Насыщенный, будто опиум, изводит пейзаж.

И путешествую я, чтобы познать свою географию.

Всё, что есть иногде, есть в Париже.

Но память о великих событиях, исторические потрясения – всё это пустяки, которые он (фланёр) с легкостью уступает туристу, надеющемуся приобщиться к genius loci, произнеся военный пароль. Наш друг может и промолчать. При одном только звуке его шагов место оживает. Без слов и умствований сама близость места дает ему подсказки и указания. Он стоит перед Нотр-Дам-де-Лорет – и собственные подошвы напоминают ему: вот место, где когда-то в омнибус, поднимающийся от улицы Мучеников к Монмартру, впрягали третью лошадь, cheval de renfort [1834]. Он охотно отдал бы всё, что ему известно о жилище Бальзака или Гаварни, о месте бандитского налета или даже баррикады, только бы, подобно дворовому псу, ощутить запах порога или узнать на ощупь каменную брусчатку.

[M 1, 1]

Улица ведет фланёра в канувшее время. Каждая улица для него – с уклоном. По ней он спускается если не к Матерям [1835], то в прошлое, которое тем более пленительно, что не является его собственным, личным. И всё же оно всегда откликается временем его детства. Но почему именно временем былого, прожитого? Его шаги пробуждают в асфальте удивительный резонанс. Свет газовых фонарей, падающий на каменную брусчатку, бросает двусмысленный отсвет на эту зыбкую почву.

[M 1, 2]

Бесцельно бродящий по улицам испытывает опьянение. С каждым шагом ходьба завладевает им всё сильнее. Отступают соблазны магазинов, бистро, улыбающихся навстречу женщин, и всё неодолимее становится магнетизм очередного поворота, отдаленной листвы, названия улицы. Затем его настигает чувство голода. Он не желает утолить его ни одним из сотни возможных способов. Как аскетичное животное, бродит он по незнакомым кварталам, пока в глубоком изнеможении не рухнет в холодную, словно чужую, постель в своем жилище.

[M 1, 3]

Это Париж создал тип фланёра. Странно, что не Рим. А почему? Разве в Риме даже сновидение не ведет торными путями? Но не слишком ли переполнен город соборами, огороженными площадями, национальными святынями, чтобы грезами прохожего безраздельно завладели здесь каждый булыжник, каждая торговая вывеска, каждая ступенька и арка? Возможно, причина кроется и в национальном характере итальянцев. Ведь не иностранцы, а сами парижане сделали Париж землей обетованной фланёра, «ландшафтом, возведенным из громкоголосой жизни», как назвал его когда-то Гофмансталь [1836]. Ландшафт – вот чем на деле становится для фланёра Париж. Точнее, город распадается на диалектические полюса. Он открывается перед ним ландшафтом и обступает – интерьером.

[M 1, 4]

Состояние опьяняющего анамнеза, в котором перемещается по городу фланёр, подпитывается не только увиденными картинами, но зачастую и чистым знанием, мертвыми сведениями, которые овладевают им, словно что-то и впрямь испытанное и пережитое. Это чувственно воспринятое знание чаще всего кочует из уст в уста. Но в XIX столетии оно нашло отражение и в поистине необозримой литературе. Еще до Лефева [1837], описавшего Париж «улица за улицей, дом за домом», без конца рисовали этот ландшафтный стаффаж праздношатающегося. Изучение этих книг было его второй жизнью, вполне уже созревшей для сновидений, и почерпнутое из них обретало наглядные очертания во время его вечерних прогулок перед аперитивом. Разве не осязал он подошвами отчетливее крутой подъем за Нотр-Дам-де-Лорет, зная: когда-то, в пору первых омнибусов в Париже, здесь запрягали пристяжную.

[M 1, 5]

Нужно попытаться постичь моральный облик истого фланёра во всей его завораживающей природе. Полиция, которая здесь, как и во многих других вопросах, поднятых нами, предстает истинным знатоком, ссылается на донесение некоего парижского тайного агента от октября 1798 (?) года: «Почти невозможно призывать к добронравию и поддерживать его среди скученного населения, где каждый индивид незнаком, так сказать, другому, скрывается в толпе и не будет ни перед кем краснеть». Цит. по: Adolf Schmidt. Pariser Zustände während der Revolution [1838]. Случай, когда фланёр отдаляется от типа философически слоняющегося прохожего и принимает черты оборотня, беспокойно блуждающего в людской пустыне, впервые и навсегда запечатлел По в своем рассказе «Человек толпы».

[M 1, 6]

Выразить явления совмещения и наложения, возникающие под воздействием гашиша, через понятие подобия. Когда мы говорим, что одно лицо похоже на другое, это означает, что некоторые черты этого второго лица проявляются в первом, при этом первое не перестает быть тем, чем было. Но возможности такого явления не подчинены никаким критериям и потому неисчерпаемы. Категория подобия, имеющая весьма ограниченное значение для бодрствующего сознания, в измененном гашишем мире приобретает неограниченный смысл. В нем, собственно, всё является лицом, всякая вещь обладает той степенью телесности, которая позволяет искать в ней, как в лице, черты внешности. В этих условиях даже предложение обретает лицо (не говоря уже об отдельном слове), и это лицо похоже на лицо другого, противоположного предложения. Тем самым всякая истина явно указывает на свою противоположность, и сомнение объясняется этим фактом. Истина становится живым существом, только живет она в том ритме, в котором тезис и антитезис, чтобы помыслить себя [1839], должны сдвинуться со своих мест.

[M 1a, 1]

Валери Ларбо [1840] о «моральном климате парижской улицы». «Отношения всегда начинаются в фикции равенства, христианского братства. В этой толпе нижестоящий маскируется под вышестоящего, вышестоящий – под нижестоящего. И тот и другой маскируются морально. В других столицах эта маскировка не выходит за рамки видимости и люди зримо делают упор на различиях, делают усилие – как язычники и варвары, – чтобы отбирать друг друга. Здесь различия стираются, насколько это возможно. Отсюда проистекает некая мягкость морального климата на парижской улице, некий шарм, который скрадывает вульгарность, небрежность и монотонность толпы. Это – грация Парижа, его добродетель: милосердие. Добродетельная толпа…» Valery Larbaud. Rues et visages de Paris. Pour l’album de Chas-Laborde. P. 36–37 [1841]. Допустимо ли причислять это явление к христианской добродетели, или здесь, возможно, действует опьяняющее уподобление, наложение, уравнивание, которое на улицах этого города оказывается важнее потребности в социальном престиже? Пришлось бы обратиться к опыту употребления гашиша («Данте и Петрарка») и оценить влияние наркотического опьянения на провозглашение прав человека. Всё это уводит далеко от христианства.

[M 1a, 2]

«Феномен кольпортажного пространства» [1842] является основополагающим опытом фланёра. Поскольку он проявляется также – под другим углом – в интерьерах середины века, не будет ошибкой предположить, что расцвет фланирования приходится на эту же эпоху. Благодаря данному феномену всё, что потенциально может происходить в одном пространстве, воспринимается одновременно. Пространство подмигивает фланёру: так, и что же во мне могло произойти? Разумеется, еще предстоит выяснить, как этот феномен связан с торговлей вразнос. → История →

[M 1a, 3]

Настоящим маскарадом пространства, должно быть, стал бал, организованный английским посольством 17 мая 1839 года. «Для украшения праздника, помимо великолепных садовых и оранжерейных цветов, заказали примерно тысячу двести розовых кустов; говорят, что в апартаментах смогли разместить только восемьсот; но вы можете составить себе представление об этом совершенно сказочном великолепии. Покрытый тентом сад был обустроен как светский салон. Но что это был за салон! Невесомые клумбы казались чудовищными жардиньерками, которыми каждый гость хотел полюбоваться; песок на аллеях был покрыт новой холстиной, исполненной благоговения к шелковым башмачкам и туфелькам; вместо кованых скамеек поставили большие канапе, обтянутые китайским шелком и дамастом; на круглом столе лежали книги, альбомы, и какое это было удовольствие – вдохнуть аромат этого огромного будуара, откуда доносились, словно волшебное пение, звуки оркестра, откуда можно было видеть, как по трем окружавшим его цветникам-галереям проходят, будто счастливые тени, игривые юные девицы, собравшиеся потанцевать, и более степенные молодые дамы, собравшиеся поужинать…» H. d’Almeras. La vie parisienne sous (le règne de) Louis-Philippe. P. 446–447 [1843]. Рассказ записан со слов мадам де Жирарден. → Интерьер → Сегодняшним лозунгом является не запутанность, а прозрачность. (Корбюзье!)

[M 1a, 4]

Принцип кольпортажного иллюстрирования применяется к монументальной живописи. «Отчеты о целых столкновениях и сражениях, призванные служить в каталоге объяснением моментов, выбранных художником в батальных сценах, но не достигающие этой цели, обычно сопровождаются цитатами из произведений, с которых эти отчеты списаны. Так, в скобках часто можно встретить следующее: „Маршал Суше об испанских кампаниях“. – „Бюллетени Великой армии и официальные сводки“. – Gazette de France № и т. д. „Г-н Тьер. „История Французской революции“, том…, стр. …“. – „Победы и завоевания“, том…, стр. … и т. д. и т. д.» Ferdinand von Gall. Paris und seine Salons. S. 198–199 [1844].

[M 2, 1]

Иллюстративное ви́дение – основополагающая категория для фланёра. Он пишет свои грезы, подобно Кубину, автору «Другой стороны» [1845], как пишут текст к картинкам.

[M 2, 2]

Гашиш. Какие-то вещи под его воздействием возникают в воображении в подражание уже известному из живописи: тюрьма, мост Вздохов [1846], лестница в виде шлейфа.

[M 2, 3]

Известно, как отдаленные страны и времена проникают в процессе фланирования в местный ландшафт и в переживание каждого мгновения. Когда, собственно, наступает фаза опьянения этим состоянием, у счастливца начинает пульсировать в венах кровь, сердце колотится в такт часам, и внешне и внутренне всё выглядит так, как мы примерно представляем себе изображенное на одной из тех «механических картин», весьма популярных в XIX веке (и, конечно же, раньше), где на переднем плане мы видим пастуха, играющего на флейте, рядом – двух детей, раскачивающихся в такт, позади – двух охотников, преследующих льва, и, наконец, на заднем плане – поезд, пересекающий железнодорожный мост. (Chapuis et Gélis. Le monde des automates. P. 330 [1847].)

[M 2, 4]

Поведение фланёра – это своего рода аббревиатура политического поведения среднего класса при Второй империи.

[M 2, 5]

Учитывая, что дорожное движение становится только всё более интенсивным, можно благодарить «макадамизацию» [1848] хотя бы за то, что можно разговаривать на террасах кафе, не крича друг другу в уши.

[M 2, 6]

Принцип невмешательства, исповедуемый фланёром, был предвосхищен революционными философемами эпохи. «Мы потешаемся над химерической претензией (имеется в виду Сен-Симон) свести все физические и химические явления к закону всемирного тяготения. Но мы легко забываем, что эта претензия возникла не сама по себе, что, вероятно, под влиянием революционных естественных законов механической физики возникло натурфилософское течение, которое усматривало в механизме природы доказательство такого же механизма социальной жизни и, сверх того, всего происходящего». Willy Spühler. Der Saint-Simonismus. S. 29 [1849].

[M 2, 7]

Диалектика фланирования: с одной стороны, мужчина, ощущающий направленные на него отовсюду взгляды, – прямо-таки подозреваемый, с другой стороны, – неуловимый, надежно укрывшийся. Вероятно, именно эту диалектику развивает «человек толпы».

[M 2, 8]

«Теория превращения города в деревню: это был <…> основной тезис моей неоконченной работы о Мопассане <…>. Там говорилось о городе как об охотничьем угодье, вообще понятие охотника играло важную роль (примерно как в теории униформы: все охотники выглядят одинаково)». Письмо Визенгрунда от 5 июня 1935 года.

[M 2, 9]

Принцип фланирования у Пруста. «Тогда, явно помимо всех этих литературных забот и ни к чему не привязываясь, какая-нибудь кровля, отблеск солнца на камне и запах дороги вдруг останавливали меня каким-то особенным удовольствием, которое они мне доставляли, а также в силу того, что выглядели они так, будто прятали что-то по ту сторону того, что я видел, что-то такое, чем они меня манили завладеть и что мне, несмотря на все мои усилия, не удавалось открыть». M. Proust. Du côté de chez Swann. P. 256 [1850]. – В этом отрывке очень хорошо видно, как распадается старое романтическое чувство пейзажа и возникает новое его понимание: сельские виды [Landschaft] представляются теперь скорее городскими [Stadtschaft], если согласиться с тем, что город, собственно, и есть земля обетованная фланёра. И здесь это описано – впервые со времен Бодлера (который не изобразил ни одного торгового пассажа, хотя при его жизни их было уже так много).

