Мой батюшка бывал в Париже.

Библиотека, где одни книги переплавились в другие,

а все названия – изгладились.

Пантеон, возвышающий свой купол к сумрачному куполу неба.

Пробуждение как поэтапный процесс, в который вовлечена жизнь индивида и целых поколений. Сон – начальная стадия развития. Ранний опыт рода имеет много общего со сном. Его историческая форма – это сновидение. Каждая эпоха наделена этой сновидческой – детской – стороной. В прошлом веке она явственно проступает в пассажах. Но если, воспитывая прежние поколения, эти сны истолковывали с опорой на традицию, религиозные предписания, то нынешнее воспитание сводится просто к развлечению детей. Пруст мог появиться как уникальный феномен только в поколении, которое уже утратило все природно-телесные контакты с памятью, обедневшем в сравнении с предыдущим, предоставленном самому себе, а потому было способно лишь обособленно, разобщенно, патологически овладевать детскими мирами. Далее будет обрисована техника пробуждения. Попытка постичь диалектический, коперниканский поворот в памяти.

[K 1, 1]

Коперниканский поворот в историческом сознании заключается вот в чем. Точкой опоры считалось «прошлое» [das Gewesene], а в настоящем силились на ощупь постичь нечто, приближающее к этой твердыне. Теперь это отношение следует повернуть в обратном направлении – прошлое должно стать диалектическим переходом, озарением пробудившегося сознания. Политика получает преимущество перед историей. Факты становятся всего лишь тем, что с нами случилось, а выявлять их – дело памяти. И в самом деле, пробуждение – типичный случай припоминания: ситуация, когда нам удается вспомнить то, что ближе, банальнее, очевиднее всего. То, что Пруст передает через состояние полудремоты, в котором воображение экспериментирует с перестановкой мебели, а Блох усматривает в темноте пережитого мгновения, есть именно то, что должно подтвердиться здесь в историческом плане, причем коллективно-историческом. Существует еще-не-осознанное-знание свершившегося, и его разработка имеет структуру пробуждения.

[K 1, 2]

Существует единственный в своем роде опыт познания диалектики. Этот веский, грубо наглядный опыт, противостоящий всякой «постепенности» становления и разоблачающий всякое мнимое «развитие», являющее собой, по сути, детально разработанный диалектический переход, есть пробуждение от сна. Диалектическую схему, лежащую в основе этого процесса, наиболее ярко выразили в своих сказках и новеллах китайцы. Новый диалектический метод истории представляется искусством познания настоящего как бодрствующего мира: он пробудился от того самого сна, что мы зовем прошлым. Претерпевать былые события, припоминая сон! – Итак, воспоминание и пробуждение крайне схожи. Пробуждение и есть диалектический коперниканский поворот в памяти.

[K 1, 3]

XIX век – промежуток времени [Zeitraum] (сон-времени [Zeit-traum]), в котором индивидуальное сознание всё больше погружается в рефлексию, в то время как коллективное – во всё более глубокий сон. Но как спящий – в этом он схож с помешанным – отправляется в макрокосмическое путешествие вглубь собственного тела и шумы и ощущения от внутренностей: кровяное давление, движения органов, сердцебиение и сокращения мускулов, которые для здорового бодрствующего человека складываются в звуки плещущего здоровья, в обостренном до предела восприятии порождают химеры и видения, так и со спящим коллективом, который в пассажах погружается внутрь собственного существа. Мы должны проследовать туда за ним, чтобы истолковать XIX столетие – в присущих ему моде и рекламе, архитектуре и политике – как плод его сновидения.

[K 1, 4]

Одно из негласных условий психоанализа состоит в том, что резкое противопоставление сна и бодрствования несущественно для эмпирической формы сознания человека, напротив, оно уступает место бесконечному разнообразию конкретных состояний сознания, обусловленных всеми мыслимыми стадиями бодрствования всевозможных центров. Состояние сознания, многократно преобразованного и измельченного сном и бодрствованием, всего лишь переносится с индивида на коллектив. Разумеется, многое, являющееся внешним по отношению к индивиду, является внутренним для коллектива; так архитектура, мода, даже погода для коллектива – то же самое, что ощущения органов, состояние болезни или здоровья для индивида. И ощущения эти пока сохраняются в виде сновидений, будучи бессознательными и неоформленными, в такой же мере являются естественными процессами, как пищеварение, дыхание etc. Они пребывают в цикле вечно того же самого, пока коллектив не овладеет ими в политике и не сделает их историей.

[K 1, 5]

«Кто будет жить в отчем доме? Кто будет молиться в церкви, где его когда-то крестили? Кто пребудет еще в комнате, где услышал первый крик или принял последнюю волю? Кто сможет прижаться лбом к тому окну, перед которым в юности предавался грезам наяву, представлявшим собой благодать утренней зари перед мрачным и бесконечным гнетом жизни? О корни радости, вырванные из души человеческой!» Louis Veuillot. Les odeurs de Paris. P. 11 [1733].

