Ночью я проснулся от холода и оттого, что мне надо было выйти по нужде. Я обулся и выполз из палатки. На востоке небо закрывала громада горы Кирпич, но вокруг нее все уже изрядно порозовело. Я знал, что солнце должно взойти около пяти утра, значит, сейчас была примерно половина пятого. На юго-западе в бледном небе висела полная луна – очень тонкая и прозрачная. Было почти светло, и все вокруг мерцало какими-то неуловимыми серебристыми и розоватыми тонами. И ледник лежал такой мирный и голубовато-розовый, как будто это не он вчера чуть не угробил меня. Скалы были величественными и спокойными, они почти не отбрасывали теней, потому что светящееся на востоке небо и заходящая луна уравновешивали друг друга.

Я несколько раз отжался, чтобы согреться, а потом пошел и разбудил Ирину. Она сопротивлялась и пищала, что я идиот, но я все-таки вытащил ее из палатки. И она об этом не пожалела, потому что когда б еще она встретила восход прямо посреди ледника. Нормальные люди на леднике не ночуют – они проходят его днем и ставят палатку на твердую землю за перевалом. А самые нормальные вообще не лезут на ледник, а спят в теплой палатке на лесной поляне…

Мы не стали дожидаться, пока солнце покажется над скалами, – нам все-таки хотелось спать. Но мы полюбовались всеми цветами и оттенками неба, которые были подарены нам в это утро восходом и Кузьмичом. А потом вершина Пирамиды на западе вспыхнула золотом под первыми лучами, и мы, удостоверившись в том, что солнце есть и что оно встало над миром, отсалютовали ему ледорубом, включили ненадолго примус и снова забрались в спальник.

Встали мы поздно. У нас много чего болело: у Ирины – руки и плечи, потому что она два часа колола снег и лед, а у меня – вообще все, хотя я вроде ничего и не делал. И лицо у Ирины было такое, что мама не горюй! Как будто кто-то долго и методично бил ее мордой об лед, а потом еще приложился ледорубом. Даже глаза слегка заплыли. Но из этих ссадин торчал веселый и почему-то не пострадавший нос, все это безобразие обрамляли рыжие кудри… Поэтому на нее и на такую было приятно смотреть. И нам было весело, потому что мы были живы, мы видели потрясающий восход, и впереди нас ждал день, полный впечатлений, а может, и приключений. У нас было с собой все, что нужно для счастья. Спальника, палатки и имеющейся одежды, как выяснилось, вполне хватало на двоих. У нас был кофе (молотый и растворимый), чай, примерно стакан сахара и соль. Еще оставалось немножко сухарей и конфет. Я предложил не экономить и съесть их все, кроме конфеты, предназначенной для духа Гвандры.

– Днем мы не будем терять время на еду – на перевале выпьем сладкого чая из термоса. Зато если мы успеем дойти до леса, там будут грибы. А еще – малина и черника, они как раз с августа начинаются.

– А земляника?

– Не сезон, разве что совсем чуть-чуть. Но мы разожжем костер, сядем на теплую хвою и поджарим грибы на палочках.

– Ура!

Мы кое-как починили порезанный «лифчик» и двинулись вперед. Надо полагать, дух ледника Мырды остался доволен коньяком и шоколадкой, потому что мы дошли до перевала без особых приключений. Было непривычно и здорово идти налегке. Я нес Ирин рюкзак, но он мало что весил, потому что в нем не было продуктов. А она вообще шла без поклажи, насвистывая какие-то детские песенки. И когда мы прыгали через трещины, мы прямо взлетали. А потом ледник закончился, мы немного прошли по морене и вскарабкались по каменным завалам. И вот он, перевал Ак-Тюбе!

Мы пили чай, сидя на небольшом глинистом гребне, на высоте 3300 метров над уровнем моря. Над нами сияло солнце. Вокруг вздымались горные массивы, и горные пики уходили в густо-синее небо. Огромность мира просто завораживала… Только есть очень хотелось, потому что те несколько сухарей и конфет, которые мы съели на завтрак, мгновенно сгорели при такой нагрузке. Но я даже люблю это чувство голода и пустоты в желудке, когда я в горах.

