День был ясный, солнце пылало в густо-синем небе, а скалы отбрасывали бледно-синие тени, и ледник пестрел темно-синими трещинами. А остальное было белым, серым или коричневым всех оттенков. Но свет вокруг так бушевал и бил по глазам, что было даже странно, что все это – от одного-единственного солнца. И ветер дул порывами – веселый и мощный.

Мы спустились немного вниз. Впереди, направо от нас, вздымались крутые, обкатанные ледником скалы типа «бараньи лбы». Я слышал, что их можно обойти поверху, изрядно сократив путь. Но я ничего не хотел сокращать – я ведь для этого ледника сюда и пришел – ну, не для него одного, но и для него тоже.

Ледник лежал левее; между ним и скалами темнела полоса морены – мешанины камней и песка, которые оставляет ледник, сдвигаясь в сторону.

Из-за поворота скалы вышли трое парней с рюкзаками и ледорубами. Они были в обвязках и карабинах, хотя веревку уже сняли. Здесь всегда приятно встретить людей, потому что эти люди – твои братья по духу и разуму… Им было лет так от тридцати до шестидесяти. И, судя по щетине и какой-то общей одичалости, они бродили по горам недели две, не меньше. Эта одичалость, она сразу заметна. Вроде и одежда на них не такая уж и грязная – шмотки ведь пачкаются в первые два-три дня, а потом все как-то стабилизируется. И лица обгорают в первые дни, потом, наоборот – краснота проходит и кожа становится просто загорелой, а загореть и на пляже можно. Но что-то такое неуловимое появляется в человеке, который бродил по ледникам и скалам больше двух недель. Какая-то отрешенность во взгляде. Какое-то спокойствие… Даже не знаю что. Но оно будет еще долго заметно, пока городская суета его не смоет – до следующего похода. А окончательно, наверное, оно не уйдет никогда.

– Привет!

– Привет! Вы откуда?

– Сейчас – от перевала Мырды-1. А вообще, у нас шесть вершин позади.

– Какие?

Парни замялись. Потом старший ухмыльнулся:

– Разные. Вообще мы немножко еще в Грузию заскочили. Сюда погранцы не добираются, ни наши, ни чужие. Ходи где хочешь… Говорят, скоро системы слежения поставят, но пока вроде обходится… А вы куда?

– На перевал Ак-Тюбе.

– За бараньими лбами камнепад. Ледник в основном открытый[14], проходится нормально. Мы его по центру пересекали. Вы-то правее пойдете, вдоль Пирамиды. Но к скале не прижимайтесь, попадете под камни.

– Спасибо!

– У вас пожрать чего-нибудь не найдется? Сутки не ели – задержались на маршруте, и все закончилось. Хоть по сухарю.

– Конечно.

Мы скинули рюкзаки. Я достал луковицу и отрезал три ломтя сала и три ломтя хлеба. Ирина вынула пачку с сухарями, дала парням по две штуки. И еще отдала последний оставшийся у нее огурец. Парни попытались вернуть три сухаря:

– Вам не хватит. А мы сегодня в Узунколе пообедаем.

– Ничего, мы к ночи будем в лесу, там еды навалом. У вас газ есть?

– Закончился.

– Может, вам чай сделать?

– Нет, вы идите. Вам хорошо бы сегодня к лесу спуститься, до него нормальных ночевок не будет. Разве что на озере за перевалом… Но там нежарко и хвороста нет. Постарайтесь дойти до леса. Удачи вам!

– И вам.

– Ты смотри, девчонку береги, – ухмыльнулся старший. – Чего это она у тебя без ледоруба?

– Не волнуйся, сберегу.

Ирина как-то вдруг засмущалась, у нее даже кончик носа покраснел. Но видно было, что ей этот разговор приятен. Наверное, потому, что ее назвали девчонкой. Черт его знает, сколько ей лет. А может, потому, что она почувствовала себя на равных с этими крутыми парнями. Она шла на ледник, с которого они только что спустились, и подразумевалось, что у нее должен быть ледоруб… Да она, наверное, ледоруб и увидела-то впервые вчера вечером… Хотя она тоже крута по-своему как водник – что ей ледоруб!