[K 1a, 1]

Тот факт, что в определенную эпоху мы были детьми, причастен ее объективной картине. Ей следовало быть такой, чтобы исторгнуть из себя наше поколение. Иными словами, в структуре сновидения мы ищем телеологический момент. Этот момент – ожидание. Сон втайне ждет пробуждения, спящий отдается смерти лишь на время, ожидая той секунды, в которую он хитростью вырвется из ее лап. Так происходит и со спящим коллективом: рождение детей становится подходящим поводом пробудиться. → Метод →

[K 1a, 2]

Задача детства – поместить новый мир в символическое пространство. Ведь ребенок постоянно познает новое, на что взрослый явно не способен. Для нас паровозы, поскольку застали мы их в детстве, носят уже символический характер. А для наших детей такими символами станут автомобили, в которых мы видим сегодня всего лишь новизну, элегантность, дерзость. Нет более банальной, беспомощной антитезы, чем та, что пытаются выдвинуть реакционные мыслители вроде Клагеса [1734], – антитеза природы и техники. Каждой поистине новой природной форме – а техника, по сути, является таковой – соответствуют новые «образы». Каждое детство открывает эти новые образы, чтобы включить их в символическую сокровищницу человечества. → Метод →

[K 1a, 3]

Весьма примечательно, что конструкции, в которых специалист опознает прообразы современных способов строительства, производят на живой, но архитектурно не подкованный ум впечатление отнюдь не предтеч, а изрядно старомодных и фантасмагорических сооружений. (Залы ожидания старых вокзалов, автозаправки, мосты.)

[K 1a, 4]

«Девятнадцатое столетие: поразительное взаимопроникновение индивидуалистических и коллективистских тенденций. Как никогда прежде, пожалуй, приклеивает оно ко всякой деятельности ярлык „индивидуалистический“ (Я, нация, искусство), но негласно, в презренных повседневных делах, оно, как в опьянении, создает элементы коллективной формы. <…> Мы вынуждены довольствоваться этим грубым сырьем: серыми зданиями, крытыми рынками, универсальными магазинами, выставками». Sigfried Giedion. Bauen in Frankreich. S. 15 [1735].

[K 1a, 5]

Формы проявления коллективного сновидения XIX века не только невозможно предугадать, и они не только характеризуют его гораздо сильнее, чем любое прошлое, но и, при верном истолковании, имеют огромное практическое значение, позволяя нам узнать, по какому морю мы плывем и от какого берега отталкиваемся. «Критику» XIX века, таким образом, надо начинать именно отсюда. Не с его механицизма и машинерии, а с наркотического историзма, одержимости масками, таящей, впрочем, знак подлинной исторической экзистенции, который первыми уловили сюрреалисты. Расшифровать этот знак и есть задача предлагаемого опыта. Революционный материалистический базис сюрреализма – надежная гарантия того, что в этом знаке подлинной исторической экзистенции девятнадцатый век позволяет своему экономическому базису достичь высшего выражения.

[K 1a, 6]

Попытка развить тезис Гидиона [1736]. Он говорит: «Конструкция играет в девятнадцатом столетии роль подсознания». Не лучше ли уточнить: роль физического процесса, который «художественные» сооружения облегают так же, как сны – «скелет» процесса физиологического?

[K 1a, 7]

Капитализм был естественным явлением, которое погрузило Европу в новый сон и реактивировало в нем мифические силы.

[K 1a, 8]

Первые реакции пробуждения лишь глубже погрузили в сон.

[K 1a, 9]

«Странно, кстати, что при всестороннем освещении этого духовного движения только Скриб более пристально и обстоятельно вник в современность. Все они больше занимаются прошлым, чем теми силами и интересами, которые привели в движение их собственное время <…>. Тут были и прошлое, и история философии, из которой черпало силы эклектическое учение, и, наконец, история литературы, ценность которых раскрыла критика в лице Вильмена, не углубившись, однако, в литературную жизнь собственной эпохи». Julius Meyer. Geschichte der modernen französischen Malerei. S. 415–416 [1737].

[K 2, 1]

Эти страницы должны пролить свет на то, что же находит ребенок (а в смутных воспоминаниях – и взрослый мужчина) в складках старого платья, в которые он зарывается, утыкаясь в материнский подол. → Мода →

[K 2, 2]

Говорят, диалектический метод должен соответствовать конкретно-исторической ситуации своего предмета. Но этого недостаточно. Ведь в неменьшей мере он должен соответствовать конкретно-исторической ситуации, обусловившей интерес к этому предмету. А последняя всегда заключается в том, что сам интерес преформируется в своем предмете, но прежде всего в том, что интерес конкретизирует в себе этот предмет, ощущает его выдвинувшимся из прошлого бытия в высшую конкретность сейчас-бытия (бодрствования!). Вопрос, почему это сейчас-бытие (которое есть не что иное, как сейчас-бытие [Jetztsein] «настоящего времени» [Jetztzeit], только порывистое и прерывистое) уже в себе самом означает высшую конкретность, невозможно, конечно, объяснить диалектическим методом в рамках идеологии прогресса – он может быть прояснен только историческим сознанием, полностью его преодолевшим. При таком восприятии истории можно говорить о нарастающей плотности (интеграции) действительности, в которой всё уже произошедшее (к данному времени) приобретает бóльшую актуальность, чем в момент своего существования. Эта способность прошлого проявляться в более актуальной форме порождает и образ, в котором и через который оно может быть понято. И это диалектическое взаимопроникновение и актуализация прежних связей является пробой на истину для всякого современного поступка. Данный процесс, иными словами, поджигает взрывчатку, которая заложена в прошлом (и чьим своеобразным воплощением является мода). Такой подход к прошлому означает не историческое, как прежде, а политическое рассмотрение – в политических категориях. → Мода →

[K 2, 3]

Грядущее пробуждение замерло, как троянский конь, перед вратами сна.

