лишь переносный смысл, которыми Маркс описывал существующие связи через отношение между „базисом“ и „надстройкой“, через „соответствия“ и т. д. <…> Во всех этих случаях, как наиболее ясно среди поздних марксистов понимали Сорель и Ленин, понятия Маркса воспринимаются не как новые догматические оковы, то есть как a priori установленные условия, которые должны быть выполнены в материалистически ориентированном исследовании, а как совершенно недогматическое руководство к исследованию и действию». Ibid. S. 93–96.

[N 17]

Материалистическое понимание истории и материалистическая философия: «Формулы материалистической концепции истории, которую Маркс и Энгельс <…> применяли только к <…> буржуазному обществу и переносили на другие исторические эпохи лишь с соответствующими оговорками, эпигоны марксизма отделили от конкретного, да и в целом от всякого исторического применения, и превратили так называемый исторический материализм во всеобщую <…> социологическую теорию. От этого <…> уплощения <…> материалистической теории общества оставался один шаг до того представления, которое и по сей день, или, вернее, сегодня, опять считает необходимым подкрепить историко-экономическое учение Маркса не только общей философией общества, но даже полным <…> всеобъемлющим материалистическим мировоззрением, охватывающим природу и общество, т. е., говоря словами Маркса, пытается снова свести те <…> научные формы, которых достигло в своем развитии настоящее содержание философского материализма XIX века, к „философским фразам материалистов о материи“. Материалистическая наука об обществе <…> не нуждается в подобных философских обоснованиях. Это важнейшее достижение <…> Маркса не было впоследствии оценено <…> „ортодоксальными“ интерпретаторами-марксистами. <…> Они привнесли тем самым в теорию, сознательно преобразованную Марксом из философии в науку, свою собственную отсталость. Историческая судьба марксистской догматики предстает в почти гротескной форме: сия ортодоксия, защищаясь от ревизионистских нападок, достигает в итоге по всем основным пунктам точки зрения противника, когда ведущий представитель этого направления <…> Плеханов в жадном поиске лежащей в основе марксизма „философии“ доходит до того, что представляет марксизм „спинозизмом (освобожденным благодаря Фейербаху от теологического содержания)“» [2091]. Ibid. S. 29–31.

[N 17a]

Корш цитирует Novum organum Бэкона: «„Recte enim veritas temporis filia dicitur non auctoritas“ [2092]. Опираясь на этот высший авторитет, он обосновал эпоху главенства буржуазной опытной науки над догматической схоластикой Средневековья». Ibid. S. 72.

[N 18, 1]

«С помощью рационального принципа спецификации Маркс позитивно использует радикальный гегелевский постулат о том, что истина должна быть конкретной. <…> Подлинный интерес представляют <…> специфические признаки каждого исторически конкретного общества, отличающиеся от всеобщих признаков общества как такового и определяющие, таким образом, его развитие. <…> Следовательно, строгая наука об обществе может формироваться не просто из отдельных признаков данной исторической формы буржуазного общества, более или менее произвольно абстрагируясь от одних и придерживаясь других понятий. Она способна достичь познания всеобщего, содержащегося в этой особенной общественной форме, только благодаря точному изучению всех общественных условий своего происхождения из другого общественного состояния и достигнутого благодаря ему при определенных, точно установленных условиях преобразования своей формы в современную. <…> Таким образом, подлинные законы науки об обществе суть законы развития». Ibid. Bd. 1. S. 49–52.

[N 18, 2]

Подлинное понятие всеобщей истории является мессианским. Что же до всеобщей истории в современном понимании, она – удел мракобесов.

[N 18, 3]

Настоящее открывается познанию в момент пробуждения. (Юнг хочет уберечь сон от пробуждения.)

[N 18, 4]

Сент-Бёв, характеризуя Леопарди, «убежден <…> что литературная критика имеет всю свою ценность и оригинальность только в том случае, если она применяется к предметам, содержание, окружение и все обстоятельства которых уже давно тщательно изучены». C.-A. Sainte-Beuve. Portraits contemporains, IV. P. 365 [2093]. В то же время следует учитывать, какую ценность представляет собой отказ от требуемых здесь условий. Недостаток чутья к нюансам самого текста может привести критика к более точному диагнозу общественных отношений, лежащих в основе художественного произведения. Более того, нечувствительность к тончайшим оттенкам может обеспечить – благодаря более точной фиксации контуров стихотворения – определенное преимущество перед другими критиками, поскольку восприятие нюансов не всегда связано со способностью к анализу.

[N 18a, 1]

Критические высказывания о техническом прогрессе появляются очень рано. Автор трактата «Об искусстве» (Гиппократ?): «Я думаю, что стремление <…> интеллекта заключается в том, чтобы открыть одну из тех вещей, которые еще неизвестны, если лучше открыть их, чем не сделать этого». Леонардо да Винчи: «Как и почему я не записываю свой способ погружения под воду, пока могу оставаться без еды: если я этого не публикую и не разглашаю, то только из-за подлости людей, которые воспользуются этим для убийства на дне морей, пробивая корабли и топя их вместе с экипажем». Бэкон: «В… „Новой Атлантиде“ <…> он поручает специально избранной комиссии решить, какие из новых изобретений будут обнародованы, а какие будут храниться в секрете». Pierre Maxime Schuhl. Machinisme et philosophie. P. 7, 35 [2094]. – Самолеты-бомбардировщики напоминают нам о том, чего Леонардо да Винчи ожидал от летающего человека, который должен был подняться в воздух, „чтобы собрать снег с горных вершин, и вернуться, чтобы рассыпать его на булыжные мостовые города, раскаленные от жары летом“» Ibid. P. 95.