Я дал парням три сигареты, чтобы они уж точно дотянули до Узункола. Они скинули рюкзаки и устроились на перекус и перекур. А мы вышли на морену, прошли немного, увязая в месиве камней, и уперлись в край ледника. Я достал страховку, мы надели «трусы» и «лифчик» и связались. Ледоруб я отдал Ирине, а себе взял ее трекинговую палку, с которой снял резиновое кольцо-ограничитель. В моих руках ледоруб был бы полезнее, а что касается Ирины, я вообще сомневался, что в решающую минуту она сумеет им воспользоваться. Но как-то мне неловко казалось брать ледоруб, когда новичок, да еще и женщина, идет с этой палочкой. Я знал, что для новичка ощутить в руках ледоруб очень важно, это прибавляет сил и уверенности в себе. Так оно и получилось. Она этот ледоруб у меня взяла, как рыцари в кино принимают прославленный меч из рук оруженосца. У нее аж плечи развернулись и нос задрался кверху.

Я привязал ледоруб к «усу» – одному из концов веревки, проходящей через Ирин карабин, и объяснил ей, что, если она начнет куда-нибудь проваливаться, падать, съезжать, надо всем телом вогнать рукоятку в снег и повиснуть на ледорубе. А если вокруг будет лед, то цепляться за него надо клювом ледоруба. И еще объяснил, что если падать буду я, то делать надо то же самое. Честно говоря, я не думал, что ей или мне предстоит куда-то всерьез проваливаться: один ледоруб и одна страховочная система на двоих не располагали к тому, чтобы падать в трещины, и я собирался идти очень осторожно, тщательно обходя все места, где лед или наст могут обрушиться. Но один из нас всегда может поскользнуться и поехать по склону – тогда второму придется его удерживать.

Еще я объяснил Ирине, что, если она поймет, что не может меня удержать, надо или перерезать веревку, или развинтить муфту и отстегнуть карабин, который соединяет с веревкой ее «лифчик». Я несколько раз заставил ее отстегнуть этот карабин, чтобы довести дело до автоматизма. А она сказала:

– Я все равно не смогу это сделать.

– Ну и дура… Жить захочешь – сделаешь. И вообще, твое дело – повиноваться. Ты первый раз в настоящих горах, и я руководитель группы. Понятно?

Она кивнула. Но по глазам было понятно: она решила умереть, но не отстегиваться. Все это я уже видел много раз. И видел, как люди отстегивались или обрезали веревки, когда им по большому счету ничего еще и не грозило – так, поскользнулся кто-то на почти ровном месте… Страх смерти – он может сделать с человеком что угодно, и заранее этого не знает никто: ни сам человек, ни окружающие. Я в разных ситуациях бывал, в том числе не в самых приятных, и мне вроде пока стыдиться нечего. И все-таки я в себе не уверен до конца. Когда буду уверен, брошу ходить в горы. Может, книги начну писать. Или в монастырь уйду – неважно в какой, например в буддистский.

Но пока мы шли по довольно-таки спокойному месту, перепрыгивая через трещины или обходя их. Ледник был «открытый» – то есть трещины не были завалены снегом, и мы их прекрасно видели. Я шел впереди, Ирина – сзади, метрах в пятнадцати, почти натягивая веревку. На веревке я навязал узлов, чтобы они играли роль тормоза, если вдруг что… Кое-где мы так расслаблялись, что даже шли рядом, хотя этого делать нельзя. Потому что если один из нас провалится, то даже если второй зарубится и удержится наверху, первый будет лететь вниз на всю длину веревки. А дно трещины может оказаться гораздо ближе, и очень навряд ли это будет мягкий снег – скорее камни или поток ледяной воды. Идти надо так, чтобы веревка была натянута и упавший сразу же повис в воздухе. Но только, когда идешь всего лишь вдвоем, да еще с одним ледорубом на двоих, это все теряет смысл. Я понимал, что, если Ирина неожиданно ухнет в трещину, я один ее не удержу, тем более без ледоруба. Ну а она меня и с ледорубом не удержит. Кроме того, в реальности выдерживать расстояние все равно не получается, особенно если идешь с женщиной-новичком. То ей надо помочь через трещину перепрыгнуть, то руку подать, потому что скользкий подъем и она падает.