[M 2a, 1]

Вот как фланёр путешествует по своей комнате: «Когда Иоганн просил порой разрешения выйти на улицу, ему обычно отказывали; вместо этого отец изредка предлагал пройтись с ним по комнате, держа его за руку. На первый взгляд, это было жалким подобием прогулки, и всё же <…> здесь таилось нечто совершенно другое. Предложение принималось, и решение о том, куда они отправятся, оставалось за Иоганном. Тогда они выходили за ворота, отправлялись в ближайший загородный дворец, или шли дальше, на набережную, или прогуливались вверх и вниз по улицам – всё по желанию Иоганна, ведь отец мог всё. Пока они ходили так по комнате, отец рассказывал обо всём, что они видят; они здоровались с прохожими, мимо них с грохотом проезжали кареты, заглушая голос отца; стряпня поварихи манила потом как никогда…» Этот ранний текст Кьеркегора приводится в книге Эдуарда Гейсмара. Eduard Geismar. Sören Kierkegaard. S. 12–13 [1851]. Здесь содержится ключ к известному типу прогулки – «путешествию вокруг моей спальни» [1852].

[M 2a, 2]

«Промышленник идет по асфальту, оценивая его качество; старик старательно его ищет и следует по нему как можно дольше, радостно постукивая по асфальту тростью, он с гордостью запоминает, что видел, как покрывали асфальтом первые тротуары; поэт… не обращает на асфальт никакого внимания, он весь в своих мыслях, перебирает на ходу свои рифмы; биржевой маклер идет по асфальту, высчитывая барыши от последнего взлета цен на муку; человек рассеянный на нем поскользнется». Alexis Martin. Physiologie de l’asphalte (Le Bohème I, 3, 15 avril 1855. Главный редактор – Шарь Прадье) [1853].

[M 2a, 3]

О том, как парижане обживают свои улицы: «Возвращаясь по улице Сент-Оноре, мы столкнулись с живым примером парижского уличного промысла, в котором всё идет в ход. В одном месте ремонтировали мостовую и прокладывали трубы, так что прямо посреди дороги образовался отгороженный участок земли, правда покатый и присыпанный камнями. На этом островке тут же возникла стихийная торговля: пять-шесть торговцев предлагали письменные принадлежности и книги карманного размера, изделия из стали, абажуры, подвязки, вышитые воротнички и прочую мелочь; один старьевщик даже устроил здесь настоящий филиал и разложил на камнях подержанный хлам – старые чашки, тарелки, стаканы и тому подобное, так что быт и сбыт не пострадали, а только выиграли от кратковременного затора. Парижане виртуозно создают из нужды добродетель». Adolf Stahr. Nach fünf Jahren. S. 29 [1854]. Семьдесят лет спустя на углу бульвара Сен-Жермен и бульвара Распай я наблюдал такую же картину. Парижане превращают улицу в интерьер.

[M 3, 1]

«Это так прекрасно, что по самому Парижу можно прогуливаться словно по сельской местности». Karl Gutzkow. Briefe aus Paris. S. 61 [1855]. Тут затрагивается другая сторона этого мотива. Ведь точно так же, как Париж может быть превращен в интерьер, квартиру, чьи покои – это целые кварталы, и они явно не разделены порогами в отличие от обычных комнат, так и город, в свою очередь, может открыться перед фланёром, не препятствуя ни единым порогом, подобно тому как простирается перед созерцателем сельский вид.

[M 3, 2]

Однако только революция окончательно высвобождает пространство города. Пленэрность революций. Революция расколдовывает [1856] город. Коммуна в «Воспитании чувств» [1857]. Образ улицы в период гражданской войны.

[M 3, 3]

Улица как интерьер. О пассаже у Нового моста (между улицей Генего и улицей Сены): «Лавки похожи на платяные шкафы». Nouveaux tableaux de Paris ou Observations sur les mœurs et usages des Parisiens au commencement du XIX siècle. P. 34 [1858].

[M 3, 4]

Двор перед Тюильри: «Необъятная саванна, которая вместо банановых деревьев усеяна газовыми фонарями». Paul-Ernest de Rattier. Paris n’existe pas [1859]. → Газовое освещение →

[M 3, 5]

Пассаж Кольбера: «Канделябр, который его освещает, напоминает кокосовую пальму посреди саванны». → Газовое освещение → Le livre des Cent-et-Un. X. P. 57 (Амадей Кермель. «Пассажи Парижа») [1860].

[M 3, 6]

Освещение в пассаже Кольбер: «Я восхищен правильной линией этих стеклянных шаров, излучающих яркий и в то же время мягкий свет. Разве нельзя сказать, что это ряд небесных светил, выстроившихся в боевом порядке в ожидании приказа отправиться в странствие по космическому пространству?» Ibidem.

Сравнить с этим превращением города в астральный мир «Другой мир» Гранвиля [1861]. → Газовое освещение →

[M 3, 7]

В 1839 году верхом элегантности считалось выгуливать черепаху. Это дает представление о темпе фланирования в пассажах.

[M 3, 8]

Гюставу Клодену приписывают следующие слова: «В тот день, когда говяжье филе стало называться шатобрианом, говорил он, когда баранина с фасолью стала называться навареном, когда официант кричал: „Мсье, часы!“, указывая, что газета была заказана клиентом, сидевшим под настенными часами, – в этот день Париж действительно был низложен!» Jules Claretie. La vie à Paris. P. 100 [1862].

[M 3, 9]

«Тут есть <…> существующий с 1845 года зимний сад – Елисейские Поля – огромная оранжерея с массой помещений для общественных собраний, балов и концертов, которая не оправдывает названия зимнего сада, поскольку открывает свои двери и летом». Когда планировка создает такое сочетание салона и открытого природного пространства, она тем самым потворствует глубинной человеческой склонности к мечтательности, которая, возможно, и выражает подлинную власть медлительности над человеком». Woldemar Seyffarth. Wahrnehmungen in Paris 1853 u. 1854. S. 130 [1863].

[M 3, 10]

Меню из «Трех провансальских братьев» (Trois frères Provençaux): «36 страниц с перечнем блюд, 4 страницы вин из погреба, страницы очень длинные, небольшой фолиант с плотным текстом и множеством мелких примечаний». Фолиант переплетен. 20 закусок и 33 супа. «46 блюд из говядины, в том числе 7 различных бифштексов и 8 филе». «34 блюда из дичи, 47 овощных блюд и 71 вид компота». Julius Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. S. 43–44 [1864]. Фланирование по пространству меню.

[M 3a, 1]

Итак, лучший способ поймать послеполуденное время в сети вечера – это планирование. Фланёр за планами.

[M 3a, 2]

«Дома, проектируемые Корбюзье, не являются ни пространственными, ни пластичными: они продуваются насквозь! Воздух становится конституирующим фактором! К ним неприменим ни принцип пространства, ни принцип пластики, только взаимосвязь и взаимопроникновение! Есть только единое неделимое пространство. Покров, защищающий внутреннее от внешнего, спал». Sigfried Giedion. Bauen in Frankreich. S. 85 [1865].

[M 3a, 3]

Улицы – это жилище коллектива. Коллектив же – вечно суетящееся, вечно переменчивое существо, которое между стенами зданий переживает, проживает, познает и измышляет столько всего, сколько и индивид, укрывшийся в своих четырех стенах. Для этого коллектива поблескивающие эмалью вывески фирм – настенное украшение не хуже, если не лучше, чем картина маслом для буржуа в его гостиной; фасад с надписью Défense d’afficher [1866] – его конторка, газетные киоски – библиотека, почтовые ящики – бронзовые статуэтки, скамейки – мебель для спальни, а терраса кафе – эркер, из которого наблюдает он сверху вниз за своим домохозяйством. Там, где дорожные рабочие вешают на решетку свои тужурки, находятся вестибюль и парадная, ведущая из пролета дворов на открытый воздух, – анфилада, пугающая буржуа, длинный проход в покои города. Торговый пассаж был для них салоном. В пассаже, как ни в каком другом месте, улица раскрывается в облике обжитого, обставленного интерьера для масс.

[M 3a, 4]

Пьянящее взаимопроникновение улицы и жилища, произошедшее в Париже XIX века, особенно в опыте фланирования, исполнено пророческого смысла. Ведь благодаря этому взаимопроникновению новый архитектурный стиль становится трезвой реальностью. Так, Гидион обращает внимание на следующее: «Деталь анонимного инженерного проекта: железнодорожный переезд становится архитектурным элементом» (а именно на вилле). S. Giedion. Bauen in Frankreich. S. 89 [1867].

[M 3a, 5]

Гюго в «Отверженных» представил удивительное описание предместья Сен-Марсо: «Это было не одиночество – встречались прохожие; это была не сельская местность – стояли дома; это был не город – вдоль улиц, как на проселочных дорогах, тянулись канавы, где росла трава; это была не деревня – дома были слишком высокими. Что же это было? Обитаемое место, где никого не было, место пустынное, где всё же кто-то был, место по ночам более дикое, чем лес, более мрачное, чем кладбище». Dubech – D’Espezel. Histoire de Paris. P. 366 [1868].

[M 3a, 6]

«Последний омнибус на лошадиной тяге курсировал по линии Ла-Вилетт – Сен-Сюплис в январе 1913 года; последний трамвай на лошадиной тяге – по линии Пантен – Опера – в апреле того же года». Ibid. P. 463.

[M 3a, 7]

«30 января 1828 года был запущен первый омнибус по бульварам – от Бастилии до Мадлен. Проезд стоил 25–30 сантимов, карета останавливалась, где кому удобно. В салоне было 18–20 мест, маршрут был поделен на два этапа – ворота Сен-Мартен служили разделительной линией. Волна изобретательства была невероятной: в 1829 году Компания обслуживала 15 линий, с ней конкурировали другие предприятия: „Трехколески“, „Шотландцы“, „Беарнцы“, „Белые дамы“». Ibid. P. 358–359.

[M 3a, 8]

«Через час компания разошлась, и впервые улицы Парижа предстали передо мной почти безлюдными. На бульварах я встретил всего несколько человек, а на улице Вивьен, на Биржевой площади, где днем приходится пробираться сквозь толпу, – ни души. Я не слышал ничего, кроме звука собственных шагов и журчания нескольких фонтанов, у которых обычно не спастись от оглушительного дневного гула. Возле Пале-Рояль мне встретился ночной патруль. Солдаты двигались по обе стороны улицы вплотную к зданиям – по одному, цепочкой, на расстоянии пяти-шести шагов друг от друга, – чтобы всем разом не оказаться застигнутыми нападением, но всё-таки держаться вместе. Это напомнило мне, что поначалу, как только я прибыл в Париж, мне советовали таким же образом перемещаться ночью по городу, если я в компании, и непременно брать фиакр, если буду возвращаться один». Eduard Devrient. Briefe aus Paris. S. 248 [1869].

[M 4, 1]

Об омнибусах. «Кучер останавливается, вы поднимаетесь по ступенькам удобной лесенки и ищете место в салоне, в котором справа и слева продольно расположены скамейки, рассчитанные на 14–16 человек. Не успеешь поставить ногу в салон, как он уже катится дальше, кондуктор дергает за шнур и звонким ударом по прозрачному циферблату показывает – стрелка перемещается, – что человек вошел; в этом и заключается контроль. Теперь человек не спеша достает кошелек и расплачивается. Если сидишь далеко от кондуктора, деньги пассажиров кочуют из рук в руки, элегантная дама берет их у рабочего в синей блузе и передает дальше; всё это происходит легко, обыденно и непринужденно. Чтобы пассажир мог сойти, кондуктор снова дергает за шнур и транспорт останавливается. Когда омнибус едет в гору, что в Париже случается нередко, и ход замедляется, господа садятся и выходят, не дожидаясь остановки». Ibid. S. 61–62.

[M 4, 2]

«После выставки 1867 года появились первые велосипеды, через несколько лет мода на них стала повсеместной, хотя и непродолжительной. Скажем для начала, что при Директории редкие франты колесили на деревянных велосипедах – тяжелых и неудобных; 19 мая 1804 года в Водевильном театре давали пьесу под названием „Велосипеды“, и в ней звучали такие куплеты:

Но велосипеды начинают циркулировать с начала 1868 года, и вскоре они колесят по публичным променадам; Vélocemen заменяет гребца. Появились специальные залы для тренировок, кружки велосипедистов, для развития навыков среди любителей были организованы соревнования… Сегодня с велосипедом покончено, о нем забыли». H. Gourdon de Genouillac. Paris à travers les siècles. P. 288 [1870].