[N 18a, 2]

Вполне возможно, что непрерывность традиции – всего лишь иллюзия. Но именно постоянство этой иллюзии постоянства и создает ее непрерывность.

[N 19, 1]

Пруст в связи с цитатой (из письма <Геза> де Бальзака [2095] м-м де Форгус), которую он нашел, вероятно, у Монтескью [2096], комментирует последнего. (Фрагмент, кажется, содержит нелепую ошибку или опечатку.) «Прошло уже две недели с тех пор, как я вычеркнул ее [цитату] из моих гранок… Мою книгу навряд ли будут много читать, чтобы ваша цитата потускнела. Поэтому я убрал ее не столько ради вас, сколько ради самой фразы. Я и в самом деле думаю, что для всех красивых фраз существует негласное право, которое делает их неотъемлемыми для любого получателя, кроме того, которого они ждали по назначению, которое является их судьбой». Correspondance générale de Marcel Proust. I. Lettres à Robert de Montesquiou. P. 73–74 [2097].

[N 19, 2]

Патологическое в изображении «культуры» наиболее убедительно проявляется в том воздействии, которое оказывает на Рафаэля, героя «Шагреневой кожи», огромный склад четырехэтажного антикварного магазина, по которому он бродит. «Эти три залы, где теснились обломки цивилизации и культов, божества, шедевры искусства, памятники былых царств, разгула, здравомыслия и безумия, незнакомец сравнил сперва с многогранным зеркалом, каждая грань которого отображает целый мир… Мысли о судьбе целых народов и отдельных личностей, засвидетельствованной пережившими их трудами человеческих рук, погрузили молодого человека в дремотное оцепенение <…>. Вокруг был целый океан вещей, измышлений, мод, творений искусства, руин, слагавший для него бесконечную поэму <…>. Он ловил все радости, постигал все скорби, овладевал всеми формулами бытия и столь щедро расточал свою жизнь и чувства перед этими призраками природы, перед этими пустыми образами <…>. Он задыхался под обломками пятидесяти исчезнувших веков, чувствовал себя больным от всех этих человеческих мыслей; он был истерзан роскошью и искусствами <…>. Похожая своими прихотями на современную химию, которая сводит всё существующее к газу, не вырабатывает ли человеческая душа ужасные яды, мгновенно сосредоточивая в себе все свои радости <…> или идеи? И не оттого ли гибнет множество людей, что их убивают своего рода духовные кислоты, внезапно отравляющие всё их существо?» Balzac. La peau de chagrin. P. 19, 21–22, 24 [2098].

[N 19, 3]

Некоторые тезиcы Фосийона, которые сами по себе производят впечатление. Материалистическая теория искусства, разумеется, стремится рассеять это впечатление. «Состояние жизни формы по праву не смешивается с состоянием общественной жизни. Время, которое рождает произведение искусства, не определяет его ни в принципе, ни в особенностях его формы» (р. 93). «Совместная деятельность монархии Капетингов, епископа и городских жителей, направленная на развитие готических соборов, показывает, какое решительное влияние может оказать содействие общественных сил. Но и эти столь могущественные действия неспособны разрешить проблему статики, создать качественную взаимосвязь. Каменщик, который соединил две нервюры в замковом камне в правом углу под северной колокольней в Байё <…>, создатель хоров в Сен-Дени были расчетливыми строителями, работающими над созданием надежных построек, а не историки культуры, выражающие время [!!]. Самое внимательное изучение самых однородных сред, наиболее тесно сплетенного узла обстоятельств не дает нам рисунка башен в Лане» (р. 89). Следовало бы развить эту мысль, чтобы показать, во-первых, отличие теории среды от теории производительных сил, а, во-вторых, отличие «реконструкции» от исторической интерпретации произведений. (Henri Focillon. Vie des formes [2099].)

[N 19a, 1]

Фосийон о технике: «Она была для нас обсерваторией, откуда взгляд и мысль могли охватить в одной и той же перспективе самое большое количество предметов и самое большое их разнообразие. Техника допускает самые разные подходы: ее можно рассматривать как живую силу или как механику, а то и как чистое развлечение. В ней мы не видим ни автоматизма „ремесла“, ни <…> рецептов специальной „кухни“, но поэзию, сотканную из действий, и <…> средство для превращений. Нам всегда казалось, что <…> изучение феноменов технического порядка не только гарантировало нам некую контролируемую объективность, но еще и позволяло быть в центре проблем, которые мы формулировали в тех же терминах и под тем же углом зрения, что и художники» [2100]. Пассаж, выделенный автором, описывает главное заблуждение. Ibid. P. 53–54.

[N 19a, 2]

«Эта жизнь стиля на пути сложения <…> обычно представлена как некая „эволюция“, причем термин понимается в самом широком и смутном значении. В то время как это понятие было изучено и уточнено <…> биологическими науками, археология приняла его <…> как удобную рамку, как метод классификации. Я, впрочем, уже писал об опасности этого понятия, о его ложно-гармоническом характере, об однолинейности подхода, о применении в сомнительных случаях <…> об уловках с „переходами“, о неспособности определить в эволюции место для энергичных изобретателей» [2101] Ibid. P. 11–12.

[N 20]