То она вдруг видит перед собой пролом, а за ним, далеко внизу, – огромную ледяную пещеру, на дне которой с грохотом бурлит широченный поток талой воды и обрывается в бездну. Солнце пылает в этой пещере, врывается в дыру, пронизывает почти прозрачный по краям лед, расцвечивает его голубым и зеленым. А внизу пена горит белым огнем, вскипает тысячами всплесков и брызг и ухает в черноту провала. Это – одно из начал реки Мырды. Такими подледными каналами пронизан, наверное, весь ледник, и я не позавидую тому, кто свалится в эту грохочущую бездну. Скорее всего, он навеки застрянет в узких тоннелях, и вода будет понемногу выносить его останки: клочки одежды и волос, мелочи, вываливающиеся из порванного рюкзака, клочки истерзанной, изрезанной, но вечно свежей холодной плоти. А может, он нигде не застрянет, и то, что от него останется, вынесет в один из водопадов, которые мы видели на Верхних Мырдынских ночевках. И его избитый до неузнаваемости труп осядет ниже, в мелких разбоях[15] реки Мырды, там, где она неспешно струится по своей долине. Он будет лежать, затерявшись среди мелких камней и травы, пока не наступит пора дождей и мощное половодье не вынесет его ниже, в реку Узункол, а потом и в Кубань. Там он до смерти напугает каких-нибудь водников, сплавляющихся на катамаране и привыкших пить воду прямо из реки. Они еще долго будут брать с собой пятилитровки с питьевой водой – благо для катамарана лишние десять килограммов не проблема. А бедные горники, таскающие все, что им надо, на спине и выдавливающие перед походом половину зубной пасты из тюбиков, чтобы снизить вес, так и будут пить воду изо всех встреченных по дороге водоемов… Интересно, сколько несчастных уже проделало свой скорбный путь по тем рекам, из которых я пил?

А свалиться в эту бездну очень нетрудно: лед над нею не такой уж и толстый и неизвестно, где он проломится. И неизвестно, где проходят подо льдом эти жуткие каналы…

Но Ирина, увидев пещеру, визжит от восторга. Это зрелище действительно впечатляет, и мне стоит больших трудов оттащить ее подальше и не дать ей стать тем самым, о чем я только что рассказал.

Мы обошли бараньи лбы по краю ледника, под скалой, и скоро нам прямо на льду стали попадаться свежие камни. По камню всегда видно, свежий он или нет, – если он упал хотя бы неделю назад, он успевает как-то угнездиться. Впрочем, ходить там, где камни падали неделю назад, тоже дело не самое лучшее. Но эти были совсем свежими. Некоторые – величиной с кулак, а некоторые – с арбуз. Лежали они не под самой скалой, а далеко на льду: видно, их рикошетом отбрасывало от уступов, а потом они долго катились… Видел я человека, которому в голову угодил такой камень. Вернее, видел то, что от него осталось… Короче, я посмотрел на эти камни и решил взять левее… Тем более что край ледника уже становился вздыбленным, изломанным, а к центру вроде было ровнее. Да ледник и сам сдвигал нас к центру, кидая нам под ноги трещины, которые удобнее было обходить слева.

Так мы и шли. И солнце пылало над ледником Мырды и растапливало его понемногу, но мы знали, что никуда он не денется, и шли довольно весело. Нам стало жарко, и мы разделись до маек. Небо над нами было таким синим, каким оно никогда не бывает внизу. И фантастически чистый воздух врывался нам в легкие с каждым вдохом – а дышали мы очень активно, потому что шли быстро, да и воздух на таких высотах – около трех тысяч метров – уже слегка разрежен.