[K 2, 4]

К учению об идеологической надстройке. Поначалу кажется, что Маркс хотел всего лишь установить причинно-следственную связь между базисом [Unterbau] и надстройкой [Überbau]. Но уже замечание о том, что идеологии надстройки отражают отношения в ложном и искаженном виде, выходит за эти рамки. Вопрос, собственно, вот в чем: если базис в той или иной мере определяет мыслительный и эмпирический материал надстройки, но эта обусловленность не является простым отражением, то как тогда ее характеризовать, не говоря уже о породившей ее причине? Как ее выражение. Надстройка есть выражение базиса. Экономические условия существования общества выражаются в надстройке точно так же, как переполненный желудок спящего находит в содержании сновидения, хотя, возможно, и «обусловливая» его, не свое отражение, а свое выражение. Коллектив выражает прежде всего собственные условия жизни. Они находят свое выражение в сновидении, а свое толкование – в пробуждении.

[K 2, 5]

Югендстиль – первая попытка взаимодействия с открытым пространством. Она находит характерное выражение, например, в рисунках «Симплициссимуса» [1738], которые наглядно показывают: чтобы добиться воздуха, пришлось стать сатириком. Югендстиль мог развиваться и по-другому – при искусственном свете и в закрытом помещении, как создает свои объекты реклама. Это рождение plein air из духа интерьера – чувственное выражение историко-философской ситуации югендстиля: он – сон, от которого пробудились. → Реклама →

[K 2, 6]

Как техника без конца раскрывает природу с новой стороны, так и, обращаясь к человеку, она всякий раз по-новому варьирует его первобытные аффекты, страхи и образы страсти. Я хочу отвоевать у этой работы праистории сколок XIX века. Первобытно манящий и грозный лик проступает в технических элементах, в стиле интерьеров XIX века; в том, что по времени к нам ближе, он еще не обнажился. Но в технике он проявляется даже сильнее, чем в других областях, в силу ее естественного происхождения. Поэтому призрачными выглядят старые фотографии, а вовсе не старинная графика.

[K 2a, 1]

К картине Вирца «Мысли и видения отрубленной головы» и ее истолкованию (Pensées et visions d’une tête coupée). Первое, что поражает в этом магнитопатическом эксперименте, это грандиозный ход, который делает умирающее сознание. «Вот что необычно! Голова уже внизу, под эшафотом, но думает, что находится наверху, составляет единое целое с телом и всё еще ожидает удара, который отсечет ее от туловища». A. J. Wiertz. Œuvres littéraires. P. 492 [1739]. Вирц движим тем же вдохновением, что ощутимо у Бирса в его великолепном рассказе о повешенном разбойнике. В момент казни разбойник переживает побег, освобождающий его от палачей.

[K 2a, 2]

Каждое течение, будь то в моде или мировоззрении, получает свои дивиденды с забвения. Забвение так сильно, что предаться ему способно обычно лишь сообщество – одиночка же, предтеча, может рухнуть от его мощи, как это произошло с Прустом. Иными словами, то, что постиг в феномене памяти Пруст-индивид, мы должны пережить – если угодно, в наказание за леность, которая помешала нам взять это на себя, – как «течение», «моду», «курс» (на девятнадцатое столетие).

[K 2a, 3]

Мода и архитектура облечены во тьму пережитого мгновения, они причастны сновидческому сознанию коллектива. Коллектив просыпается – например, в явлении рекламы.

[K 2a, 4]

«Весьма любопытно <…>, что фашизация науки вторглась именно в те элементы у Фрейда, которые брали исток еще в просвещенном, материалистическом периоде развития буржуазии <…>. У Юнга <…> бессознательное <…> уже не индивидуально, поэтому является не приобретенным состоянием отдельного <…> человека, а достоянием всё еще становящегося прачеловечества; оно [бессознательное] также и не вытеснение, но успешное возвращение». Ernst Bloch. Erbschaft dieser Zeit. S. 254 [1740].

[K 2a, 5]

Место детства в истории по Марксу. В своем доказательстве нормативного характера греческого искусства (как искусства, возникшего на детской стадии человечества) Маркс говорит: «Разве в детской натуре в каждую эпоху не оживает ее собственный характер в его безыскусственной истине?» Цит. по: Max Raphael. Proudhon, Marx, Picasso. S. 175 [1741].

[K 2a, 6]

Более чем за сто лет до того, как стало заметным невиданное ускорение темпа жизни, оно выразилось в темпе производства, а именно в явлении машины. «Количество рабочих инструментов, которыми человек может действовать одновременно, ограничено количеством его естественных производственных инструментов, количеством органов его тела. <…> [Машина] дженни 130 уже с самого своего появления прядет 12–18 веретенами, чулочновязальная машина разом вяжет многими тысячами спиц и т. д. Таким образом, количество орудий, которыми одновременно действует одна и та же рабочая машина, с самого начала освобождается от тех органических ограничений, которым подвержено ручное орудие рабочего». Karl Marx. Das Kapital. S. 337 [1742]. Темп механизированного труда, как следствие, изменил темп развития экономики. «В этой стране самое главное в том, чтобы сколотить огромное состояние в как можно более короткий срок. Прежде над состоянием торгового дома, начало которому было положено дедом, мог продолжать трудиться внук. Сейчас всё иначе; люди хотят получить всё сразу, без всяких ожиданий». Louis Rainier Lanfranchi. Voyage à Paris ou esquisses des hommes et des choses dans cette capitale. P. 110 [1743].

[K 3, 1]

Симультанность, эта основа нового стиля жизни, тоже восходит к машинному производству: «Каждая частичная машина доставляет другой машине, непосредственно следующей за нею, сырье, и так как все они действуют одновременно, то продукт непрерывно находится на различных ступенях процесса своего образования, постоянно переходит из одной фазы производства в другую. <…> Комбинированная рабочая машина, представляющая теперь расчлененную систему разнородных отдельных рабочих машин и групп их, тем совершеннее, чем непрерывнее весь выполняемый ею процесс, т. е. чем с меньшими перерывами сырой материал переходит от первой до последней фазы процесса, следовательно, чем в большей мере перемещается он от одной фазы производства к другой не рукой человека, а самим механизмом. Поэтому, если в мануфактуре изолирование отдельных процессов является принципом, вытекающим из самого разделения труда, то, напротив, в развитой фабрике господствует принцип непрерывности отдельных процессов». Karl Marx. Das Kapital. S. 344 [1744].

