А я и правда зарабатывала себе на жизнь тем, что ныряла за ракушками. Это было давно, еще с первым мужем. Точнее, с человеком, которому предстояло стать моим первым мужем… Обычно когда говорят о ловцах ракушек, представляют себе коралловые острова и смуглых туземок, которые прыгают в океан со своих пирог, сделанных из пальмового дерева. Но и на нашем привычном Черном море хороший ныряльщик когда-то мог заработать неплохие деньги. Что же касается экзотики – я побывала на многих морях, но Черное люблю больше всех.

Мы приехали в Лазаревскую – это была наша первая совместная поездка – и сняли каморку у какой-то ворчливой местной тетки. Стояла эпоха глухого совка, а мы были молоды и неопытны и не знали, что на Черном море есть множество мест, где можно поставить палатку. Все наши знакомые (кроме тех, кому выпало сомнительное счастье достать путевку в санаторий) снимали убогие каморки у ворчливых теток, и мы поступили так же. Но мы были молоды и веселы, и нам было плевать на всех теток на свете.

Единственное окно нашей каморки выходило во двор, туда, где под фиговым деревом стоял большой стол. Здесь с утра до ночи толклись отдыхающие – арендаторы других каморок и комнат. Кто-то ел, кто-то пил, кто-то играл в карты, кто-то кормил детей манной кашей… Мы пытались заниматься любовью при наглухо задраенном и зашторенном окне и все-таки слышали каждое слово, каждый стук ложки, каждый писк ребенка, которому всовывали в рот осточертевшую кашу… Нам казалось, что мы участвуем в какой-то извращенной групповухе, и только часам к двум ночи последний постоялец покидал свое место под нашим окошком. А в шесть утра там уже появлялись любители ранних завтраков. И тогда мы стали убегать на море и, надев ласты, уплывать к горизонту. Когда люди на берегу становились крохотными фигурками неопределенного пола, мы скидывали с себя купальные костюмы, засовывали их в яркий полиэтиленовый пакет (чтобы потом найти) и пускали на волю волн. А сами предавались изысканному сексу в полной невесомости, в голубоватом сиянии пронизанной солнцем воды… Мы умели надолго задерживать дыхание… Мы теряли представление о верхе и низе… Движения были медленными и плавными, тела извивались, облекая друг друга и перетекая друг в друга… Руки жадно вцеплялись в ускользающее тело партнера. Холодные соленые поцелуи обжигали губы. Нехватка воздуха до предела обостряла все ощущения… Время от времени один из нас, не выдержав пытки удушьем, делал несколько гребков ластами, и мы хватали воздух искусанными ртами, чтобы снова погрузиться в мир потрескивающей тишины и невесомости, где царили только два чувства: жажда второго тела, которое все время ускользает от тебя, проваливаясь в голубую бездну, и жажда воздуха…

Потом мы подолгу лежали на спине, держась за руки и слегка покачивая ластами. Два загорелых стройных тела, распростертых на лучшей из постелей. Иногда я засыпала, но сон длился недолго, потому что ласты тянули вниз и мелкая рябь захлестывала лицо. Скорее, это была полудрема, невесомость сознания, дополнявшая невесомость тела. Мы могли валяться там часами – дремать, плескаться, нырять, ловить и догонять друг друга. Или расплываться в разные стороны, а потом уходить под воду и плыть обратно, чтобы встретиться на заранее оговоренной глубине. Искать партнера в голубом сиянии, или в темнеющей с каждым гребком бездне, или среди гигантских, покрытых ракушками валунов. И потом, взявшись за руки, задыхаясь, плыть наверх, жадно глядя, как приближается маслянистое пятно солнца… Всплывать на искрящуюся поверхность, хватать воздух обожженными легкими и показывать маленький трофей, схваченный на морском дне, – яркий камушек или изящную ракушку, из которой на растопыренную ладонь вылазит рак-отшельник, щекоча кожу крохотными лапками…

Нудизм входил в моду, и на обочине любого пляжа можно было видеть парней и девушек без купальных костюмов. Мы подплывали к ним и, обнаженные, лежали на скалах, пропитываясь солнцем и солью. Тело становилось легким, голова кружилась от ныряния и голода, потому что мы не утруждали себя обедами, морская вода вытекала из носа.

По вечерам мы ужинали в кафе, а потом сидели на берегу с бутылкой вина и смотрели, как солнце садится в пурпурное море. И понимали, почему Гомер называл море «винно-чермным». А иногда, если наступившая ночь была безлунной и темной, мы уплывали подальше от пляжа, за пределы городской засветки, и там любовались свечением крохотных микроорганизмов, которые устраивали нам пышную иллюминацию, стоило энергично пошевелить в воде рукой или ногой. Море светилось не всегда, но иногда нам везло, и наши тела, пронзающие воду, казались факелами, рассыпающими мириады искр. А по руке, выброшенной вверх, стекали горящие капли.