Если мы оборачивались назад, то видели, наверное, на десятки километров вдаль, и где-то там, за ледяной пустыней, по которой мы шли, едва виднелись поросшие лесом горы (отсюда этот лес казался мхом). А вокруг ледника вздымались голые скалы, высокие и не очень, крутые и пологие, с бесконечными белыми пятнами снежников… За ними стояли другие – множество ярусов. И нам, пробиравшимся уже почти по центру этого гигантского ледяного поля, безжизненный мир вокруг казался невообразимо огромным. Было странно представить, что мы пришли сюда пешком и что в каких-нибудь нескольких часах пути люди собирают малину в лесу, ставят палатки на теплую хвою, жгут костры, переходят горные потоки по деревянным мостикам и пользуются прочими благами дружелюбной природы и цивилизации.

Вокруг никого не было, даже птиц в небе, даже орлов, потому что им здесь ничего не перепадает – никакой живности на леднике нет. И скалы вокруг голые; на этой высоте не растет даже трава, поэтому не встретишь не то что зубра – полевку. И людей не было. Встреченные нами голодные нарушители государственной границы давно пропали из виду. Местным здесь делать нечего, а пограничники в такие места без особой надобности не ходят. Здесь, кроме альпинистов и горных туристов, вообще никто не бывает. Мир вокруг нас был абсолютно безжизненным: снег и лед, вода и скалы, небо и солнце… Но все это было таким живым, что аж вибрировало. И я чувствовал, что жизнь – это не только слабые и болезненные сгустки плоти, которыми были мы сами. Жизнь – это солнечные лучи, будящие лед и превращающие его в клокочущую воду. Жизнь – это теплые капли, струящиеся по нагретой скале. Это ветер, который с воем проносился мимо, а потом вдруг добрел и гладил наши щеки. И все вокруг было наполнено энергией, от которой у меня просто кончики пальцев пульсировали и волосы вставали дыбом, как наэлектризованные… Когда мы пару раз останавливались, чтобы передохнуть, и я сбрасывал рюкзак, мне казалось, что я сейчас взлечу. Но я не взлетал, потому что мне и без этого было классно.

Ирина сказала, что хочет есть, но я не разрешил. Она обиженно шмыгнула носом, но промолчала. Я достал из кармана пакетик с сухофруктами и дал ей несколько долек абрикоса. Пока все шло хорошо, но ни из чего не следует, что и дальше все будет так же. Я хотел за один день пересечь ледник, дойти до перевала, спуститься с него, пройти второй ледник – Гвандру – и выйти к озеру. В крайнем случае там уже можно заночевать в человеческих условиях (леса еще нет, но трава уже есть). А по-хорошему надо пройти еще километров пять-семь, спуститься к лесу и заночевать у костра. Но я знал, что всякое может случиться… Нет, совсем не обязательно какой-нибудь экстрим. Но один из нас может оступиться и растянуть связки на ноге. А еще можно свалиться в неглубокую трещину и намокнуть, и придется распаковывать рюкзак и переодеваться. А потом туман вдруг опустится, и мы будем пережидать непогоду… И доползем до озера, когда солнце сядет.

Или ничего не случится, и мы засветло дойдем до озера и даже до леса. И тут хлынет мерзкий холодный дождик, и начнем мы ставить мокрую палатку на мокрую траву в местах, где по ночам градусник падает заметно ниже нуля (по крайней мере, на высоте озера точно падает). И будем лежать в сырых спальниках и вспоминать те тридцать минут, которые потеряли днем. А не затевались бы с обедом – успели бы поставить палатку до дождя.

И так вот мы шли по леднику Мырды, слегка подкрепившись сушеными абрикосами, и все мыслимые стихии окружали нас и вливали в нас свою энергию. Я, честно говоря, в таких условиях вообще могу не есть, и даже не хочется. Потому что солнце, и воздух, и глоток ледниковой воды дают тебе все, что надо…

А потом мы увидели широкую трещину. Она извивалась и уходила вдаль в обе стороны. Одного конца ее не было видно, второй упирался в крутой скальный выступ, карабкаться на который нам явно было не по силам. В нескольких местах трещину пересекали снежные мосты. Один такой мост лежал прямо перед нами. Он был довольно широким (в смысле, слева направо) – метра три, не меньше. Мне он показался достаточно прочным – снег успел слежаться, это был плотный наст, по краям толщина его была сантиметров тридцать, но в центре, наверное, побольше.