[K 3, 2]

Кино: развитие <результат?> [Auswicklung <Auswirkung?>] [1745] всех форм восприятия, темпов и ритмов, которые заложены в сегодняшних машинах, так что все проблемы современного искусства получают окончательную формулировку только в контексте кино. → Предтечи →

[K 3, 3]

Небольшой пример материалистического анализа, более ценный, чем большинство существующих: «Мы обожаем эти тяжеловесные материалы, которые фраза Флобера поднимает и периодически бросает вниз с шумом экскаватора. Ибо, если ночная лампа Флобера могла казаться морякам маяком, можно добавить, что фразам, исторгнутым его „пастью“, присущ регулярный ритм этих машин, предназначенных для бурения породы. Счастливы те, кто ощущает этот навязчивый ритм». Marcel Proust. Chroniques. P. 204 («По поводу „стиля“ Флобера») [1746].

[K 3, 4]

В главе о фетишистском характере товара Маркс показал, насколько двусмысленно выглядит мир капитализма (двусмысленность, существенно возросшая благодаря интенсификации капиталистического хозяйства), особенно наглядно на примере машин, которые усиливают эксплуатацию, вместо того чтобы облегчать человеческую участь. Не с этим ли связана та двойственность явлений, с которой мы имеем дело в XIX столетии? Значение опьянения для восприятия, вымысла – для мышления: как они были неизвестны прежде? «Одно было утрачено в ходе всеобщего переворота, огромная потеря для искусства: наивное и оттого характерное созвучие жизни и явления», – подмечается в книге Юлиуса Майера «История современной французской живописи с 1789 года…». Julius Meyers. Geschichte der modernen französischen Malerei. S. 31 [1747].

[K 3, 5]

К политическому значению кино. Социализм никогда не возник бы, если бы рабочие просто воодушевились лучшим порядком вещей. Именно способность Маркса заинтересовать их тем, в чем они могут преуспеть, и показать им справедливость этого составила мощь и авторитет движения. Но точно так же обстоит и с искусством. Ни в какое, даже самое утопичное, время массы не будут увлечены высоким искусством, но всегда только тем, что им ближе. И сложность состоит как раз в конструировании искусства таким образом, чтобы можно было с чистой совестью утверждать, что оно и есть высокое. Это не по силам искусству, пропагандируемому буржуазным авангардом. Совершенно справедливы слова Берля: «Эту двусмысленность слова „революция“, которое для лениниста означает завоевание власти пролетариатом и в то же время – переворот в области существующих духовных ценностей, сюрреалисты наглядно иллюстрируют в своем стремлении показать Пикассо революционером. <…> Пикассо их разочаровывает <…> художник, который совершил революцию в живописи, является революционером ровно в той мере, в какой им является кутюрье Пуаре, который революционизировал моду, или какой-нибудь врач, который совершил революционный переворот в медицине». Emmanuel Berl. Premier pamphlet. P. 401 [1748]. Масса непременно требует от искусства (которое воплощает для нее бегство от быта) чего-то согревающего душу. Самым воспламеняющим горючим является ненависть. Однако жар ее кусает или обжигает, но не дает того «душевного покоя», который делает искусство полезным. Китч же является не чем иным, как искусством со стопроцентным, абсолютным и незамедлительным эффектом пользы. Таким образом, китч и искусство именно в своих освященных формах выражения непримиримо противоречат друг другу. Для становящихся, живых форм, напротив, важно, что они содержат в себе нечто согревающее душу, полезное, приятное, в конце концов, что они диалектически вбирают в себя «китч», тем самым сближаясь с массой, и тем не менее способны его преодолеть. Эта задача сегодня, пожалуй, под силу только кино, во всяком случае, оно ближе других искусств подошло к ее решению. И кто осознал это, будет стремиться ограничить заносчивые притязания абстрактного кино, как бы ни были важны его эксперименты. Он попросит закрыть сезон охоты на китч, охранять, как дикую природу, тот самый китч, чьим провиденциальным пространством является кино. Только оно может взорвать те вещества, которые XIX столетие накопило в странной, доселе, возможно, неизвестной материи, которой является китч. Но, как и для политической структуры кино, абстракция может стать опасной для других современных художественных форм (в области освещения, архитектуры etc.).

[K 3a, 1]

Проблему формы современного искусства можно сформулировать буквально так: когда и как миры форм, возникшие без нашего вмешательства в механике, кино, машиностроении, новой физике etc. и покорившие нас, дадут нам понять, чтó в них является природой? Когда общество достигнет такого состояния, в котором эти или возникшие из них формы откроются нам как природные? Конечно, это проливает свет лишь на один момент в диалектической сущности техники. (Какой момент, сказать трудно: возможно, антитезис, если не синтез.) По крайней мере, в ней живет и другое: достижение чуждых природе целей такими же чуждыми, враждебными природе средствами, эмансипировавшимися от нее и ее покорившими.

[K 3a, 2]

О Гранвиле: «Он жил безгранично воображаемой жизнью в чудесной области первобытной поэзии, между безыскусным видением улицы и знанием тайной жизни гадалок или астрологов, откровенно осаждаемой фауной, флорой и снами человечества… Возможно, что Гранвиль был первым среди всех рисовальщиков, наделявших зачаточную жизнь сновидений рациональной пластической формой. Но под этой умиротворенной видимостью обнаруживается flebile nescio quid [1749], вызывающее смятение и местами тягостное беспокойство». Mac-Orlan. Grandville le précurseur. P. 20–21 [1750]. Гранвиль представлен в статье предшественником сюрреализма, в особенности сюрреалистического кино (Мелье, Уолт Дисней).