Мы брали в море недопитую бутылку и приканчивали ее вдали от берега. Пена игристого вина смешивалась с морской пеной. Поцелуи пахли виноградом, йодом и солью…

А через несколько дней мы поняли, что у нас закончились деньги. Закончились неожиданно, окончательно и совсем. Настолько совсем, что мы не могли даже заказать разговор с домом – эра мобильников еще не наступила, и для телефонных переговоров надо было идти на почту и платить. Каморка наша была оплачена на месяц вперед, но обратных билетов у нас не было.

Три дня мы питались инжиром из чужих садов – тяжелые ветви свисали над заборами и при определенной ловкости можно было сорвать несколько ягод, не нарушая границ частной собственности. Три дня мы ныряли, собирая рапаны – крупные, розовые внутри ракушки, которые давно стали одним из символов черноморских курортов. Мы вываривали их на хозяйской кухне, и тетка ругалась, а нас мутило от густого вонючего пара. Мы знали, что моллюсков этих можно есть, но без приправ, без лимонного сока и без хлеба они казались нам отвратительными. Нас тошнило от голода, и запах рапанов усугублял наши муки… Мы вытаскивали вареных моллюсков из раковин, а потом часами полировали эти раковины о крупный прибрежный песок, счищая известковый налет, в кровь стирая пальцы. К счастью, у меня был с собой бесцветный маникюрный лак – без него даже самая красивая ракушка выглядит тусклой, стоит ей высохнуть.

Когда первая партия – с полсотни штук – была готова, мы соорудили лоток из позаимствованной в хозяйском сарае фанеры и отправились на городской пляж. Мы надели на себя самую яркую одежду в самых немыслимых сочетаниях – нам надо было привлечь к себе внимание. Я выпросила у хозяйки красную тряпку и сделала Андрею чалму. Себе соорудила подобие сари из пестрой купальной простыни… Как нам было стыдно!

– Рапаны! Рапаны! Кому рапаны! Покупайте, завтра уходим в море!

– А где вы их ловите?

– Видите, на горизонте стоит на рейде корабль? Мы с него! Аквалангисты… Завтра отплываем в Турцию. Покупайте ракушки! Таких больших и красивых вы нигде не достанете!

– А почем они?

– По рублю. Мелкие по полтиннику. А вот эти, самые крупные, по три рубля.

Продав несколько ракушек, мы взяли в ближайшем ларьке бутылку портвейна и выпили ее из горла в какой-то подворотне – для храбрости. Стало не так стыдно и даже весело.

Унылые люди, лежащие на пляже, уже успели искупаться в мутной прибрежной водичке, выпить пива и сыграть в карты. Наше появление вносило хоть какое-то разнообразие в их тоскливый отдых. Толстые мужики, оторвавшись от карт, манили нас пальцем, и мы кидались на зов, выкладывали перед ними свой товар.

– На какой глубине собирали?

– Пятьдесят метров!

– Там же темно!

– Конечно! Мы берем под воду специальные фонари. Но риск велик. Наш товарищ погиб в такой экспедиции три года назад.

– Я слышал, ныряльщики болеют какой-то особой болезнью?

– Кессонная болезнь. Она многих губит. Но мы пока живы… Покупайте, пока мы живы…

– А что, будет неплохая пепельница…

Дети сбегались к нашему лотку:

– Мама, мама! Мне вот эту!

Вечером мы ужинали в ресторане и стертыми в кровь пальцами поднимали бокалы с шампанским – за Черное море!

Мы не привезли домой денег, но сезон провели отлично, ни в чем себе не отказывая. Чтобы меньше травмировать пальцы, купили металлическую щетку и перчатки. Купили большой флакон нитролака и кисточки. А на следующий год поехали в Лазаревскую без денег – мы знали, что море нас прокормит. Очень скоро нам надоело самим обрабатывать и продавать рапаны, и мы нашли бабку, которая брала их у нас сырыми – оптом, по пять копеек за штуку.

Мы вставали с рассветом, слегка перекусывали и шли на дикий пляж. У нас были с собой арендованная тачка, две пары ласт, маски с трубками и большая нейлоновая сумка. Мы отплывали метров на сто-двести от берега; здесь нам никто не мешал, а рапаны водились во множестве. Основные их колонии лежали на глубине от восьми до десяти метров – может, и глубже, но там уже было совсем темно, да и нырять туда было трудно. В основном нырял Андрей – он делал это лучше меня. Первые пять-шесть метров он был виден мне сверху, потом исчезал в голубом сумраке, и, даже надев маску, я не могла его разглядеть. Я всматривалась в глубину, стараясь предугадать его появление, но он всегда выныривал в самом неожиданном месте – случалось это минуты через полторы после погружения. Иногда он задерживался, и я начинала волноваться, но рано или поздно его голова показывалась над поверхностью – часто метрах в десяти, а то и двадцати от меня. Он резко выдувал воду из трубки и, распластавшись на воде, приходил в себя, а я подплывала и забирала у него очередную добычу – пять-шесть рапанов. Случалось, что он вытаскивал их до десятка, засовывая в плавки все то, что не умещалось в руках. Я складывала ракушки в нейлоновую сумку и вела счет. Когда сумка наполнялась до половины, держать ее в руках становилось неловко, и я ложилась на спину, а сумку ставила на живот. Забив ее доверху, я отправлялась на берег, везя на себе около пятнадцати килограммов добычи. В воде она ничего не весила – надо только было плыть, согнувшись в пояснице, чтобы сумка находилась под водой… Пока я разгружалась, пересчитывала рапаны и возвращалась в море, Андрей отдыхал. Мне отдыхать не приходилось, но я и не нуждалась в отдыхе. Я воспринимала эту работу как спорт, и легкая усталость радовала тело. Насколько это было интереснее, чем валяться на пляже или бесцельно плавать вдоль берега…