Ширина трещины была в этом месте минимальной – около полутора метров. Мысль о том, чтобы прыгать, мне и в голову не пришла. Даже сняв рюкзак, таким прыжком можно к чертовой матери обвалить края трещины и приземлиться на дно, которого и видно-то не было. Я даже не стал подходить к ее краю и смотреть на это дно.

Я отошел от трещины, отстегнулся, забрал у Ирины ледоруб и надел на него свой карабин с веревкой. Потом вбил ледоруб в наст и стал сверху, чтобы он уж точно не выскочил. Часть веревки я смотал в кольцо и взял в руки, чтобы стравливать постепенно. Ирина была легче меня, и я велел ей идти первой, не топая и не задерживаясь. Она так и сделала, и наст не шелохнулся и не скрипнул под ней. Она перешла на другую сторону, и я снова пристегнулся и перекинул ей ледоруб. Я думал, Ирина поставит такую же страховку, как и я, но она подобрала ледоруб и пошла вперед, даже не привязав его к усу. Я окликнул ее, но она не услышала, потому что был сильный ветер, он прямо выл в ушах. Кричать громче я не стал, чтобы не вызвать обвал моста, – вообще-то, это предрассудок, криком даже лавину не сдвинешь, не то что мост, но мало ли… Можно было подождать, пока веревка натянется, и знаками показать Ирине, что она должна делать. Но она все равно грамотно не сделает… Да и не настолько я тяжелее Ирины – раз она прошла, то и я пройду… И я ступил на мост…

И тут раздался треск, и мир вокруг рухнул, превратившись в облако белого крошева. Я инстинктивно попытался ухватиться за край трещины, меня ударило о какой-то выступ, я проехал задом по льду, зацепился за что-то рюкзаком, приложился мордой о колючий наст и наконец повис на своих «трусах», раскачиваясь и ударяясь о стену. Я даже не испугался – настолько это было неожиданно. Потом я понял, что произошло. И еще я вспомнил, что Ирина не привязала ледоруб к «усу». Я представил, как она лежит на снегу, вцепившись в ледоруб, который она, видимо, успела воткнуть в наст (успела, раз я еще жив). Склон там был направлен в сторону трещины. Если она отпустит ледоруб, мы оба немедленно ухнем вниз. Да если бы и не было никакого склона, женщине на скользком насте не удержать мои шестьдесят пять килограммов плюс рюкзак, висящие над пропастью. Я буду жить ровно столько, сколько она сможет держаться за ледоруб. Наверное, когда веревка потащила ее назад, она успела зарубиться, пока ее волокло по снегу. И значит, она растянута между ледорубом, в который вцепилась вытянутыми руками, и веревкой, на другом конце которой висят все мои килограммы и моя жизнь. И тут мне стало по-настоящему плохо. Я понял, что это может длиться еще несколько минут, а если она проявит мужество и упорство, то несколько десятков минут. И это будут самые страшные минуты моей жизни. А потом я умру… или умрем мы оба.

– Расстегни карабин, – сказал я. Я боялся кричать, чтобы не вызвать обвал и не обрушить что-нибудь еще. И я боялся, что она не сможет расстегнуть карабин, потому что руки у нее заняты ледорубом, а как только она его бросит, она рухнет в пропасть вслед за мной.

Наверху молчали. Я даже не знал, слышит ли она меня. Я потянулся к своему карабину и попытался открутить муфту, но дрожащие пальцы не слушали меня. Они хотели жить. Мой разум знал, что я уже умер, но тело сопротивлялось. Руки тряслись. Кроме того, я подумал, что натянутая до предела веревка не выскочит из карабина, даже и расстегнутого, – ведь она проходит выше защелки. Тогда я достал из кармана нож. Перерезать веревку можно и дрожащими руками. Или я просто тяну время? Мне стало стыдно, и страх слегка отступил. Вот он, самый главный момент в моей жизни. Момент, для которого я читал книги о сильных людях, и ходил в горы, и тренировал дух и тело. Момент, который не повторится. Переиграть его нельзя. В вечности я останусь тем, чем буду сейчас. Я вынул нож из чехла. Вспомнил почему-то, что в рюкзаке у меня есть фляжка с коньяком и шоколадка. Я их берег для ночи после перевала. До слез стало жалко эту фляжку. Я полоснул по веревке. Это был качественный витой шнур, состоящий из множества нитей. Несколько нитей лопнули. Я стал резать дальше… Я резал очень медленно – пальцы сопротивлялись, как будто жили своей жизнью и принимали решения независимо от меня… И тут я услышал Ирин голос над самой своей головой:

– Женька, ты в порядке?