[K 4, 1]

Конфронтация inconscient viscéral (висцеральное бессознательное) и inconscient de l’oubli (бессознательное забвения), первое – по преимуществу индивидуальное, второе – коллективное. «Другая часть бессознательного состоит из массы вещей, усвоенных в течение веков или в течение жизни, они были сначала сознательными, затем через рассеяние пришли в забвение. <…> Огромное подводное царство, где все начинания умов и волений, все социальные бунты, все предпринятые сражения собираются в некоем бесформенном сосуде. <…> Импульсивные элементы отдельных людей сходят на нет, угасают. Остаются лишь более или менее преобразованные и переваренные данные, извлеченные из внешнего мира. Именно из внешнего мира творится этот вид бессознательного. <…> Рождаясь из социальной жизни, этот гумус принадлежит обществам. Вид и индивид мало что значат; расы и время – вот единственные ориентиры. Эта огромная работа, проделанная во мраке, вновь проявляется в снах, мыслях, решениях, особенно в моменты знаменательных исторических периодов и социальных потрясений: это общий фонд, резерв для народов и отдельных людей. Революции и войны, подобно лихорадке, приводят его в движение. <…> Поскольку индивидуальная психология преодолена, обратимся к своего рода естественной истории вулканических ритмов и подземных водотоков. На поверхности земного шара нет ничего, что не находилось бы под землей (вода, земля, огонь). Нет ничего в сознании, что прежде не прошло бы через глубинное переваривание и глубинные потоки». Docteur Pierre Mabille. Préface à l’Eloge des préjugés populaires. P. 2 [1751].

[K 4, 2]

«Недавнее прошлое всегда представляется так, словно оно было уничтожено чередой катастроф». Визенгрунд [Адорно] в письме <от 5.06.1935>.

[K 4, 3]

À propos из юношеских воспоминаний Анри Бордо: «В общем и целом девятнадцатый век протекал так, будто ничто в нем не предвещало век двадцатый». André Therive. Les livres. P. 3 [1752].

[K 4, 4]

Pierre Dupont. Le chauffeur de locomotive (Каирский пассаж) [1753].

[K 4a, 1]

«Вчера с башни Нотр-Дам я обозревал огромный город; кто построил первый дом? когда рухнет последний и земля Парижа станет похожа на землю Фив и Вавилона?» Friedrich von Raumer. Briefe aus Paris und Frankreich im Jahre 1830. S. 127 [1754].

[K 4a, 2]

Дополнения д’Эйхталя к плану ville nouvelle [1755] Дювейрье. Они касаются храма. Важно отметить, что сам Дювейрье говорит: «Мой храм – это женщина!» Д’Эйхталь на это возражает: «Думаю, что в храме будет придел мужчины и придел женщины; мужчина проводит ночь у женщины, днем женщина идет работать к мужчине. Собственно храм расположен между двумя приделами; это – место сообщения мужчины и женщины со всеми женщинами и со всеми мужчинами; там пара никогда не работает и не отдыхает в уединении… Храм должен представлять собой андрогинное начало – и мужчину, и женщину. Тот же разделительный принцип должен воспроизводиться в городе, царстве, по всей земле: есть полусфера мужчины и полусфера женщины». Henry-René d’Allemagne. Les Saint-Simoniens. 1827–1837. P. 310 [1756].

[K 4a, 3]

Париж сенсимонистов. Из проекта, отправленного Шарлем Дювейрье Пьеру-Франсуа Ладвока [1757] для включения в «Книгу-сто-одного» [1758] (чего, вероятно, не произошло): «Воодушевившись нашей верой, мы хотели придать человеческий облик первому городу». «Добрый Бог сказал устами человека, которого послал… Париж! Именно на берегах твоей реки, в твоем нутре я оставлю печать моих новых щедрот… Твои короли и твои народы шли веками и остановились в этом великолепном месте. Здесь да упокоится глава моего города… Дворцы твоих королей станут его челом… Высокие каштаны – бородой его. С вершины этой главы я смету старый христианский храм… и на чистой площади взрастет шевелюра деревьев… Поверх груди моего города, у любвеобильного очага, от которого расходятся и к которому сходятся все страсти, где вибрируют боли и радости, я воздвигну свой собственный храм… солнечное сплетение моего колосса… Вершины Руль и Шайо станут его боками; там я размещу банк и университет, крытые рынки и типографии… Левую руку колосса протяну к левому берегу Сены; правой будет Пасси. Корпус инженеров… составит плечо этой руки. А предплечье будет образовано всеми специальными школами физических наук… В промежутке я сгруппирую все лицеи, которые мой город прижмет к левой груди, где покоится Университет… Как знак силы я протяну правую руку колосса вплоть до вокзала Сен-Кантен. Заполню эту руку небольшими мастерскими, пассажами, галереями, базарами… Бедро и правую ногу будут занимать крупные фабрики. Правая нога упрется в Нейи. На левом бедре расположатся длинные линии отелей для иностранцев. Левая нога дойдет до Булонского леса… Мой город стоит в позе человека, готового отправиться в путь; латунные ступни опираются на двухполосную дорогу – одна дорога вымощена камнем, другая – железная. Здесь производятся… вагонетки и средства сообщения; там – колесницы соревнуются в скорости… Между коленями находится манеж в форме эллипса, между ног – громадный ипподром». Henry-Rene d’Allemagne. Les Saint-Simoniens. 1827–1837. P. 309–310 [1759]. Идея этого проекта восходит к Инфантену, который при подготовке плана города использовал анатомические атласы.