[M 4, 3]

Своеобразная нерешительность фланёра. Подобно тому как ожидание является подлинным состоянием невозмутимого созерцателя, так и сомнение, кажется, отображает состояние прогуливающегося. В элегии Шиллера есть выражение: «Робкое крыло бабочки» [1871]. Это указывает на связь между окрыленностью и чувством сомнения, которое так характерно для гашишного опьянения.

[M 4a, 1]

Э. Т. А. Гофман как тип фланёра; «Угловое окно» – это его завещание [1872]. Отсюда и огромный успех Гофмана во Франции, где к фланёру относились по-особому. В биографических примечаниях к пятитомному изданию его поздних сочинений (Бродхаг?) читаем: «Гофман никогда особенно не любил природу. Человек, общение, наблюдения за людьми, просто разглядывание людей были для него важнее всего на свете. Если летом он отправлялся на прогулку, что происходило в хорошую погоду каждый вечер, <…> не было винного погребка или кондитерской, в которые он не заглянул бы, чтобы убедиться, нет ли там посетителей и каких» [1873].

[M 4a, 2]

Менильмонтан. «В этом необъятном квартале, где скудные заработки обрекают детей и женщин на вечные лишения, Китайская улица, а также те, что на нее выходят и пересекают, к примеру улица Партан и поразительная улица Орфила, столь фантастичная, с ее извивами и неожиданными поворотами, с ее деревянными неровно обрезанными заборами, заброшенными беседками, пустынными садами, заросшими сорняками и диким кустарником, несут на себе отпечаток умиротворения и какого-то исключительного покоя… Под высоким небом тянется эта проселочная дорожка, где большинство прохожих выглядят так, будто уже поели и выпили». J.-K. Huysmans. Croquis Parisiens. P. 95 («Китайская улица») [1874].

[M 4a, 3]

Диккенс «в своих письмах <…> непрестанно жалуется, путешествуя, даже в горах Швейцарии, <…> на отсутствие уличного шума, который был просто необходим ему для литературного творчества. „Не могу даже передать, как недостает мне городских улиц“, – писал он в 1846 году из Лозанны, где он создал один из своих величайших романов („Домби и сын“). „Как будто они давали моему мозгу что-то такое, без чего он, как только надо приняться за работу, не может обойтись. Неделю-две мне чудесно пишется в уединенном месте; одного дня в Лондоне мне потом достаточно, чтобы снова настроиться и взяться за дело. Но усилия и ежедневный труд без этого волшебного фонаря непомерны. <…> Мои персонажи словно желают застыть на месте, если вокруг не снует толпа. В Генуе <…> у меня хотя бы была в распоряжении улица в две мили, которые я вышагивал ночами в освещении фонарей, и каждый вечер – возможность посещать большой театр“». Franz Mehring. Charles Dickens. P. 621–622 [1875].

[M 4a, 4]

Картины нужды; вероятно, под мостами через Сену: «Спит бродяжка, склонив голову на грудь, между ног – пустая мошна. На корсаже полно блестящих на солнце булавок, рядом – набор кухонных и туалетных принадлежностей – две щетки, раскрытый нож, закрытый котелок, они так аккуратно расставлены, что это подобие порядка создает какую-то интимность, тень интерьера, что витает над ней». Marcel Jouhandeau. Images de Paris. P. 62 [1876].

[M 5, 1]

«Песня „Прекрасный мой корабль“ произвела фурор… Она стала сигналом к появлению целой серии матросских песен, которые, казалось, преображали всех парижан в моряков и будили в их воображении мысли о гондолах… В богатой Венеции, где роскошь сверкает, / Где портики златые в водах сияют, / Где стоят палаццо высокие, в мраморе коих / Застыли шедевры искусства и богов сокровища! / Я один на своей гондоле, живой, будто птица, / Что летит, качаясь, едва воды касаясь!» H. Gourdon de Genouillaс. Les refrains de la rue de 1830 à 1870. P. 21–22 [1877].

[M 5, 2]

«– Что за мерзкая стряпня варится и так воняет в этом огромном котле? – спрашивает заезжий провинциал у старой привратницы. – А это, дорогой ты мой, варят булыжники, чтобы покрыть ими наш бедный бульвар, которому и без того хорошо!.. Уж я вам доложу, как приятно было здесь гулять, когда мы ступали прямо по земле, как в саду». La grande ville. Nouveau tableau de Paris. P. 334 («Асфальт») [1878].

[M 5, 3]

О первых омнибусах: «Появилась уже конкуренция – „Белые дамы“… Эти кареты выкрашены в белый цвет, и кучера, одетые… в белое, выводят на ножной гармонике мелодию из „Белой дамы“ [1879]. Мимо Белой дамы не пройти». Nadar. Quand j’étais photographe. P. 301–302 (приблизительно 1830 год) [1880].

[M 5, 4]

Мюссе однажды назвал ту часть бульвара, которая находится за Театром варьете и которую не особенно жалуют фланёры, Большой Индией.

[M 5, 5]

Фланёр – исследователь рынка. Его знание близко к тайной науке экономической конъюнктуры. Он разведчик, засланный капиталистами в царство потребления.

[M 5, 6]

Фланёр и масса: здесь мог бы быть весьма показательным «Парижский сон» (Rêve parisien) Бодлера [1881].

[M 5, 7]

Праздность фланёра является демонстрацией против разделения труда.

[M 5, 8]

Асфальт впервые стали применять при строительстве тротуаров.

[M 5, 9]

«Такой город, как Лондон, по которому бродишь часами, не видя ему конца и не встречая ни малейшего признака того, что где-нибудь поблизости начинается открытое поле, – такой город представляет из себя нечто совсем особенное. Эта колоссальная централизация, это скопление двух с половиной миллионов людей в одном месте умножили силы этих двух с половиной миллионов людей в сотню раз; они превратили Лондон в торговую столицу мира, создали гигантские доки и собрали те тысячи кораблей, которые всегда покрывают Темзу. <…> Но каких жертв всё это стоило, – это обнаруживаешь только впоследствии. Только потолкавшись несколько дней по главным улицам, <…> начинаешь замечать, что лондонцам пришлось пожертвовать лучшими чертами своей человеческой природы, чтобы создать все те чудеса цивилизации <…>. Уже в самой уличной толкотне есть что-то отвратительное, противное природе человека. Разве эти сотни тысяч, представители всех классов и всех сословий, толпящиеся на улицах, разве не все они – люди с одинаковыми свойствами и способностями и одинаковым стремлением к счастью? И разве для достижения этого счастья у них не одинаковые средства и пути? И тем не менее они пробегают один мимо другого, как будто между ними нет ничего общего, как будто им и дела нет друг до друга, и только в одном установилось безмолвное соглашение, что идущий по тротуару должен держаться правой стороны, чтобы встречные толпы не задерживались; и при этом никому и в голову не приходит удостоить остальных хотя бы взглядом. Это жестокое равнодушие, эта бесчувственная обособленность каждого человека, преследующего исключительно свои частные интересы, тем более отвратительны и оскорбительны, что все эти люди скопляются на небольшом пространстве. И хотя мы и знаем, что эта обособленность каждого, этот ограниченный эгоизм есть основной и всеобщий принцип нашего современного общества, всё же нигде эти черты не выступают так обнаженно и нагло, так самоуверенно, как именно здесь,

в сутолоке большого города». Friedrich Engels. Die Lage der arbeitenden Klasse in England. S. 36–37 («Большие города») [1882].

[M 5a, 1]

«Я называю богемой этот класс индивидов, существование которых представляет собой проблему, удел – миф, состояние – загадку; они не имеют никакого постоянного жилья, никакого известного приюта, они нигде не обретаются, но везде встречаются, не занимают никакого положения, зато имеют пять десятков профессий; многие из них просыпаются утром, не зная, где будут ужинать вечером; сегодня они богаты, завтра голодны; они готовы жить честно, если это возможно, готовы жить иначе, если это невозможно». Adolphe D’Ennery et Grange. Les bohémiens de Paris. P. 8–9 [1883].

[M 6, 1]

«Когда в Баварии должны были строить первую железнодорожную ветку, медицинский факультет Эрлангенского университета подготовил заключение, согласно которому быстрое движение вызывает <…> заболевания головного мозга, даже вид мчащегося поезда может их спровоцировать, поэтому необходимо как минимум возвести по обе стороны железнодорожного полотна деревянную стену высотой пять футов». Egon Friedell. Kulturgeschichte der Neuzeit. S. 91 [1884].

[M 6, 2]

«Примерно с 1845 года <…> в Европе повсюду появились железные дороги и пароходы, люди прославляли новые транспортные средства <…>. Путевые картины, письма путешественников, путевые повести были излюбленным жанром и авторов, и читателей». Ibid. S. 92.

[M 6, 3]

Следующее наблюдение демонстрирует типичные проблемы той эпохи: «Когда мы плывем на пароходе по реке или озеру, тело остается без активных движений… Кожа не подвергается никакому воздействию, поры остаются открытыми и способны поглощать все испарения и выделения, среди которых мы находимся. Кровь… концентрируется в области груди и живота и с трудом доходит до конечностей». J.-F. Dancel. De l’influence des voyages sur l’homme et sur ses maladies. Ouvrage spécialement destiné aux gens du monde. P. 92 («О прогулках на пароходе по рекам и озерам») [1885].

[M 6, 4]

Разительное отличие фланёра от городского зеваки (badaud): «Не будем, однако, путать фланёра и зеваку: тут есть один нюанс… Простой фланёр… всегда всецело владеет своей индивидуальностью. Индивидуальность зеваки, напротив, исчезает, она поглощается внешним миром… который захватывает его вплоть до опьянения и экстаза. Зевака, отдаваясь зрелищу, становится безличным существом; это уже не человек: он публичен, он – толпа. Будучи натурой особой, истинный зевака достоин восхищения всех прямых и чистосердечных людей. Victor Fournel. Ce qu’on voit dans les rues de Paris. P. 263 («Одиссея фланёра на улицах Парижа») [1886].

[M 6, 5]

Фантасмагория фланёра: его способность читать по лицам, определяя профессию, происхождение, характер.

[M 6, 6]

Еще в 1851 году существовало регулярное сообщение дилижансов между Парижем и Венецией.

[M 6, 7]

Феномен кольпортажного пространства [1887]: «Смысл тайны, – писал Одилон Редон, который научился этому у Винчи, – в том, чтобы всё время находиться среди двух смыслов, среди двух, среди трех видов, среди догадок о видах (образы в образах), среди форм, которые вот-вот возникнут или явятся в соответствии с умственным состоянием того, кто смотрит. Всякая вещь более чем суггестивна, поскольку она является». Цит. по: Raymond Escholier. Artiste. P. 7 [1888].

[M 6а, 1]

Ночной фланёр. «Завтра, возможно, <…> лунатизм приживется. Но, по крайней мере, он неплохо просуществовал в течение тридцати или сорока лет, в течение которых он продолжался… Время от времени человек может отдохнуть, позволительны остановки и передышки, но он не имеет права спать». Alfred Delvau. Les heures parisiennes. P. 200, 206 («Два часа ночи») [1889]. – О том, что ночная жизнь бурно расцвела, свидетельствует хотя бы то, что, как сообщает Дельво (Р. 163), магазины закрывались в 10 часов вечера.

[M 6а, 2]

В водевиле Барре, Раде и Дефонтена «Мсье Дюрелье, или Маленький обзор красот Парижа» (Водевильный театр, 9 июня 1810 года) Париж 1810 года – это Париж по макету Дюрельефа, перекочевавший в городской пейзаж. Хор поет: «Как это приятно – весь Париж иметь в своем салоне» (p. 20). Содержание пьесы – пари между архитектором Дюрельефом и художником Фердинандом: если первый забудет отразить какую-то из «красот» Парижа в своем «рельефе» столицы, Фердинанд немедленно получит в жены его дочь Викторину, в противном же случае сможет претендовать на ее руку только через два года. Оказывается, художник забыл императрицу Марию Луизу, «самую блистательную красу Парижа».