Набрав к полудню тысячу ракушек, мы отвозили тачку к своей покупательнице и получали пятьдесят рублей. Моя зарплата корреспондента провинциальной газеты составляла сто рублей в месяц. Ни до, ни после я никогда не зарабатывала так много. Но дело было не только в деньгах. Море стало для нас домом, другом, кормильцем. Мы были с ним на «ты». Мы любили его, и оно отвечало нам взаимностью. Иногда оно дразнило нас, устраивало небольшие летние шторма, и мы, к ужасу отдыхающих, купались в двухметровых волнах. Зайти в воду всегда легко – гораздо труднее выйти. Страшно из глубины пересекать полосу прибоя, когда одно неверное движение, один недоплытый или переплытый в сторону берега метр могут стоить тебе жизни. Волна швырнет тебя о камни, размозжит голову, потащит бесчувственное тело обратно в море… Мы знали, что это может случиться с кем угодно, но только не с нами. Море было нашим другом, и мы не боялись его. Оно предлагало нам поиграть, и мы принимали его вызов; оно вспенивало адреналин в нашей крови, но ни разу не обидело нас по-настоящему, а несколько синяков и разбитые локти и колени не в счет… Потом, пока вода очищалась после шторма, море давало нам пару дней отдыха. Мы уходили на целый день в горы, в Мамедово ущелье, купались в ледяной воде реки Куапсе, собирали ежевику, валялись на солнечных полянах, одурманенные запахом хвои. Или сидели на открытой веранде какого-нибудь ресторана, пили хорошее вино и слушали, как отдыхающие проклинают непогоду и жалуются на волны… Что они понимали в непогоде и в волнах… Что они знали о море… Они проводили свои дни на переполненном пляже, на лежаках, грязных от чужого пота. Их дряблые тела обгорали на солнце, и они прятали их под зонтики. Их пивные животы мешали им прыгать в пену прибоя. Их вялые легкие не позволяли им нырять… Иногда их мужчины просили наловить им крабов. Они небрежно подзывали нас, а потом величественно расплачивались. Они презирали наш труд, а я искренне презирала мужчин, которые платят мне – женщине – за то, что я умею нырять и плавать лучше их. Они приезжали сюда раз в год, чтобы спускать заработанные унылым трудом деньги. Они считали, что получают здесь удовольствие… Что они знали об удовольствиях! Что они знали о том, какой это может быть кайф – работать…

Мы думали, что станем миллионерами – по крайней мере, по советским меркам. Тот факт, что мы истребляем рапан, нас не смущал – эти хищные моллюски были занесены в Черное море только в двадцатом веке на днищах судов, идущих с Дальнего Востока. За несколько десятилетий они успели изрядно навредить местной фауне, и, уничтожая их, мы служили Черному морю… Мы выловили их тысяч двадцать, когда наша оптовая бабка сообщила, что обеспечена товаром на много лет вперед. Мы нашли другую бабку, но и она сдалась дней через десять. Мы пошли по рукам. В конце концов нам пришлось ездить к очередной покупательнице на автобусе в какое-то богом забытое селение. Водители ругали нас и нашу тачку, вонючая вода капала и растекалась по автобусу, пассажиры требовали высадить нас. Мы стоически терпели ругань и платили водителям двойную цену. Но и эта, дальняя, бабка отказалась от нас на седьмой тысяче ракушек. Мы переполнили лазаревский рынок рапан и спровоцировали «кризис перепроизводства» – тогда это был модный термин, который совковые журналисты и агитаторы употребляли, говоря о странах капитализма. Наш личный капитализм в отдельно взятой Лазаревской накрылся. Мы переехали в Адлер, но там рапаны в должном количестве не водились. Впрочем, скорее всего, водились, но мы еще не знали, где их искать. А попытка заранее найти оптового покупателя привела к тому, что двое местных парней вычислили нас и предложили убраться из города. Что мы и сделали, потому что знали по опыту – никогда не надо плыть против течения. Море дало нам то, что хотело дать, – свою дружбу и целое лето счастья. Кроме того, у меня уже появилось подозрение, что наши игры в километре от берега принесли мне еще одну нежданную радость. Что ж, детям не впервой было появляться из морской пены – примером тому Афродита, родившаяся из пены, смешанной с семенем Урана. Я хотела назвать дочку Мариной, что значит «морская», но родился сын.

Кстати, домой мы вернулись почти без денег – мы так и не поняли, куда они делись. Мы зарабатывали их играючи и тратили не считая. Думаю, это лучшее, что можно делать с деньгами.