[K 5]

F. Maynard. L’avenir est beau. P. 81 [1760]. К мотиву пустыни: сравнить «Песню промышленников» Руже де Лиля и «Пустыню» Фелисьена Давида.

[K 5a, 1]

Париж в 2855 году: «Окружность города составляет тридцать лье; Версаль и Фонтенбло, затерявшиеся среди прочих кварталов, питают менее умиротворенные районы города освежающими ароматами многовековых лесов. Севр, который китайцы, ставшие нашими согражданами после войны 2850 года, превратили в огромный рынок, блистает своими… пагодами со звонкими колокольчиками; среди них ютится чудом сохранившаяся мануфактура королевского фарфора». Arsène Houssaye. Le Paris futur. P. 459 [1761].

[K 5a, 2]

Шатобриан об обелиске на площади Согласия: «Наступит час, когда привезенный из пустыни обелиск проникнется на площади Человекоубийства тишиной и одиночеством Луксора». Цит. по: Louis Bertrand. Discours sur Chateaubriand. P. 3 [1762].

[K 5a, 3]

Сен-Симон предложил «превратить гору в Швейцарии в статую Наполеона, с городом, населенным людьми, в одной руке и озером в другой». Граф Густав фон Шлабрендорф в Париже о событиях и людях своего времени. Цит. по: Carl Gustav Jochmann. Reliquien. S. 146 [1763].

[K 5a, 4]

Ночной Париж в «Человеке, который смеется»: «Маленький бродяга ощущал неуловимое давление спящего города. Тишина парализованных муравейников вызывает головокружение. Все эти летаргии перемешивают свои кошмары, сны составляют толпы». Цит. по: R. Caillois. Paris, mythe moderne. P. 691 [1764].

[K 5a, 5]

«Поскольку коллективное бессознательное <…> отчетливо запечатлевает мировые события в структуре мозга и симпатической нервной системы, оно означает <…> вид вневременной, можно сказать, вечной картины мира, которая противопоставлена сиюминутному образу мира в нашем сознании». C. G. Jung. Seelenprobleme der Gegenwart. P. 326 («Аналитическая психология и мировоззрение») [1765].

[K 6, 1]

Юнг – местами! – называет сознание «нашим прометеевским достижением» («Жизненный перелом»). Ibid. S. 249. И в другой связи: «Быть неисторичным – прометеевский грех. Современность в этом смысле греховна. Высшее сознание, следовательно, есть вина» («Проблема души современного человека»). C. G. Jung. Seelenprobleme der Gegenwart. S. 404.

[K 6, 2]

«Не может быть сомнений в том, что со <…> знаменательной эпохи Французской революции проблема души [das Seelische] <…> всё более властно завладевала общественным сознанием. Тот символичный жест интронизации Déesse Raison [1766] в соборе Парижской Богоматери, вероятно, означает для западного мира нечто наподобие вырубки дубов Вотана христианскими миссионерами, ибо ни тогда, ни сейчас нечестивцев не поразила карающая молния» («Проблема души современного человека»). Ibid. S. 419. «Кары» за оба исторических жеста, кажется, обрушиваются сегодня одновременно! Одну месть свершает национал-социализм, другую – Юнг.

[K 6, 3]

Пока существует хоть один нищий, будет существовать и миф.

[K 6, 4]

«Впрочем, гениальное усовершенствование было введено при строительстве скверов. Городская администрация скупала их готовыми, сделанными на заказ. В этих оазисах широко использовались деревья из разрисованного картона и цветы из тафты; доходили до того, что в листве прятали искусственных птиц, которые распевали целыми днями. Именно так удалось сохранить приятности природы, устранив вместе с тем ее неблаговидность и неупорядоченность». Victor Fournel. Paris nouveau et Paris futur. P. 252 [1767] (Глава «Париж будущего»).

[K 6, 5]

«Работы Османа вызвали к жизни, по крайней мере поначалу, множество странных и грандиозных проектов… Например, в 1855 году архитектор Эрар опубликовал проект пешеходных мостиков, которые должны быть построены на пересечении бульваров Сен-Дени и Севастополь: эти мостики с галереями образуют непрерывный квадрат, каждая сторона которого определяется углом, образуемым при пересечении двух бульваров. А мсье Ж. Браме в серии литографий 1856 года изложил свой план строительства железных дорог в городах, в частности в Париже, с системой сводов, поддерживающих рельсы, с боковыми путями для пешеходов и перекидными мостами, где будут сообщаться боковые пути <…>. Примерно в то же время в письме к Министру торговли один юрист просил возвести ряды палаток вдоль каждой улицы, где пешеходы могли бы позаимствовать зонтик или взять экипаж. Чуть позже один архитектор <…> предложил перестроить весь остров Сите в готическом стиле, чтобы он гармонировал с собором Нотр-Дам». Ibid. P. 384–386.