[M 6a, 3]

Город является воплощением древней мечты человечества о лабиринте. Фланёр, сам того не ведая, исследует этот лабиринт. Именно не ведая. Нет ничего нелепее, чем распространенное убеждение, рационализирующее поведение фланёра и составившее незыблемую основу необозримой литературы, в которой прослеживают образ фланёра по его поведению или облику: он якобы изучал физиогномические особенности людей, чтобы по их походке, телосложению, мимике читать их национальность и социальное положение, характеры и судьбы. Каким же настойчивым должно быть желание утаить его мотивы, чтобы пустить в ход такие надуманные тезисы.

[M 6a, 4]

Фланёр переодевается в путешественника в книге Максима Дюкана «Путешественник»:

Maxime Du Camp. Les chants modernes. P. 104 [1890].

[M 7, 1]

Литография. «Кучера Фиакров сцепились с кучерами Омнибусов». Кабинет эстампов.

[M 7, 2]

Уже в 1853 году появляется официальная статистика курсирования экипажей между основными пунктами Парижа. «В 1835 году в Париже работала тридцать одна линия омнибусов, и примечательно, что эти линии обозначались почти теми же буквами, что и маршруты современных автобусов. Например, линия Мадлен – Бастилия обозначалась буквой Е». Paul D’ Ariste. La vie et le monde du boulevard (1830–1870). P. 196 [1891].

[M 7, 3]

На пересадочных станциях пассажиров омнибусов окликали по порядковым номерам – они должны были отозваться, чтобы сохранить за собой место (1855).

[M 7, 4]

«Час абсента… восходит к расцвету… бульварной прессы. Прежде, когда были громадные газетные листы с серьезным содержанием, не было никакого часа абсента. Словом, час абсента является логическим следствием парижских сплетен и газетной хроники». Gabriel Guillemot. Le bohême (Physionomies Parisiennes). P. 72 [1892].

[M 7, 5]

Книга Луи Лурина «Тринадцатый округ Парижа» является одним из самых замечательных свидетельств уникального облика этого района. У книги есть характерные стилистические особенности. В ней район персонифицируется. Здесь нередки формулы вроде: «Тринадцатый округ отдается любви человека только в том случае, когда последний находит в нем любимые пороки». Lurine L. Le treizième arrondissement de Paris. P. 216 [1893].

[M 7, 6]

Фраза Дидро «Как это красиво – улица!» – излюбленное выражение у хроникеров фланирования.

[M 7, 7]

К мифу о фланёре: «С помощью слова, которое я слышу на ходу, я воссоздаю целый разговор, целую жизнь; звучания голоса мне достаточно, чтобы наклеить ярлык смертного греха на человека, с которым я столкнулся

на улице, едва заметив его профиль». Victor Fournel. Ce qu’on voit dans les rues de Paris. P. 270 [1894].

[M 7, 8]

Еще в 1857 году в шесть часов утра с улицы Паве-Сент-Андре отправлялась карета в Венецию. Путь занимал шесть недель. Ср.: ibid. P. 273.

[M 7, 9]

В омнибусах имелось табло, показывающее количество пассажиров. Для чего? Чтобы оповещать кондуктора, выдающего билеты.

[M 7, 10]

«Примечательно… что омнибус как будто оглушает и вызывает оцепенение у всех, кто к нему приближается. Людей, которые живут за счет пассажиров, обычно узнают по грубой шумливости, <…> следов которой почти не увидишь у обслуги омнибусов. Как если бы эта тяжелая машина производила какое-то благодушное и снотворное влияние, аналогичное тому, в силу которого в начале зимы впадают в спячку сурки и черепахи». Victor Fournel. Ce qu’on voit dans les rues de Paris. P. 283 [1895] («Кучера фиакров, наемные кучера и кучера омнибусов»).

[M 7а, 1]

«В момент публикации „Парижских тайн“ в некоторых кварталах столицы никто не сомневался в том, что Крючок, Карга и принц Родольф действительно существовали». Charles Louandre. Les idées subversives de notre temps. P. 44 [1896].

[M 7а, 2]

Инициатива запустить омнибусы исходила от Паскаля и была реализована при Людовике XIV, разумеется с той существенной оговоркой, «что солдаты, пажи, лакеи и другая обслуга, а также чернорабочие и подручные работники не будут иметь доступа в упомянутые экипажи». В 1882 году появляются омнибусы, о чем сообщается в объявлении: «Эти экипажи… предупреждают о своем приближении звуками новоизобретенных рожков». Eugene D’Auriac. Histoire anecdotique de l’industrie française. P. 250, 281 [1897].

[M 7а, 3]

Среди городских призраков числился и некий Ламбер – вымышленный персонаж, возможно, фланёр. Во всяком случае, местом его явления прохожим был выбран бульвар. Существует знаменитый куплет с припевом «Эх, Ламбер!». Дельво посвятил ему отдельную главу в книге «Сегодняшние львы» (p. 228) [1898].

[M 7a, 4]

Сельский персонаж на улицах города описывается в «Сегодняшних львах» в главе «Бедняк на коне». «Этот всадник был жалким бедняком, средства которого не позволяли ему передвигаться пешком. Он просил милостыню так, будто спрашивал, как ему проехать. В моих мыслях и глазах надолго остался этот нищеброд со своей лошаденкой, напоминавшей своей спутанной и всклоченной гривой деревенского осла… Он умер – рантье».

[M 7а, 5]

Намереваясь подчеркнуть новое чувство природы у парижан, перевесившее гастрономические соблазны, Ратье пишет: «Выступая из лиственной ложи, фазан отсвечивает своим рубиново-золотым оперением и хвостом… приветствуя их, словно лесной набоб». Paul-Ernest de Rattier. Paris n’existe pas. P. 71 [1899]. → Гранвиль →

[M 7а, 6]

«Зевака явился на свет отнюдь не из лже-Парижа… Из фланёра, каким он был на тротуарах и перед прилавками, человека никчемного, незначительного, неутолимого в своих дешевых ярмарочных эмоциях; чуждого всему, что не из камня, фиакрам, газовым фонарям… он преобразился в работника, винодела, промышленника, производителя шерсти, сахара, железа! Он больше не поражался обыкновениям природы. Жизнь растения уже не казалась ему чем-то таким, что выходило за рамки процессов производства, используемых в предместье Сен-Дени». Ibid. P. 74–75.

[M 8, 1]

В своем памфлете «Проклятый век» (1843), направленном против разложения современного общества, Алексис Дюмениль использует художественный прием Ювенала: толпа на бульваре на миг как бы замирает, и в этот миг фиксируются мысли и цели каждого из прохожих (p. 103–104) [1900].

[M 8, 2]

«Противоположность между городом и деревней <…> выражает в наиболее резкой форме подчинение индивида разделению труда и определенной, навязанной ему деятельности, – подчинение, которое одного превращает в ограниченное городское животное, а другого – в ограниченное деревенское животное». Karl Marx und Friedrich Engels. Die deutsche Ideologie. S. 271–272 [1901].

[M 8, 3]

У Триумфальной арки: «Кабриолеты, омнибусы, ласточки, деревянные велосипедные повозки, ситадины, Белые дамы и, как бы там они ни назывались, все виды общественного транспорта беспрестанно катят вверх и вниз по этим улицам; кроме того, бесчисленные виски [1902], берлины [1903], кареты, наездники и наездницы» [1904]. L. Rellstab. Paris im Frühjahr 1843. S. 212. Автор сообщает также об омнибусе, пункт назначения которого был написан на флаге.

[M 8, 4]

Примерно в 1857 году женщинам было запрещено ездить в империале омнибуса [1905] (ср.: H. de Pène. Paris intime. P. 224) [1906].

[M 8, 5]

«Гениальный Вотрен, скрывавшийся под маской аббата Карлоса Эррера, предвидел увлечение парижан общественным транспортом, когда вложил все свои средства в эти предприятия с тем, чтобы обеспечить приданое Люсьену де Рюбампре». Une promenade à travers Paris au temps des romantiques: Exposition de la Bibliothèque et des Travaux historiques de la Ville de Paris [1908; ср.: Поэт, Борепэр, Клузо, Анрио [1907]]. P. 28 [1908].

[M 8, 6]

«Именно множественность того, что может показывать лицо, делает его часто загадочным; как правило, то, что мы видим по человеку, интерпретируется с помощью того, что мы от него слышим, в то время как обратное бывает много реже. Поэтому тот, кто видит, не слыша, гораздо более смущен, обескуражен и обеспокоен, чем тот, кто слышит, не видя. Здесь, вероятно, заключен момент, важный для социологии большого города. Жизнь в нем, по сравнению с малым городом, обнаруживает гигантский перевес оптического восприятия Других над акустическим, и не только потому, что на улицах в малом городе человек сравнительно часто встречает знакомых, с которыми он обменивается парой слов и вид которых воспроизводит для него всю личность, а не только ее видимую часть; дело прежде всего в общественном транспорте. До распространения омнибусов, поездов и трамваев в ХIХ веке люди вообще не попадали в ситуации, когда они могли или должны были смотреть друг на друга в течение многих минут или часов, не разговаривая при этом друг с другом». G. Simmel. Mélanges de philosophie relativiste. Contribution à la culture philosophique. P. 26–27 («Экскурс о социологии чувств») [1909]. Положение дел, которое Зиммель связывает с тревожным и лабильным состоянием, играет роль также в физиогномике массы. Следует изучить различие между этой физиогномикой и той, что была присуща XVIII веку.

[M 8a, 1]

«Париж [создает небывалый тип человека, который, однако, существовал и с которым нам приходилось сталкиваться. Сделав месиво из Диогена, Иова и Паяца] [1910], нарядив призрак в старые номера Constitutionnel, он производит на свет божий Шодрюка Дюкло». Victor Hugo. Œuvres complètes. Roman. P. 32 («Отверженные», Книга третья) [1911].

[M 8а, 2]

О Викторе Гюго: «Утро для него было временем работы неподвижной, послеполуденное время – работы блуждающей. Он обожал империалы омнибусов – эти балконы на колесах, как он их называл, откуда он мог в свое удовольствие изучать различные стороны гигантского города. Он утверждал, что оглушительный шум улиц Парижа производил на него такой же эффект, что и море». Edouard Drumont. Figures de bronze ou statues de neige. P. 25 («Виктор Гюго») [1912].

[M 8а, 3]

Особая жизнь парижских районов: еще в середине [XIX] века об острове Сен-Луи [1913] говорили, что, если местная девушка имеет дурную репутацию, ей придется искать мужа за пределами острова.

[M 8a, 4]

«О, ночь! О, освежающая тьма!.. в каменном лабиринте столицы мерцанье звезд, вспышки фонарей – вы представляете собой салют в честь богини Свободы!» Charles Baudelaire. Le spleen de Paris. P. 203 (XXII «Вечерние сумерки») [1914].

[M 8а, 5]

Названия омнибусов примерно в 1840 году в работе Гаэтана Ньеповье: Gaetan Niepovie. Etudes physiologiques sur les grandes métropoles de l’Europe occidentale. P. 113 [1915]: Парижанки, Ласточки, Горожанки, Усердницы, Аглаи, Дельты.

[M 8a, 6]

Париж как пейзаж, раскинувшийся перед взором художника: «Взгляните вверх, переходя улицу Нотр-Дам-де-Лорет, и внимательно посмотрите на одну из этих террас, что увенчивают дома на итальянский манер. Просто невозможно, чтобы вы не заметили, как на высоте восьмого этажа над уровнем тротуара вырисовывается нечто, напоминающее чучела, что расставляют в полях, чтобы они отпугивали птиц… Вы сразу увидите домашний халат, в котором сливаются без всякой гармонии все цвета радуги, длинные панталоны невиданного фасона и неописуемые тапки. Под этим бурлескным барахлом скрывается молодой художник». Paris chez soi. P. 191–192 (Альберик Секон. «Улица Нотр-Дам-де-Лорет») [1916].

[M 9, 1]

Жеффруа, впечатленный произведениями Мериона: «Как раз изображенные вещи предоставляют тому, кто на них смотрит, возможность грезить о них». Gustave Geffroy. Charles Meryon. P. 4 [1917].

[M 9, 2]

«Омнибус, этот Левиафан каретного дела, и эти столь многочисленные экипажи, сталкивающиеся друг с другом с молниеносной быстротой». Теофиль Готье, в: Edouard Fournier. Paris demoli. P. IV [1918]. (Это предисловие появилось – вероятно, как критика первого издания – в Moniteur universel 21 января 1854 года. Возможно, оно полностью или частично совпадает с очерком Готье «Мозаика руин» (Gautier. Mosaique de ruines, in: Paris et les Parisiens au XIX siècle. P. 38–42)) [1919].