На перевале, как это принято, стоял выложенный из камней тур – небольшая пирамида, в которой мы нашли записку, оставленную предыдущей группой. Я вынул ее, и мы узнали, что три дня назад здесь прошли семеро горников из Питера, направляясь в обратную нам сторону, в долину Мырды, и что у них все было хорошо, кроме погоды. Они желали нам удачи и солнца. Когда мы вернемся в цивилизацию, надо будет переслать эту записку в питерский клуб, координаты которого были указаны. Если группа вовремя не вышла на связь, близкие должны узнать, где она обозначила себя в последний раз и все ли с ней было в порядке. Ну а если никто не пропал, то получить такую записку просто приятно. И кто-то в далеком Питере порадуется, что его друзья прошли этот перевал и что вслед за ними сюда уже пришли другие сумасшедшие. Наш с Ириной поход был незарегистрированным, и никакой клуб не ждал от нас вестей, но мы решили все-таки оставить весточку тем, кто идет за нами, чтобы потом получить конверт от этих братьев по разуму (или по его отсутствию). Ирина вырвала листок из блокнота, и мы вместе сочинили стихи:

Мы запихнули листок в полиэтиленовую шкурку и оставили под камнями. Я написал на записке Ирин адрес, потому что это был ее первый горный поход и я хотел, чтобы она получила что-то на память. У нас ведь у обоих даже фотоаппаратов с собой не было – мы с ней в этом схожи, оба считаем, что когда смотришь на мир в объектив, то потом так и помнишь все через его глазок, по количеству получившихся фотографий. А больше ничего не помнишь – ни запаха, ни вкуса, ни ветра в волосах, ни солнца на коже, ни холода с голодом… Я люблю перебирать воспоминания, и они у меня куда ярче и живее фотографий. Да и таскать за собой по горам лишнюю вещь, к тому же хрупкую, напряжно. А телефоны у нас у обоих были самые простые, кнопочные, без камер… Ну короче, мы в этом смысле друг друга стоили.

Под нашими ногами простирался ледник Гвандры. Судя по всему, здесь недавно выпал снег. Трещины были закрыты, и мне это не понравилось. Мы могли пересечь ледник, спустившись на него по довольно крутому заснеженному склону, а могли – обойти его по морене, выходя на лед лишь по необходимости. Второе было безопаснее, но первое – короче. Кроме того, идти по узкой морене, глинистой, каменистой, изрезанной языками льда и ручьями, не самое большое удовольствие. Я подумал, что нам надо поторопиться и обязательно дойти до леса, потому что еда у нас закончилась, газ – практически тоже, и, если мы застрянем на высокогорье, нам предстоит не самая приятная ночь. И я решил идти напрямую.

Мы снова связались, кинули конфету в какую-то случайную трещину и стали спускаться по снежному склону. В одном месте он был таким крутым и скользким, что нам пришлось выбивать ступени. Я шел первым, спиной вперед, – вонзал в снег перед собой Ирин нож и, держась за него, одной ногой выбивал в насте ступеньку. Потом становился туда, выбивал ступеньку второй ногой, переносил нож на шаг ниже и все начинал сначала. По-хорошему, конечно, вместо ножа надо было пользоваться ледорубом, но он был у Ирины, а палку я вчера посеял в трещине… Ирина, тоже спиной вперед, шла по моим ступеням, но кое-где они обваливались под моим весом, и она сама выбивала ступеньки для себя. Ей, по-моему, ужасно нравилось, что она выбивает ступени, как настоящий альпинист. Ну типа как у Высоцкого: «Мы рубим ступени, ни шагу назад…» И она их выбивала где надо и где не надо.

Мы уже почти спустились, когда она вдруг вскрикнула, упала грудью на снег и замерла. Я был от нее в нескольких метрах и увидел, что там, где она ударила ногой по насту, зияет дыра и нога провалилась «по самое небалуй».

– Не шевелись! – крикнул я.

Я быстро спустился вниз на пять-шесть ступенек, чтобы натянуть веревку, и напрягся, ожидая возможного рывка. Но все было спокойно.

– Что там под тобой?

– Я не вижу, но нога болтается. Может, там один-два метра, а может – неизвестно сколько.

– Какая под тобой толщина наста?