[K 6a, 1]

Из книги Фурнеля (глава «Париж будущего»): «Были <…> кафе первого, второго и третьего класса <…>, и для каждой категории предусматривалось определенное количество залов, столов, бильярдов, зеркал, декоративных элементов и позолоты… Существовали улицы господские и улицы служебные, равно как в хорошо организованных домах есть „лестницы парадные“ и „лестницы черные“ <…> На фронтоне казармы был барельеф, <…> прославлявший Общественный порядок: он изображал линейного пехотинца с ликом святого, поражавшего стоглавую Гидру Децентрализации… Пятьдесят часовых, выставленных у пятидесяти смотровых окошек казармы, выходивших на пятьдесят бульваров, могли видеть при помощи подзорной трубы пятьдесят часовых на пятидесяти заградительных пунктах, расположенных в пятнадцати или двадцати километрах от них. Монмартр был увенчан огромным куполом с огромным электрическим циферблатом, который был виден за два лье, а слышен за четыре, и который служил регулятором для всех часов в городе. Наконец-то была достигнута величайшая цель, к которой все так долго стремились: Париж был освобожден от гнета полезности и превращен в предмет роскоши и любознательности, это был город-выставка, помещенный под стекло, <…> предмет восхищения и зависти для иностранцев, где парижанам не было места. Ibid. P. 240–241.

[K 6a, 2]

Критика Фурнелем сенсимонистского города Ш. Дювейрье: «Необходимо отказаться от дальнейшего представления этой смелой метафоры, которую излагает мсье Дюверье… с поразительным хладнокровием, даже не замечая, что его изобретательное планирование вкупе с прогрессом возвращают Париж к эпохе Средневековья, когда каждый вид промышленности, каждый вид торговли размещались в определенном квартале». Ibid. P. 374–375 («Предшественники г-на Османа»).

[K 7, 1]

«Мы будем говорить о памятнике, который особенно дорог нашему сердцу и который кажется нам крайне необходимым под таким небом, как наше… Зимний сад! <…> Почти в самом центре города большая, весьма просторная площадь, способная вместить, подобно Колизею в Риме, значительную часть населения, будет окружена огромным светящимся куполом наподобие Хрустального дворца в Лондоне или наших крытых рынков: чугунные колонны, совсем немного каменных конструкций, просто для укрепления фундамента… Ах, мой зимний сад, каким благом я хотел бы обратить тебя для моих новоутопийцев; тогда как в Париже, огромном городе, они воздвигли тяжеловесный и безобразный памятник из камня, с которым непонятно что делать и где в этом году картины наших живописцев, размещенные против света, пеклись под палящим солнцем». F. A. Couturier de Vienne. Paris moderne: Plan d’une ville modèle que l’auteur a appelée Novutopie. P. 263–265 [1768].

[K 7, 2]

К дому мечты: «Во всех южных странах, где, согласно распространенному восприятию улицы, экстерьер дома представляется более жилым, чем интерьер, это выставление напоказ частной жизни придает жилищам вид некоего таинственного места, который усугубляется любопытством чужаков. То же самое впечатление на ярмарке: там всё представлено в таком изобилии, что то, чего нет, приобретает вид тайны». Adrien Dupassage. Peintures foraines. P. 31–35 [1769].

[K 7, 3]

Нельзя ли сравнить социальное расслоение в архитектуре (ср. описание кафе у Фурнеля в [K 6a, 2] или предыдущую и последующую заметку) с иерархией в моде?

[K 7a, 1]

К антропологическому нигилизму ср.: [N 8a, 1] (Селин, Бенн).

[K 7a, 2]

«В пятнадцатом веке… трупы, черепа и скелеты пользовались чрезмерной популярностью. Danse Macabre был представлен повсюду – в живописи, скульптуре, литературе, театре. Для художника пятнадцатого века очарование смерти в надлежащей обработке было таким же верным ключом к достижению популярности, как сексапильность в наши дни». Aldous Huxley. Croisière d’hiver (Voyage) en Amérique centrale. P. 58 [1770].

[K 7a, 3]

О внутренностях. «Мотив и его разработка восходят еще к сочинению Иоанна Златоуста „О женщинах и красоте“» (Opera. P. 523) [1771]. «Телесная красота заключается всего-навсего в коже. Ибо, если бы мы увидели то, что под нею, – подобно тому как беотийская рысь, как о том говорили, способна была видеть человека насквозь, – уже от одного взгляда на женщину нас бы тошнило. Привлекательность ее составляется из слизи и крови, из влаги и желчи. Попробуйте только помыслить о том, что находится у нее в глубине ноздрей, в гортани и чреве: одни нечистоты. И как не станем мы касаться руками слизи и экскрементов, то неужто может возникнуть у нас желание заключить в объятия сие вместилище нечистот и отбросов?» Odo von Cluny. Collationum lib III. P. 556 [1772]. Цит. по: J. Huizinga. Herbst des Mittelalters. S. 197 [1773].

[K 7a, 4]

К психоаналитической теории памяти: «Поздние исследования Фрейда показали, что это понятие» [имеется в виду вытеснение] [1774] «требует расширения <…> Механизм вытеснения <…> является особым случаем <…> более значимого процесса, возникающего, когда наше Я не может адекватно справиться с определенными запросами психического аппарата. Более общий процесс защиты не устраняет сильные впечатления; он лишь откладывает их <…>. Для ясности полезно будет сформулировать отличие памяти от воспоминания: функция памяти [автор отождествляет сферы „забвения“ и „бессознательной памяти“, p. 130] <…> заключается в сохранении впечатлений; воспоминание направлено на их анализ. Память, в сущности, консервативна, воспоминание деструктивно». Theodor Reik. Der überraschte Psychologe. S. 130–132 [1775].

[K 8, 1]

«Например, мы переживаем смерть близкого родственника <…> и думаем, что чувствуем всю глубину боли <…>. Но боль раскроет свою глубину лишь спустя долгое время после того, как, нам казалось, раны затянулись». «Забытая» боль накапливается в нас и охватывает всё существо; ср. смерть бабушки в романе Пруста. «Пережить означает мысленно преодолеть впечатление, которое было настолько сильным, что мы не сразу смогли его уловить». Это определение переживания по Фрейду в корне отличается от того, которое имеют в виду, говоря, что нечто было для них «переживанием». Ibid. S. 131.