[M 9, 3]

«Таким образом, в городе соседствуют элементы самых разнородных эпох. Выходя из дома XVIII века и заходя в дом XVI века, вы спускаетесь таким образом по склону времени; тут же, поблизости, разместился готический собор, и вы попадаете на глубину, еще несколько шагов – и вы на улице времен грюндерства <…>, то бишь поднимаетесь в гору, гору времени. Когда попадаешь в город, чувствуешь себя словно в паутине из снов, где даже сегодняшнее событие связано с уже минувшим. Один дом примыкает к другому, независимо от того, к какому периоду оба относятся, и так возникает улица. И потом, когда эта улица, будь она времен Гёте или кайзера Вильгельма, соединяется с другой, рождается квартал <…>. Апогеем города являются его площади, к которым стекаются не только многочисленные радиально расположенные улицы, но и потоки истории. И едва они влились, как их уже охватывают края площадей – берега, так что даже внешняя форма площади оповещает о свершающейся на ней Истории <…>. В городах разворачивается то, что не выражено или почти не выражено в масштабных политических событиях, они тончайший инструмент, чуткий, вопреки своей каменной тяжеловесности, словно эолова арфа для живых колебаний исторического воздуха». Ferdinand Lion. Geschichte biologisch gesehen. S. 125–126, 128 [1920] («Заметка о городах»).

[M 9, 4]

Дельво хотел бы распознавать вo фланирующих социальные слои парижского общества с такой же легкостью, с какой геолог распознает слои почвы.

[M 9a, 1]

Литератор – «Самые пронзительные стороны реальности являются для него не зрелищем: предметом изучения». Alfred Delvau. Les dessous de Paris. P. 121 [1921].

[M 9a, 2]

«Человек, который прогуливается, не должен беспокоиться о рисках, которым он подвергается, или о правилах поведения в городе. Если ему приходит в голову забавная идея, если его взору открывается занятный магазин, вполне естественно, что, не желая сталкиваться с такими опасностями, о которых наши прародители даже не подозревали, он будет внимательно переходить проезжую часть. Однако сегодня он может сделать это не иначе, как приняв тысячу различных предосторожностей, посмотрев по сторонам, спросив совета в префектуре полиции, ведь он не желает смешаться с ошеломленным и толкучим стадом, путь которого определен заранее частичками блестящего металла. Если он попытается собраться с фантастическими мыслями, которые приходят ему в голову и которые должны возбуждаться уличными картинами, то его оглушают клаксоны, ошеломляют громкоговорители <…>, деморализуют обрывки публичных выступлений, политических новостей и джаза, которые исподволь лезут из окон. Когда-то его собратья, зеваки, которые не торопясь прогуливались по тротуарам и останавливались, где вздумается, придавали людскому потоку мягкость и спокойствие, каковых теперь нет и в помине. Теперь это не поток, это – вихрь, где вас несут, пихают, отбрасывают назад, кидают налево и направо». Edmond Jaloux. Le dernier flâneur [1922].

[M 9a, 3]

«Выйти на улицу, когда ничто вас к этому не обязывает, следовать своему вдохновению, словно уже то, повернешь ты направо или налево, само по себе представляло поэтическое в сущности деяние». Ibidem.

[M 9a, 4]

«Диккенс… не мог жить в Лозанне, потому что для сочинения романов ему были необходимы громадные лабиринты лондонских улиц, по которым он постоянно бродил… Томас де Квинси, <…> утверждал Бодлер, был своего рода перипатетиком, философом улицы, без конца медитировавшим в водоворотах громадного города». Ibidem.

[M 9a, 5]

«Наваждение Тейлора, его сотрудников и его последователей: война фланированию». Georges Friedmann. La crise du progrès. P. 76 [1923].

[M 10, 1]

Восприятие города у Бальзака: «Природа представляется ему магической, как арканум самой материи. Она предстает перед ним символическим противоборством человеческих сил и стремлений: в грохоте морских волн он ощущает экзальтацию человеческих сил, в великолепии цветочных ароматов и красок – таинственный шифр любовного томления. Природа всегда означает для него нечто иное, не равное себе, она намекает о духе. Обратное движение: возвращение человека в природу, искупленная гармония со звездами, облаками, ветрами – всё это ему незнакомо. Слишком переполняло его напряжение человеческого бытия». Ernst Robert Curtius. Balzac. S. 468–469 [1924].

[M 10, 2]

«Бальзак прожил жизнь <…> подгоняемую спешкой и преждевременным крахом, такую, какую навязала жителям больших городов борьба за выживание в современном обществе <…>. Жизнь Бальзака – первый пример того, как гений разделил эту жизнь и прожил ее как свою собственную». Ibid. S. 464–465. К вопросу о скорости можно привести следующее наблюдение Курциуса: «Поэзия и искусство <…> вырастают из „быстрого видения вещей“. <…>. В „Серафите“ скорость приводится в качестве характерного свойства художественной интуиции: „…это внутреннее видение вещей, быстрое восприятие которых одной за другой вызывает в душе, как на холсте художника, самые контрастные пейзажи планеты“». Ibid. S. 445 [1925].

[M 10, 3]

«Если господь бог начертал для прозорливого взгляда некоторых людей судьбу каждого человека на его физиономии, <…> то почему же не предположить, что рука – это средоточие облика, раз в руке начало и конец всей деятельности человека, раз рука орудие, без которого он не может проявить себя? Отсюда и хиромантия. <…> Для того, кто получил дар прозорливости, предсказать человеку по руке события его дальнейшей жизни – такое же обычное дело, как сказать солдату, что он будет сражаться, адвокату – что он выступит в суде, башмачнику – что он сошьет сапоги или ботинки, землепашцу – что он унавозит и вспашет поле. Вот разительный пример: талант так ярко проступает во всем облике человека, что даже невежда признает среди парижской толпы великого художника. <…> Большинство людей, наблюдавших социальную природу Парижа, уже издали могут определить профессию идущего им навстречу человека». Honore de Balzac. Le cousin Pons. P. 130 [1926].

[M 10, 4]

«То, что люди называют любовью, намного мельче, намного ограниченнее, намного слабее в сравнении с этой невыразимой оргией, этой священной проституцией души, что отдается целиком и полностью – поэзия и милосердие – непредвиденному, которое вдруг открывается идущему мимо незнакомцу». Charles Baudelaire. Le Spleen de Paris. P. 29 (XII. «Толпы») [1927].

[M 10а, 1]

«Кто из нас не грезил иными амбициозными днями о чуде прозы поэтической, музыкальной, лишенной ритма и рифмы, достаточно гибкой и достаточно обрывистой для того, чтобы приспособиться к лирическим движениям души, к завихрениям грезы, к скачкам сознания? Именно из посещения громадных городов, из перекрестья их бессчетных отношений, рождается сей навязчивый идеал». Ibid. P. V (Письмо Арсену Уссе) [1928].

[M 10а, 2]

«Нет предмета более глубокого, более таинственного, более темного, более ослепительного, нежели освещенное свечой окно». Ibid. P. 126 (XXXV «Окна»).

[M 10а, 3]

«Художник ищет вечную истину и игнорирует вечность, которая пребывает. Он любуется колонной вавилонского храма и не хочет посмотреть на фабричную трубу. Какая разница в линиях? Когда эра движущей силы на угольном топливе будет завершена, мы будем любоваться остатками последних печных труб так же, как сегодня любуемся обломками колонн древних храмов. <…> Пар, который так проклинают писатели, позволяет им перемещать свое восхищение. <…> Вместо того чтобы дожидаться, пока в поисках предметов восхищения художник доберется до Бенгальского залива, он мог бы каждодневно проявить любознательность в отношении того, что его касается. Носильщик на Восточном вокзале столь же живописен, что и грузчик Колумба. <…> Выходить из дома так, будто прибыл издалека; открывать мир, в котором живешь; начинать день так, будто прибыл из Сингапура, если вы никогда не разглядывали ни коврик у своей двери, ни лиц людей со своей лестничной площадки <…>; вот что обнаруживает наличную, неведомую человечность». Pierre Hamp. La littérature, image de la société (Encyclopédie française. XVI. Arts et littératures dans la société contemporaine. P. 64) [1929].

[M 10а, 4]

Характеризуя отношение Диккенса к городской улице, Честертон ссылается на выражение из английского арго. «У него ключи от улицы» – так говорят о человеке, стоящем перед запертой дверью. «Но Диккенс воистину владел ключом от улицы: фонари были ему звездами, прохожий – героем. Он всегда мог открыть самую заповедную дверь – ту, что ведет в тайный ход, чьи стены – дома, а потолок – звездное небо». G. K. Chesterton. Dickens. P. 30 [1930].

[M 11, 1]

Диккенс в детстве: «Завсегдатаем улицы он стал незаметно, в те мрачные дни детства, когда работал на фабрике. Когда бы он ни кончил работу, ему оставалось одно – бродить, и он обошел пол-Лондона. Он был мечтателем и думал главным образом о своем нерадостном будущем. И всё-таки он увидел и запомнил много улиц и площадей. В сущности, именно так лучше всего узнаешь город. Он не „шел наблюдать“, как скучные педанты; он не глазел на Чэринг-кросс, чтоб развеять тоску, и не упражнялся в счете по фонарям Холборна. Бессознательно, незаметно эти места становились сценой, на которой терзалась его несчастная маленькая душа. Он шел во тьме под фонарями, его распинали на перекрестке». Ibid. P. 30 [1931].

[M 11, 2]

К психологии фланёра: «В нашей памяти остается не то, на что мы просто смотрели. Чтобы запомнить место, надо прожить в нем хоть час; чтобы прожить в нем хоть час, надо о нем не думать. Закроем глаза и тогда поймем, что вечно живет не то, на что мы смотрели по указке путеводителя. Мы увидим то, на что вообще не смотрели, улицы, где мы бродили, думая о другом, – о грехе, о любви, о детской беде. Мы увидим сцену сейчас потому, что не видели тогда. Так и Диккенс: он не запечатлевал в душе образ тех мест, а наложил на них печать своего духа. И позже – до самой смерти, всегда – эти улицы были для него романтичны, они окрасились мрачным пурпуром трагической юности и пропитались багрянцем невозвратимых закатов». Ibid. P. 31 [1932].

[M 11, 3]

Диккенс: «В мае 1846 года он очутился в Швейцарии и попытался писать в Лозанне „Домби и сын“. Я говорю „пытался“, потому что письма той поры кипят сердитым нетерпением. Работа не шла. Он решил, что ему просто не хватает Лондона, „нет улиц и толпы прохожих… Мои герои как-то застывают, когда вокруг нет толпы“». Ibid. Р. 121 [1933].

[M 11а, 1]

«В <…> „Путешествии отца и сына Дюнанан“ двум провинциалам внушают, что Париж – это Венеция, куда они, собственно, и собирались ехать. Париж как место упоения, где начинается смятение чувств». S. Kracauer. Jacques Offenbach und das Paris seiner Zeit. S. 283 [1934].

[M 11a, 2]

По замечанию Мюссе, Большая Индия начинается за границами Бульвара. (Не лучше ли сказать: Дальний Восток?) Ibid. P. 105.

[M 11a, 3]

Кракауэр считает, что «на Бульваре относились к природе с подчеркнутой враждебностью <…>. Природа была вулканической, как народ». Ibid. S. 107.

[M 11a, 4]

О криминальном романе: «Следует считать установленным, что эта метаморфоза Города связана с переносом в городские декорации прерий и лесов Фенимора Купера, где любая сломанная ветка есть тревожный или обнадеживающий знак, где за каждым деревом скрывается ружье врага или же лук незримого и бесшумного мстителя. Все писатели, и первым из них Бальзак, четко отмечали это заимствование и добросовестно воздавали должное Куперу. В числе самых распространенных произведений были, например, „Могикане Парижа“ А. Дюма, где красноречив уже сам заголовок». Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 685–686 [1935].

[M 11a, 5]

В результате влияния Купера романист (Дюма) открывает возможность перенести опыт охотника в пространство городских декораций. Это имеет решающее значение для возникновения детективного сюжета.

[M 11a, 6]

«И вот в подобной перспективе можно утверждать, что существует некое представление о большом городе, столь сильно действующее на воображение, что практически никогда не ставится вопрос о его достоверности, – представление, созданное из разнообразных книжных материалов, но настолько широко распространенное, что ныне оно составляет часть психологической атмосферы коллектива и потому обладает известной принудительной силой». Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 684 [1936].