– Сантиметров двадцать.

Ее ледоруб был воткнут совсем рядом с дырой, и значит, он тоже пробил наст насквозь. Весь этот участок наста мог провалиться к чертовой матери вместе с ней и ледорубом. Признаться, мне в голову не приходило, что под нами – пустота. Я думал, что этот снег лежит на каменистом склоне. Но может, там просто небольшая трещина?

– Осторожно доставай ногу и сползай вниз. На ледоруб не опирайся. Ступени не выбивай. Ледоруб вынешь аккуратно в самый последний момент. Если поедешь по склону – не страшно, я тебя удержу.

Ирина завозилась на снегу, вытаскивая ногу. Я напрягся, готовый к тому, чтобы держать ее, если она рухнет в дыру или покатится по склону. Но все обошлось. Она чуть-чуть сползла вниз, нащупала ногой мою ступеньку и вытащила ледоруб.

– Если не можешь идти без ледоруба, втыкай его, только осторожно! – крикнул я. – Не проломи наст!

Мы продолжили спуск. Впрочем, нам оставались считаные метры…

Потом был долгий путь по леднику, изрезанному трещинами. Они были запорошены снегом, и часто казалось, что это просто неглубокие и довольно пологие овражки, на дно которых можно спокойно становиться. Может, так оно и было, но этого никогда не знаешь наверняка. Мы изрядно задолбались прыгать через них. У меня ноги длиннее, да и вообще я прыгаю лучше, даже с рюкзаком. А Ире прыжки давались хуже, и очень часто она приземлялась значительно ближе к середине «овражка», чем следовало. Я надеялся, что провалиться под ней, пожалуй, ничего не провалится. Но если она поскользнется и поедет вниз по склону, то прекрасно может оказаться на тонком насте, прикрывающем провал. Я забрал у нее ледоруб, потому что понимал: если что, то это я буду держать ее, а не наоборот. Она обиженно шмыгнула носом, но ледоруб отдала…

Вообще, она меня слушалась, и я это оценил. Новички часто пытаются спорить, им кажется, что они, пройдя один-два дня по ледникам, уже все знают и умеют. Им хочется показать, что они тоже крутые, и от этого с ними бывают постоянные проблемы. Известно, что в горах чаще всего гибнут или совсем новички, или очень опытные горники. Новички гибнут даже не от неопытности, а от самоуверенности. И от нее же гибнут мастера, которые не дают себе труда застраховаться и все сделать по уму… Я боялся, что Ирина после вчерашнего будет задирать нос и пытаться командовать наравне со мной. Тем более что она привыкла командовать на катамаране. Но она подчинялась мне беспрекословно. Наверное, все-таки опыт водника сказался: на горной реке команды лоцмана не обсуждаются, их выполняют немедленно, потому что даже секундное промедление может плохо кончиться. Даже если лоцман сошел с ума и отдает совершенно нелепые распоряжения, лучше слаженно выполнить их, чем начать грести в разные стороны. А сейчас я стал для нее лоцманом… Короче, я был ею доволен. А кроме того, на нее было приятно смотреть – как она движется, как неумело, но старательно прыгает через трещины, как заправляет под шапочку выбившиеся кудри… И еще мне нравилось, что она совсем не ныла, хотя я видел, что она устала и она, конечно же, хотела есть, – не все так легко относятся к голоду, как я.

Я ее спросил, не жалеет ли она, что пошла. А она ответила, что все обалденно и она даже не ожидала, что будет так здорово. Я подумал, что она ведь не врет и не храбрится. Ей действительно все это нравилось – и не только потому, что пейзажи красивые. Она такая же сумасшедшая, как и я, – ей самый кайф, когда трудно и страшно. Мы все в детстве любили пугаться, залезая на темный чердак, ну а кто совсем смелый – шел ночью на кладбище. И кататься на качелях любили так, чтоб аж затошнило. И на деревья карабкались на самую верхушку, чтобы ветки под тобой качались и гнулись и чтобы потом лететь оттуда, обдирая руки и оставляя кровавые следы на коре. И прыгали с крыши сарая, потому что сначала очень страшно, а потом аж ноги отшибает… Обычно оно с возрастом проходит, но не у всех.