Я не понял, как она здесь оказалась и почему веревка по-прежнему натянута. Я только испугался за нее, потому что мне самому терять уже было нечего.

– Блядь! Сейчас ты свалишься вслед за мной! Отстегни карабин! Отползи от края!

– Я уже отстегнула, точнее обрезала. Я закрепила веревку на ледорубе.

Сначала я ничего не мог говорить. Потом я долго и тихо матерился – это были единственные фразы, которые у меня получались. Наконец я спросил:

– Как ты это сделала?

– Когда мост затрещал, я упала на ледоруб и вогнала рукоятку в наст, а карабин, прямо застегнутый, как он был на мне, нацепила на клюв ледоруба. Мост ведь не сразу рухнул – ты довольно долго падал, несколько секунд… Потом я отрезала «лифчик» от карабина – резанула где придется. Наверное, я все неграмотно сделала, и я испортила «лифчик». Но ледоруб хорошо воткнут, и карабин вроде держится. Не знаю, сколько они выдержат. Давай решать, как тебя вытаскивать.

Обалдеть! И ведь она впервые на леднике!

Я был так потрясен своим неожиданным шансом на жизнь, что не сразу понял: все не так радужно, как кажется, и совершенно непонятно, что делать дальше. Мост рухнул не полностью: со стороны Ирины он нависал над трещиной здоровенным карнизом, в который врезалась моя веревка. Я не мог помочь Ирине вытаскивать меня, потому что не мог, не раскачиваясь, дотянуться до стенок, а раскачиваться было нельзя, потому что ледоруб выскочит. Кроме того, я не мог перелезть через нависающий надо мной карниз. Палку я уронил. Мои руки и ноги болтались в воздухе. А сам я висел на глубине примерно четырех метров от края. Я посмотрел вниз, и мне опять стало нехорошо. Там несся водный поток – не слишком бурный, но быстрый. Оценить глубину трещины я не сумел, во всяком случае падение туда ничем хорошим закончиться не могло.

Я велел Ирине прикопать ее рюкзак в снег рядом с ледорубом и связать их лямками. Это хоть немного увеличивало шанс на то, что ледоруб не выскочит. Потом она легла на всю эту конструкцию, чтобы ее утяжелить, а я стал выпутываться из своего рюкзака. Я решил его сбросить, потому что у нас не было лишней веревки, чтобы его вытащить. Там лежало много полезного и почти все наши продукты, но для человека, который только что считал себя трупом на дне ледниковой трещины, такие вещи уже не имеют значения. А лишние тридцать килограммов – очень даже имеют. В рюкзаке Ирины были ее палатка, спальник, котелок и немного еды. Единственное, чего там не было, – это примуса.

Как я снимал с себя рюкзак и доставал из него примус, мобильник, деньги и документы – об этом можно было бы сложить отдельную легенду. Но я ее не сложу, потому что я сам не понял, как умудрился это сделать. Коньяк с шоколадкой лежали на самом дне, и я решил принести их в жертву божеству этого ледника вместе со всем остальным, что там было. А вот куртку я хотел достать – она лежала в клапане. Но рюкзак выскользнул у меня из рук, улетел на дно, и его немедленно унесло потоком. Примус я успел прицепить к «трусам». Я почувствовал себя немного мобильнее, но до стенок дотянуться так и не смог, а раскачиваться боялся, чтобы не вырвать ледоруб из наста (я удивлялся, что он вообще там еще держится). Я болтался над пропастью и прекрасно понимал, что вытащить меня Ирина не сумеет.