[M 12, 1]

«Сен-Жак – одно из самых примитивных парижских предместий. Чем это объясняется? Может быть, тем, что квартал стоит в окружении четырех больниц, словно цитадель в окружении четырех бастионов, и больницы эти отпугивают туристов? А может, поскольку квартал не выходит ни на одну большую дорогу и не выводит в центр <…> кареты здесь в редкость? Вот почему, когда вдали появляется карета, тот мальчуган, кому посчастливилось первым заметить ее, складывает руки рупором и возвещает об этом событии всем жителям предместья, точь-в-точь как на побережье океана возвещают о появлении паруса на горизонте». A. Dumas. Les Mohicans de Paris. P. 102 [1937] («XXV глава, в которой рассказывается о дикарях из предместья Сен-Жак». В этой главе описывается не что иное, как появление фортепьяно перед одним из домов предместья. Никто не догадывается, что это музыкальный инструмент, но все заворожены зрелищем «махины из великолепного отполированного красного дерева» (Р. 103); ведь жители квартала вряд ли хоть раз видели мебель из красного дерева.)

[M 12, 2]

Начальные строки из рекламного проспекта романа «Могикане Парижа»: «Париж – Могикане! <…> Два слова, столкнувшихся, будто окрик „стой, кто идет?“, брошенный разом двумя гигантскими незнакомцами, встретившимися на краю этой бездны, пронизанной электрическим светом, источником которого выступает Александр Дюма».

[M 12, 3]

Картинка на обложке третьего тома «Могикан Парижа», вышедшего в 1863 году: «Непроходимый лес» [Адской улицы].

[M 12, 4]

«Сколько чудесных предосторожностей, сколько хлопот, сколько хитроумных комбинаций, изощренной изобретательности! Американский дикарь, который, передвигаясь, скрывает свои следы, чтобы уйти от преследующего его врага, не столь искусен и последователен в своих уловках». Alfred Nettement. Etudes sur le feuilleton-roman. I. P. 419 [1938].

[M 12, 5]

Виньи о парижских трубах (из книги мисс Кокрен «Знаменитости и я» [1939], цит. по: L. Séché. A. de Vigny. P. 295) [1940]: «Обожаю эти трубы… О, дым Парижа для меня более чудесен, чем одиночество гор и лесов».

[M 12, 6]

Нелишне было бы рассмотреть детективный сюжет в контексте методического гения По, как это делает Поль Валери в предисловии к изданию «Цветов Зла» 1928 года (Fleurs du mal. P. XX [1941]): «Достичь такой точки, которая позволила бы овладеть всем полем действия, означает неизбежно охватить весь ряд возможностей; <…> Неудивительно поэтому, что По, обладавший такой могущественной и уверенной методой, сделался изобретателем ряда жанров, создал первые и самые разительные образцы научной повести, современной космогонической поэмы, романа уголовного расследования, введения в литературу болезненных психологических состояний…»

[M 12а, 1]

К «Человеку толпы» По – отрывок из статьи в «Семэн» от 4 октября 1846 года, приписываемой Бальзаку или же Ипполиту Кастилю (цит. по: Messac. «Le Detective Novel» et l’influence de la pensée scientifique. P. 424) [1942]: «Глаза привязываются к этому человеку, который идет по обществу через законы, козни и предательства своих сообщников наподобие дикаря Нового Света, продвигающегося среди рептилий, кровожадных зверей и враждебных племен».

[M 12а, 2]

К «Человеку толпы»: описание столичной толпы в «Юджине Араме» (IV, 5) Бульвер [1943] снабжает ссылкой на замечание Гёте о том, что каждый человек, как лучший, так и самый жалкий, носит в себе тайну, которая, став известной, делает его ненавистным для всех. Более того, у Бульвера уже обнаруживается противопоставление города и сельского пейзажа в пользу города.

[M 12a, 3]

К детективному сюжету: «В американской героической фантазии персонаж-индеец играет главную роль <…>. Только индейские обряды посвящения могут тягаться с безжалостностью и жестокостью суровых американских тренировок <…>. Во всём, чего действительно хочет американец, индеец выходит на первый план; в чрезвычайной концентрации на конкретной цели, в упорстве ее воплощения, в способности стойко переносить величайшие трудности – все легендарные достоинства индейца находят здесь свое полное выражение». C. G. Jung. Seelenprobleme der Gegenwart Zürich. P. 207 [1944] («Душа и земля»).

[M 12a, 4]

Глава II «Физиономия улицы» из «Аргумента для книги о Бельгии»: «Мойка фасадов и тротуаров даже во время проливного дождя. Национальная, универсальная мания <…> В магазинах нет прилавков. Фланирование, столь драгоценное времяпрепровождение для наделенных воображением народов, здесь невозможно!» Baudelaire. Œuvres. II. P. 709–710 [1945].

[M 12a, 5]

Ле Бретон [1946] ставит Бальзаку в упрек то, что у него «слишком много могикан в куртках-спенсер и ирокезов в рединготах». Цит. по: Regis Messac. Le «Detective Novel» et l’influence de la pensée scientifique. P. 425 [1947].

[M 13, 1]

Из начала «Парижских тайн»: «Все читали восхитительные страницы, на которых Купер, американский Вальтер Скотт, описывал свирепые повадки дикарей, их живописный, поэтический язык, тысячи уловок, с помощью которых они убегают или преследуют своих врагов. <…>. Мы постараемся привести несколько эпизодов из жизни других варваров, которые были так же далеки от цивилизации, как и дикие народы, столь хорошо изображенные Купером». Цит. по: ibid. P. 425.

[M 13, 2]

Примечательная связь между фланированием и детективным романом в начале «Могикан Парижа»: «Сальватор говорит поэту Жану Роберу: „Вы хотите писать роман?“ Возьмите Лесажа, Вальтера Скотта и Купера… Добавьте того или иного персонажа „Тысячи и одной ночи“, они бросают на ветер клочок бумаги и следуют за ним, уверенные, что он приведет их к теме романа, что и происходит». Цит. по: ibid. P. 429.

[M 13, 3]

Об эпигонах Сю и Бальзака, «которые быстро размножаются в романе-фельетоне. Влияние Купера ощущается как непосредственно, так и через Бальзака и других подражателей. Поль Феваль в 1856 году в романе „Золотые ножи“ смело переносит обыкновения и даже обитателей прерии в парижские декорации: мы видим замечательно одаренную собаку по кличке Могиканин, дуэль охотников на американский манер на окраине Парижа и краснокожего по имени Тауа, который убивает и снимает скальпы с четырех врагов в центре Парижа – в фиакре, да так ловко, что кучер ничего не замечает. Чуть позже, в романе „Черные фраки“, он преумножает сравнения в духе Бальзака… дикари Купера в центре Парижа! Разве громадный город не является таким же таинственным, как и леса Нового Света?» И в следующем примечании: «См. также II, XIX, где он выводит на сцену двух бродяг – Эшалота и Симилора, „гуронов наших озер грязи, ирокезов сточных канав“». Цит. по: ibid. P. 425–426.

[M 13, 4]

«Так поэзия ужаса, порожденная военной хитростью враждующих племен в глубине лесов Америки, которой столь удачно воспользовался Купер, овеяла мельчайшие подробности парижской жизни. Прохожие, лавки, фиакры, человек, стоящий у окна, – буквально всё для человека-номера, обязанного охранять жизнь Перада, было так же полно значения, как ствол дерева, домик, скала, шкура бизона, брошенная лодка, листва на поверхности реки в романах Купера». Balzac. A combien l’amour revient aux vieillards [1948].

[M 13а, 1]

В фигуре фланёра подспудно формировался образ детектива. Фланёр был, безусловно, заинтересован в социальной легитимации своего габитуса. Его вполне устраивало видеть собственное безразличие предстающим как мнимое безразличие, за которым на самом деле скрывается напряженное внимание наблюдателя, не выпускающего из поля зрения ничего не подозревающего преступника.

[M 13a, 2]

В финале эссе Бодлера о Марселине Деборд-Вальмор появляется образ прогуливающегося, который отправляется в сады ее поэзии; перед ним открываются перспективы прошлого и будущего. «Но эти небеса слишком обширны для того, чтобы быть всё время чистыми, температура воздуха – слишком высока <…> Прогуливающийся, созерцая эти просторы, облаченные в траур, чувствует, как к глазам подступают слезы истерии, hysterical tears». Charles Baudelaire. L’art romantique. P. 343 («Марселина Деборд-Вальмор») [1949]. Прогуливающийся уже не способен прогуливаться; он укрывается в тени городов: становится фланёром.

[M 13a, 3]

О постаревшем Викторе Гюго, жившем тогда на улице Пигаль, Жюль Кларетье рассказывал, что тот любил прогуливаться по Парижу в империале омнибуса. Ему нравилось вот так смотреть сверху вниз на уличную сутолоку. (Ср.: Raymond Escholier. Victor Hugo raconté par ceux qui l’ont vu. P. 350 [1950]. – Jules Claretie. Victor Hugo.)

[M 13a, 4]

«Помните ли вы картину <…>, написанную самым мощным пером нашей эпохи и озаглавленную „Человек толпы“? Через стеклянную витрину кафе выздоравливающий, с наслаждением разглядывая толпу, мысленно приобщается ко всем мыслям, что снуют перед ним. Только что вернувшись из потемок смерти, он с упоением вдыхает ароматы всех ростков и свечений жизни; поскольку он уже был близок к тому, чтобы всё забыть, он вспоминает и страстно хочет помнить всё. В конце концов он бросается в толпу вдогонку за одним незнакомцем, чье промелькнувшее лицо вмиг заворожило его. Любопытство стало роковой, непреодолимой страстью!» Charles Baudelaire. L’art romantique. P. 61 («Поэт современной жизни») [1951].

[M 14, 1]

Уже Андре Ле Бретон (Andre Le Breton: Balzac, l’homme et l’œuvre) [1952] сравнивает бальзаковских персонажей – «ростовщиков, поверенных, банкиров» – с могиканами, которых они напоминают гораздо больше, чем парижан. (Ср.: Rémy de Gourmont. Promenades littéraires. P. 117–118 [1953] («Учителя Бальзака»).)

[M 14, 2]

Из «Фейерверков» Бодлера: «Человек <…> всегда <…> в диком состоянии. Что такое опасности леса и прерий перед лицом повседневных ударов и конфликтов цивилизации? Забрасывает ли человек свою удочку на бульваре или гонится за добычей по неведомым лесам, <…> разве не выступает он самым совершенным из хищников?» [1954]

[M 14, 3]

Раффе [1955] изобразил шелковые шотландки и трехколесные велосипеды (на литографиях?).

[M 14, 4]

«Когда Бальзак приподнимает крыши или проходит сквозь стены для того, чтобы предоставить свободу воображению <…> когда вы подслушиваете за дверью <…> вы действуете <…> в плане романических ухищрений как police detective, согласно целомудренному определению наших соседей-англичан!» Hippolyte Babou. La verité sur le cas de M Champfleury. P. 30 [1956].

[M 14, 5]

Имеет смысл точно выявить отдельные черты портрета горожанина. Пример: тротуар, предназначенный для пешеходов, пролегает вдоль проезжей части. Таким образом, когда горожанин двигается пешком и занят своими повседневными делами, он постоянно сталкивается с образом конкурента, обгоняющего его на автомобиле. – Конечно, тротуары прокладывались для тех, кто передвигается в карете или на лошади. Когда?

[M 14, 6]

«Для совершенного фланёра <…> огромная радость в том, чтобы избрать себе жилье во множестве, в мимолетности. <…> Жить вне дома и при этом чувствовать себя дома повсюду, видеть мир, быть в центре мира и остаться от него скрытым – вот некоторые из ничтожных радостей этих независимых, страстных и самобытных натур, которые нашим языком если и описываются, то весьма неуклюже. Наблюдатель – это государь, повсюду сохраняющий инкогнито. <…> Влюбленный во всемирную жизнь, он проникает в толпу, словно в исполинский резервуар электричества. Его можно сравнить с зеркалом, столь же огромным, как эта толпа; с калейдоскопом, наделенным сознанием, который при каждом своем повороте отображает многообразную жизнь и изменчивую грацию всех стихий жизни. Charles Baudelaire. L’art romantique. P. 64–65 [1957].

[M 14а, 1]

Париж 1908 года. «Парижанин, привыкший к толпе, к машинам и к выбору улицы, умудрялся совершать длительные прогулки ровной и рассеянной походкой. Вообще говоря, обилие средств передвижения еще не внушило более чем трем миллионам горожан ту идею, что они могут перемещаться по всякому поводу и что расстояние здесь совсем не имеет значения». Jules Romains. Les hommes de bonne volonté. P. 204 [1958].