[K 8, 2]

Отложенное в бессознательном как содержание памяти. Пруст говорит о «весьма живом и творческом сне бессознательного (сне, где в конечном итоге запечатлеваются вещи, которые нас едва касаются, где уснувшие руки завладевают тщетно искомым прежде ключом, который открывает…» Marcel Proust. La Prisonnière. P. 189 [1776].

[K 8, 3]

Классическое место о mémoire involontaire [1777] у Пруста – прелюдия к моменту, где изображено воздействие печенья мадлен на автора: «И вот уже долгое время, когда, просыпаясь ночью и снова вспоминая Комбре, я никогда не видел ничего, кроме этого ярко освещенного куска. <…> По правде говоря, если бы кто спросил меня, я мог бы ответить, что в Комбре было еще что-то <…>. Но так как то, что я припомнил бы о нем, было бы предоставлено мне только волевой памятью, памятью сознания, и так как сведения, которые она дает о прошлом, ничего не сохраняют из него, то я никогда не возымел бы желания погрезить об этом остатке Комбре. <…> Так же точно дело обстоит с нашим прошлым. Напрасный труд пытаться воссоздать его, все усилия нашего сознания бесполезны. Оно спрятано за пределами его области, вне его досягаемости, в каком-нибудь материальном предмете <…>, за которым мы этого никак не заподозрим. От случая зависит, встретим ли мы этот предмет прежде чем умрем или же его не встретим». Marcel Proust. Du côté de chez Swann. P. 67–69 [1778].

[K 8a, 1]

Классическое место о пробуждении среди ночи в темной комнате и попытках освоиться в ней: «Когда я вот так просыпался, деятельно, но безуспешно стараясь определить своим рассудком, где я, всё вращалось вокруг меня во тьме: предметы, местности, годы. Тело мое, слишком отяжелевшее для того, чтобы двигаться, старалось, по форме своей усталости, определить положение своих членов, чтобы заключить на основании его о направлении стены, о месте предметов обстановки, чтобы воссоздать и назвать жилище, в котором оно находилось. Память его, память боков, колен, плеч, последовательно рисовала ему множество комнат, в которых оно спало, между тем как вокруг него, меняя место соответственно форме воображаемой комнаты, вращались в потемках невидимые стены. И прежде даже, чем мое сознание… отождествляло жилище <…> оно – мое тело – припоминало для каждого род кровати, место дверей, расположение окон, направление коридора, вместе с мыслями, которые были у меня, когда я засыпал, и которые я обретал при пробуждении. Ibid. P. 15 [1779].

[K 8a, 2]

Пруст о ночах, погружающих уставшего в глубокий сон: «Они позволяют нам обрести там, куда наши мускулы погружают сплетенья своих ответвлений и где они вдыхают новую жизнь, сад нашего детства. Нет нужды путешествовать, чтобы вновь его увидеть; чтобы его обрести, следует спуститься вниз. То, что покрывало землю, не на поверхности, а под землей; чтобы повидать мертвый город, мало будет экскурсии, нужны раскопки». Эти слова идут вразрез с предписанием посещать места, в которых прошло детство. Но они сохраняют свой смысл и как поворот против волевой памяти (mémoire volontaire). Marcel Proust. Le côté de Guermantes. P. 82 [1780].

[K 9, 1]

Привязанность прустовского творчества к творчеству Бодлера: «Один из шедевров французской литературы, „Сильвия“ Жерара де Нерваля, производит, равно как „Замогильные записки“ Шатобриана, ощущение того же рода, что и печенье мадлен… У Бодлера, наконец, эти еще более многочисленные реминисценции являются, очевидно, менее невольными и, следовательно, по моему мнению, более решающими. Сам поэт по своей воле, с большей избирательностью и большей ленивостью, ищет, например, в запахе женщины, шевелюры и груди вдохновляющие аналогии, которые вызывают в его мыслях „лазурь необъятного округлого неба“, „порт, заполненный вымпелами и мачтами“. Я собирался было постараться вспомнить те пиесы Бодлера, в основе которых находится транспонированное таким образом ощущение, чтобы в конечном счете заново поместить себя в столь благородную филиацию и придать себе уверенности в том, что творение, пред которым я не испытывал более ни малейших колебаний, заслуживало усилий, которые я собирался ему посвятить, когда, спустившись по лестнице, <…> я очутился… среди праздника». Marcel Proust. Le temps retrouvé. P. 82–83 [1781].

[K 9, 2]

«Человек является человеком лишь на поверхности. Снимите кожу, сделайте вскрытие – тут одни машины. Затем ты погружаешься в необъяснимую субстанцию, чуждую всему, что ты знаешь, и тем не менее сущностную». Paul Valéry. Cahier B. 1910. P. 39–40 [1782].

[K 9, 3]

Город мечты Наполеона I: «Наполеон, желавший поначалу разместить триумфальную арку где-нибудь в городе, как и первую, разочаровавшую его, возведенную на площади Карусель, позволил фон Фонтену убедить себя строить имперскую столицу, которая превзойдет королевскую, включая Версаль, на западе Парижа, где имеются обширные свободные территории. Между Елисейскими Полями и Сеной <…> на плато, в конце которого сегодня стоит Трокадеро, должен был возвышаться, с „дворцами для двенадцати королей и их свиты“ <…>, не только самый красивый город, но самый красивый из городов, какие только могли бы существовать. Триумфальная арка задумывалась как первое сооружение в этом городе». Fritz Stahl. Paris. S. 27–28 [1783].

[K 9a, 1]