[M 14а, 2]

В «Шестом октября», в XVII главе «Большое путешествие маленького мальчика» (Le grand voyage du petit garçon. Р. 176–184). Ромен описывает, как Луи Бастид совершает путешествие через Монмартр, от перекрестка Орденер до улицы Кюстина. «Луи Бастид внушает себе такое чувство, словно он должен выполнить какое-то поручение. Его куда-то послали, что-нибудь отнести или, может быть, сообщить». Ромен прочерчивает в этом забавном путешествии некоторые перспективы – особенно альпийский ландшафт Монмартра с горными тавернами (Р. 180), – которые сродни тем, в которых блуждает и может заблудиться воображение фланёра.

[M 14a, 3]

Моральные максимы фланёра: «В нашем однотипном мире идти следует прямо сюда и в глубину, чувство потерянности и удивление, самый захватывающий экзотизм находятся поблизости». Daniel Halévy. Pays parisiens. P. 153 [1959].

[M 14а, 4]

У Жюля Ромена в «Преступлении Кинэта» («Люди доброй воли», II) представлено что-то вроде негативного снимка одиночества, которое так часто является спутником фланёра. Вполне возможно, дружба оказывается достаточно сильным средством, чтобы победить это одиночество, что делает тезис Ромена убедительным. «Как мне представляется, именно так и становятся друзьями. Мы вместе присутствуем при каком-то моменте в мире, возможно, при какой-то мимолетной тайне в мире; при явлении, которое никто еще не видел и, возможно, никто больше не увидит. Даже если это какая-то мелочь. Возьмем, к примеру, двух мужчин, которые, как и мы, вышли на прогулку. И вдруг облака чуть расходятся, свет падает на верхнюю часть стены; и верхняя часть стены на мгновение становится необычной. Один из двух мужчин касается плеча другого, тот поднимает голову и видит то же самое, понимает то же самое. Потом всё исчезает. Но они будут in aeternum знать, что это существовало». Jules Romains. Les hommes de bonne volonté. II. Crime de Quinette. P. 175–176 [1960].

[M 15, 1]

Малларме. «Он проходил через площадь и мост Европы почти каждый день, рассказывал он Джорджу Моору, испытывая искушение броситься сверху на железнодорожные пути, на поезда в надежде избежать той ничтожности существования, пленником которой он себя ощущал». Daniel Halevy. Pays parisiens. P. 105 [1961].

[M 15, 2]

Мишле пишет: «Я вырос как бледная травинка между двумя булыжниками на мостовой». (Цит. по: ibid. Р. 14.)

[M 15, 3]

Паутина лесов как архетип массового бытия у Гюго. «То, что произошло на этой улице, не вызвало бы никакого удивления в лесу; жестко переплетенные деревья, кусты, ветки, вереск, переросшая трава живут сумрачной жизнью; в диком кишении вдруг являются фигуры незримого; то, что ниже человека, обнаруживает там сквозь дымку тумана то, что выше человека». Gabriel Bounoure. Abîmes de Victor Hugo. P. 49 [1962]. → Цитата из Герштеккера →

[M 15, 4]

«Изучение повальной болезни отвращения к домашнему очагу. Причины заболевания. Прогрессивный рост». Charles Baudelaire. Œuvres. P. 653 («Мое обнаженное сердце») [1963].

[M 15, 5]

Письмо, сопровождающее два стихотворения о сумерках, утренних и вечерних, Фернану Денуайе, получившему его в Фонтенбло в 1855 году: «…Посылаю Вам два поэтических отрывка, которые представляют в той или иной мере сводку мечтаний, которые охватывают меня при наступлении сумерек. В глубине лесов, укрывшись под сводами, похожими на своды ризниц и соборов, я думаю о наших удивительных городах, и чудесная музыка, что катится по крышам домов, кажется мне переводом человеческих стенаний» [1964]. Цит. по: A. Seché: La vie des fleurs du mal. P. 110 [1965].

[M 15а, 1]

Классическое первое описание толпы у По: «У большей части прохожих вид был самодовольный и озабоченный. Казалось, они думали лишь о том, как бы пробраться сквозь толпу. Они шагали, нахмурив брови, и глаза их перебегали с одного предмета на другой. Если кто-нибудь нечаянно их толкал, они не выказывали ни малейшего раздражения и, пригладив одежду, торопливо шли дальше. Другие – таких было тоже немало – отличались беспокойными движениями и ярким румянцем. Энергично жестикулируя, они разговаривали сами с собой, словно чувствовали себя одинокими именно потому, что кругом было столько народу. Встречая помеху на своем пути, люди эти внезапно умолкали, но продолжали с удвоенной энергией жестикулировать и, растерянно улыбаясь, с преувеличенной любезностью кланялись тому, кто им помешал, ожидая, пока он не уйдет с дороги» [1966]. Poe. Nouvelles histoires extraordinaires. Trad. de Ch. B. P. 89 [1967].

[M 15а, 2]

«Что такое опасности леса и прерий перед лицом повседневных ударов и конфликтов цивилизации? Забрасывает ли человек свою удочку на бульваре или гонится за добычей по неведомым лесам, <…> разве не выступает ли он самым совершенным из хищников?» Charles Baudelaire. Œuvres. P. 637 [1968].

[M 15а, 3]

При описании Франции образ Античности и образ ультрасовременной Америки, тесно соседствуя, временами наплывают друг на друга. Бальзак о коммивояжере: «Посмотрите! Что за атлет! Его арена – весь мир, его оружие – язык. Бесстрашный мореход, он отправляется в путь, имея в запасе всего лишь несколько фраз, чтобы выловить пятьсот или шестьсот тысяч франков в полярных морях, в стране ирокезов или во Франции!» H. de Balzac. L’illustre Gaudissart. P. 5 [1969].

[M 15а, 4]

Сравнить описание толпы у Бодлера и По:

Charles Baudelaire. Œuvres. P. 211 («Различные стихотворения: „Дождливый день“») [1970].

[M 16, 1]

К криминальному роману:

Brecht. Versuche 4–7 [Heft 2]. P. 116 (Хрестоматия для горожан, I) [1971].

[M 16, 2]

Толпа у Бодлера. Она расстилается покрывалом перед фланёром: она новейший наркотик для одиночки. – И, второе, она стирает все следы индивида: она новейшее прибежище отверженного. – В лабиринте города она, в конце концов, и есть самый новый неисследованный лабиринт. Благодаря ей в образе города проступают доселе неизвестные хтонические черты.

[M 16, 3]

Социальной основой фланирования является журналистика. Фланируя, литератор отправляется на рынок, чтобы продать себя. Всё действительно так; но этим едва ли исчерпывается социальный аспект фланирования. «Мы знаем, – говорит Маркс, – что стоимость каждого товара определяется количеством труда, материализованного в потребительной стоимости товара, рабочим временем, общественно необходимым для его производства» [1972] (Marx. Das Kapital. P. 188). Журналист, будучи фланёром, ведет себя так, будто знает об этой закономерности. Рабочее время, общественно необходимое для производства его специфической рабочей силы, в самом деле относительно велико; взявшись превратить часы своего досуга на бульваре в часть этого времени, он приумножает его, а значит, и стоимость своего собственного труда. В его глазах, а зачастую и в глазах его работодателей эта стоимость становится прямо-таки фантастической. Однако этого не случилось бы, если бы он не находился в привилегированном положении, когда рабочее время, необходимое для производства его потребительной стоимости, становится доступным для всеобщей и публичной оценки: ведь он проводит его на бульваре и тем самым как бы выставляет напоказ.

[M 16, 4]

Пресса в избытке порождает информацию, возбуждающее воздействие которой тем сильнее, чем меньше ее можно как-либо применить. (Только вездесущность читателя позволила бы применить ее, но как раз иллюзия вездесущности и создается.) Фактическое отношение этой информации к общественной жизни определяется зависимостью журналистского предприятия от интересов биржи и ориентацией на них. – С развитием информационной индустрии интеллектуальный труд начинает паразитировать на материальном труде, так же как капитал всё больше и больше ставит в зависимость от себя всякий материальный труд.

[M 16a, 1]

Меткое замечание Зиммеля о тревожности городского жителя, вызванной вездесущим ближним – которого он в подавляющем большинстве случаев видит, но не слышит, – показывает, что в зарождении «Физиогномик» [правильно: «Физиологий»] [1973] так или иначе участвовало, помимо прочего, желание развеять и унять это беспокойство. Иначе непомерная претензия этих книжек вряд ли бы кого-то затронула всерьез.

[M 16a, 2]

Новое восприятие города пытаются усвоить в старых формах, почерпнутых у природы. Отсюда образы первобытных джунглей и моря (Мерион и Понсон дю Террай [1974]).

[M 16a, 3]

След и аура. След есть явление близости, каким бы далеким ни было то, что он запечатлевает. Аура есть явление дали, каким бы близким ни было то, что она вызывает к жизни. В следе мы овладеваем вещью. В ауре вещь овладевает нами.

[M 16a, 4]

Barthelemy. Paris. Revue satirique à M. G. Delessert. P. 8 [1975].

[M 16 a, 5]

«Мсье Ле Бретон утверждает, что ростовщики, поверенные и банкиры Бальзака похожи не столько на парижан, сколько на безжалостных могикан, и полагает, что прилежное чтение Фенимора Купера не пошло на пользу создателю Гобсека. Это возможно, но труднодоказуемо». Remy de Gourmont. Promenades littéraires. Deuxième série. P. 117–118 [1976] («Учителя Бальзака»).

[M 17, 1]

«Плотность и пестрая суматоха, свойственные уличному движению в большом городе, были бы невыносимы без <…> психологической дистанции. То, что приходится соприкасаться с таким огромным количеством людей, к чему вынуждает нынешняя городская культура, могло бы привести в полное отчаяние, если бы объективация этого движения не воздвигла в итоге внутреннюю границу и не привнесла сдержанность. То ли публичный, то ли денежный характер отношений, замаскированный в тысячах форм, увеличивает <…> функциональную дистанцию между людьми, которая является внутренней защитой <…> от чрезмерной близости». Georg Simmel. Philosophie des Geldes. S. 514 [1977].

[M 17, 2]

Пролог к изданию «Фланёр. Народная газета при „Конторе уличных продавцов“, д. 45 по улице Лагарпа» (Le Flâneur. Journal populaire «Au bureau des crieurs publics», rue de la Harpe 45 (первый и, кажется, единственный выпуск от 3 мая 1848 года)): «Нам кажется, что во времена, которые мы переживаем, фланировать, пуская из трубки клубы дыма, <…> предаваясь размышлениям о вечерних утехах, значит отстать от жизни на целый век. Не то чтобы мы были не в состоянии понять обыкновения другой эпохи, но мы утверждаем, что, фланируя, можно и должно размышлять о своих правах и гражданских обязанностях. Наши дни трудоемки, они требуют всех наших мыслей, всего нашего времени. Давайте фланировать, но будем фланировать как патриоты». А. Монтегю. Ранний образчик смещения слова и смысла: одна из типичных журналистских уловок.

[M 17, 3]

Анекдот о Бальзаке: «Как-то раз, когда он разглядывал с одним из своих друзей оборванца, проходившего по бульвару, друг с изумлением увидел, как Бальзак теребит пальцами рукав своего платья: он ощутил там дыру, которая зияла на локте нищеброда». Anatole Cerfberr et Jules Christophe. Répertoire de la Comédie humaine de H. de Balzac. P. VIII (Предисловие Поля Бурже) [1978].

[M 17, 4]

Сравнить девиз Флобера «наблюдение работает главным образом через воображение» с визионерским даром Бальзака: «Прежде всего, важно заметить, что этот визионерский дар не может работать напрямую. У Бальзака не хватало времени для жизни… Он никогда не мог позволить себе, не считаясь со временем, <…> изучать людей, как это делали Мольер или Сен-Симон, через повседневные и близкие отношения. Он разрезал свое существование пополам: ночью писал, днем спал». Бальзак говорит о «ретроспективной проникновенности». «Вероятно, он хватал непосредственные данные опыта и бросал их в горнило грез». Ibid. P. 11 (Предисловие Поля Бурже).

[M 17а, 1]

В сущности, вчувствование в товар – это вчувствование в саму меновую стоимость. Фланёр – виртуоз этого вчувствования. Он выводит на прогулку само понятие продажности. Подобно тому как универсальный магазин – его росчерк пера, так его последнее воплощение – человек-сэндвич.

[M 17a, 2]

Дез Эссенту, добравшемуся до брассерии неподалеку от вокзала Сен-Лазар, кажется, что он уже в Англии [1979].

[M 17a, 3]

Для подтверждения этого опьянения вчувствованием, свойственного фланёру, можно привести замечательный отрывок из Флобера. Вероятно, он относится к тому времени, когда он работал над «Мадам Бовари». «Сегодня после полудня, например, я был мужчина и женщина одновременно, любовник и любовница; я прогуливался верхом по осеннему лесу под желтой листвой – и был лошадью, листвой, ветром, произносимыми словами и алеющим солнцем, заставлявшим прикрывать утонувшие в любви глаза». Цит. по: Henri Grappin. Le mysticisme poétique et l’imagination de Gustave Flaubert. P. 856 [1980].

[M 17а, 4]

К упоению (ivresse) вчувствованием у фланёра, открытому Бодлером, это место из Флобера: «Я отчетливо вижу себя в различных эпохах истории <…>. Я был лодочником на Ниле, <нрзб> в Риме в эпоху Пунических войн, греческим ритором в Субуре, где меня пожирали клопы. Я скончался во время Крестового похода, переев винограда на сирийском побережье. Я был пиратом и монахом, бродячим акробатом и кучером, возможно, также восточным императором…» Ibid. P. 624.

[M 17а, 5]

Шелли. Питер Белл III (часть 3: Ад) [1981]. (Из рукописи Брехта.)

[M 18]

Факт, показательный для восприятия толпы: еще в гофмановском «Угловом окне» гость полагает, что кузен наблюдает за рыночной суетой только затем, чтобы насладиться игрой красок. И со временем эта игра может порядком утомить [1982]. Подобным же образом и, вероятно, примерно в то же время Гоголь описывает в «Пропавшей грамоте» ярмарку в Конотопе: «На ту пору была там ярмарка: народу высыпало по улицам столько, что в глазах рябело» [1983]. Russische Gespenster-Geschichten. S. 69 [1984].

[M 18a, 1]

Тиссо, обосновывая предложение обложить налогом роскошных породистых лошадей: «Невыносимый шум, который день и ночь производят на улицах Парижа двадцать тысяч частных экипажей, постоянное раскачивание домов и, как следствие, неудобства и бессонница для большинства парижан – всё это заслуживает компенсации». Amédée de Tissot. Paris et Londres comparés. P. 172–173 [1985].

[M 18a, 2]

Фланёр и витрины: «Сначала фланёры были на бульваре, всё их существование проходило между церковью Мадлен и театром Жимназ. Каждый день они возвращаются в это узкое пространство, за границы которого почти не выходят, разглядывают прилавки, пересчитывают посетителей, усевшихся перед кафе… Они могут вам сказать, выставляют ли Гупи или Дефорж новую гравюру или новую картину, переставил ли Барбедьен вазу или группу; наизусть знают все снимки фотографов и безошибочно прочитают вам по памяти все вывески». Grand dictionnaire universel par Pierre Larousse. P. 436 [1986].

[M 18a, 3]

К провинциальному характеру «Углового окна». «Вообще, дорогой кузен, с того злополучного времени, когда дерзкий и надменный враг захватил нашу страну, <…> в берлинском народе произошла замечательная перемена <…> улучшились <…> нравы народа». «А теперь, дорогой кузен, посмотри, – рынок являет отрадную картину довольства и мирного благонравия». E. T. A. Hoffmann. Ausgewählte Schriften. S. 238, 240 [1987].

[M 19, 1]

Сэндвич-мэн – последнее воплощение фланёра [1988].

[M 19, 2]

К провинциальному характеру «Углового окна»: кузен хочет научить своего гостя «основам… искусства – умению видеть» [1989].

[M 19, 3]

7 июля 1838 года Г. Э. Гурауэр пишет Варнхагену о Гейне: «Весной он сильно страдал от болезни глаз. В последнюю встречу я немного прогулялся с ним по бульварам. Блеск, жизнь этой единственной в своем роде улицы приводили меня в неослабевающее восхищение, в ответ на которое Гейне на сей раз многозначительно подчеркнул ужас, примешивающийся к образу этого центра мира». (Ср.: Энгельс о толпе.) Heinrich Heine. Gespräche. S. 163 [1990].

[M 19, 4]

«В этом городе, где царят беспримерная жизнь, движение, деятельность, как нигде полно людей праздных, лентяев и ротозеев». Grand dictionnaire universel par Pierre Larousse. P. 436 [1991] (статья «Фланёр»).

[M 19, 5]

Гегель 3 сентября 1827 года из Парижа жене: «Когда я прогуливаюсь по улицам, люди выглядят так же, как в Берлине, – одеты все точно так же, лица примерно те же – та же внешность, только в многолюдной толпе» [1992]. Briefe von und an Hegel. P. 257.

[M 19, 6]

Привести рецензию Бодлера на Барбье, его описание Мериона, стихи «Парижских картин». В поэзии Барбье можно достаточно четко выделить два элемента – «изображение» большого города и «социальное заявление». У Бодлера обнаруживаются лишь смутные следы этого; они соединились у него, образовав совершенно неоднородный третий элемент. Auguste Barbier. Jambes et Poèmes. P. 193–194 [1994]. – Стихотворение из датированного 1837 годом цикла «Лазарь».

[M 19a, 1]

При сравнении текста Бодлера о Мерионе с «Лондоном» Барбье возникает вопрос, не предопределили ли тексты Барбье и По более мрачный образ «самой беспокойной из столиц», образ Парижа. Лондон ведь опережал Париж в индустриальном развитии.

[M 19a, 2]

Начало «Второй прогулки» Руссо: «Таким образом, задумав описать обычное состояние своей души в самом странном положении, в каком только может когда-либо оказаться смертный, я не видел другого более простого и верного способа осуществить это намерение, как повести подробный отчет о своих одиноких прогулках и тех мечтаниях, которыми они бывают наполнены, когда я даю голове своей полную свободу и позволяю своим мыслям течь беспрепятственно и непринужденно. Эти часы одиночества и размышленья – единственные за весь день, когда я бываю вполне самим собой, принадлежу себе безраздельно, без помех и могу на самом деле сказать, что я таков, каким природа пожелала меня сделать» [1995]. Jean-Jacques Rousseau. Les rêveries du promeneur solitaire. Précédé de dix jours à Ermenonville par Jacques de Lacretelle. P. 15. Этот фрагмент представляет собой связующее звено между созерцанием и праздностью. Решающим моментом является то, что Руссо уже наслаждается собой – пребывая в праздности, – но еще не совершил поворот во внешний мир.

[M 20, 1]

«Лондон-бридж. Какое-то время назад я проходил по Лондонскому мосту, и остановился, чтобы посмотреть на свое любимое зрелище: богатую, тяжелую и глубокую воду, подернутую перламутровой пеленой, затуманенную грязной дымкой, неявственно обремененную массой судов… Я облокотился на перила… Сладость зрелища удерживала меня всей силой жажды, привязывая к восхитительно сложному свету, богатства которого мне было не исчерпать. Но я чувствовал, что за спиной у меня бежит и разливается незримое племя слепцов, навечно захваченных сиюминутными предметами своей жизни. Мне казалось, что эту толпу не составляли какие-то единичные существа, каждое из которых имело свою историю, своего единственного бога, свои сокровища и свои пороки, слово и судьбу; но я их обращал – сам того не сознавая, втайне от тела, незримо для глаз – в поток песчинок, совершенно одинаковых, одинаково влекомых какой-то неведомой пустотой, и я явственно слышал, как это глухое и стремительное течение монотонно проносилось по мосту. Никогда прежде я не ощущал подобного одиночества – с примесью гордости и тревоги. Paul Valery. Choses tues. P. 122–124 [1996].

[M 20, 2]

В основе фланирования лежит, в частности, представление о том, что доход от праздности ценнее, чем доход от труда. Как известно, фланёр осуществляет «исследования». Словарь Larousse XIX века комментирует это следующим образом: «Вглядываясь, вслушиваясь, он ищет совсем не то, на что приходит поглазеть толпа. Случайно брошенное слово раскроет ему одну из этих черт характера, которые не придумываются и которые нужно ловить на лету; эти столь наивно внимательные физиономии предоставят художнику выражение лица, о котором он грезил; звук, не имеющий никакого значения для любого другого уха, поразит воображение музыканта, открыв ему идею гармоничной композиции; даже для мыслителя, философа, потерявшегося в своих мечтаниях, это внешнее копошение оказывается полезным, оно смешивает и перетряхивает его идеи, подобно тому как шторм перемешивает морские течения <…>. Большинство гениев были великими фланёрами; правда, фланёрами трудолюбивыми и плодотворными… Зачастую именно в тот час, когда художник или поэт менее всего погружены в свое творчество, они всецело предаются фланированию. В самом начале нашего века можно было видеть, как по крепостным стенам Вены прогуливался один человек – каждый день, невзирая на погоду или непогоду, на снег или дождь: это был Бетховен, который, фланируя, проигрывал в голове свои восхитительные симфонии, прежде чем занести их на бумагу; мир для него не существовал; тщетно было в знак уважения снимать перед ним шляпу: он ничего не видел, его мысли витали иногде». Grand dictionnaire universel par Pierre Larousse. T. VIII. P. 436 [1997] (статья «Фланёр»).

[M 20а, 1]

Под крышами Парижа: «Эти саванны Парижа были образованы ровными, будто равнина, крышами, которые, однако, покрывали населенные бездны». Balzac. La peau de chagrin. P. 95 [1998]. Концовка длинного описания видов парижских крыш.

[M 20а, 2]

Описание толпы у Пруста: «Все эти люди, которые ходили по набережной, раскачиваясь так сильно, будто это была палуба корабля (ибо они не умели поднять ногу так, чтобы не пошевелить в то же время рукой, осмотреться, приосаниться, компенсировать сбалансированным движением противоположной стороны движение только что проделанное, не испытав при этом прилива крови к лицу), и которые, делая вид, что никого в упор не видят, внушая мысль, что им ни до кого нет дела, но украдкой всё же поглядывая, дабы лишний раз с кем-нибудь не столкнуться, на людей, которые шли рядом или в противоположном направлении, с этими людьми вопреки всему встречались, цеплялись за них, поскольку взаимообразно были со своей стороны для них предметом такого же тайного внимания, скрываемого под афишируемым презрением; поскольку любовь к толпе – и, следовательно, боязнь толпы является одной из самых могущественных движущих сил всех людей, хотят ли они нравиться другим, удивлять их или продемонстрировать, что они их презирают». Marcel Proust. A l’ombre des jeunes filles en fleurs. P. 36 [1999].

[M 21, 1]

В рецензии на «Новые необыкновенные истории» [2000], опубликованной Арманом де Понмартеном в газете Le Spectateur 19 сентября 1857 года, есть фраза, которая, с оглядкой на общий характер книги, заняла бы достойное место в анализе «человека толпы»: «Здесь нашла выражение в захватывающей форме эта неумолимая демократическая и американская жесткость, в силу которой с людьми считаются не более чем с цифрами, придавая последним в конечном итоге что-то от человеческой жизни, души и власти». Но не относится ли эта фраза к более ранним «Необыкновенным историям» (и где находится рассказ «Человек толпы»)? Baudelaire. Œuvres complètes Traductions. Nouvelles histoires extraordinaires. P. 315 [2001]. – Критика в основном недоброжелательная.

[M 21, 2]

Дух ноктамбулизма [2002] (названный иначе) обретает свое место у Пруста, «…этот фантазийный дух, в силу которого благоприличные дамы уверяют себя: „это будет премило“ и заканчивают вечер, по правде говоря, в невероятной скуке, находя в себе силы пойти кого-нибудь разбудить, кому в конечном итоге не знают что сказать и перед чьей кроватью постоят недолго в вечернем манто, после чего, заметив, что уже очень поздно, отправляются спать». Marcel Proust. Le temps retrouvé. P. 185 [2003].

[M 21a, 1]

Самые оригинальные архитектурные задачи XIX века: вокзалы, выставочные залы, универсальные магазины (по мнению Гидиона) – все они имеют своим предметом коллективные нужды. Фланёра привлекают эти сооружения, «презираемые, повседневные», как говорит Гидион. В них уже предвосхищено появление масс на сцене истории. Они образуют ту эксцентричную рамку, в которой так любили выставлять себя напоказ последние рантье (ср.: [K 1a, 5]).

[M 21a, 2]