Единственное, что можно было сделать, – это срубить карниз, чтобы я вылез по стенке. Но тот, кто будет его рубить, рискует свалиться вниз. Второй веревки у нас не было, да ледоруб и не выдержит двоих.

– Я буду рубить лежа и очень аккуратно, – сказала Ирина.

Мне оставалось только принять это как данность. У Ирины был довольно большой нож в пластиковых ножнах – водники таскают такие на себе, чтобы при перевороте катамарана быстро обрезать стремена, если ты в них запутался. Ножи эти легкие, водоплавающие, острые – но с фиговой пластмассовой рукояткой. Для того чтобы долбить наст и лед, они ни с какой стороны не предназначены. Я боялся, что рукоятка отвалится после первых же ударов, но мой складной нож подходил для этого еще меньше. Мы решили, что Ирина начнет работать своим ножом, а если он сломается, я постараюсь докинуть ей свой.

Следующие два часа были адом – не таким, где огонь и сковородки, а дантовской Джудеккой, где вмерзшие в ледяное озеро грешники казнятся неподвижностью и холодом. Ирина кромсала наст, лежа на животе над самым обрывом, а я стряхивал с себя осколки и молился всем духам гор, ущелий и трещин, чтобы остатки моста не обломились под ней. Ирина подстелила под себя каремат и надела свитер, а мне сбросила свою куртку – я чудом поймал ее и нацепил на себя. Солнце не попадало в трещину, но скоро оно вообще зашло за тучи. Как мне было холодно – этого даже представить нельзя. И главное, я шевелиться не мог, потому что боялся стронуть ледоруб с места. Я только сгибал и разгибал пальцы рук и ног и растирал руки, потому что надеялся, что они мне скоро понадобятся. Но вообще-то я понимал, что могут больше и не понадобиться. Моя жизнь висела на веревке, которую я частично перерезал и которая держалась на воткнутом в черт знает что ледорубе. Я оценивал свои шансы примерно пятьдесят на пятьдесят. Время от времени я слегка отключался – от холода, от неподвижности, от страха – не знаю от чего. Мне мерещилось море, над которым я вишу, и было тепло, и чайки летали… Потом очередной пласт падал мне на голову, веревка дергалась и придвигалась ближе к краю трещины. А я включался обратно и начинал яростно тереть пальцы.

А потом я вспомнил рассказы о человеке, под которым здесь, на Мырды, точно так же обрушился мост, и он провалился в такую же трещину. И на нем тоже была только нижняя обвязка – просто по небрежности. Ребята стали рубить козырек, как это сейчас делала Ирина. Их было много, у них были ледорубы, и никто даже не думал, что все плохо кончится. А этот человек перевернулся вниз головой. Будь на нем полная обвязка, этого бы не случилось. Он бы повисел часок-другой, и парни бы его без труда вытащили. Но вниз головой долго не провисишь, и они вытащили труп… Почему мы всегда наступаем на одни и те же грабли… Впрочем, а что я мог сделать – ведь мою обвязку так или иначе пришлось делить на двоих…

Я сказал Ирине:

– Если что, ты бросай здесь все – рюкзак, палатку. Только ледоруб возьми, если получится, и фонарик. И надень на себя все шмотки, какие есть. Иди вдоль трещины на северо-запад, пока не упрешься в скалу. И возвращайся обратно, вниз. Где морена есть – иди по морене, черт с ним, с камнепадом. Ночью тоже иди – сейчас полнолуние, вокруг снег – будет светло как днем. Но если повезет, ты к ночи уже спустишься в долину.

– Если повезет? – спросила она.

Я понял, о чем она, но ничего не ответил – у меня на это уже сил не было.

Потом я, наверное, снова на какое-то время отключился, а очнулся от того, что здоровенный пласт снега ударил меня по голове, а сам я ударился боком о лед. Я открыл глаза – в моей трещине было полутемно. Я раскачивался у самой стенки и ударялся об нее боком. А сверху на меня смотрело незнакомое лицо: с разодранной щекой и черными распухшими губами. Потом уже я узнал, что Ирина проехала лицом по насту, когда втыкала ледоруб. А губы искусала, рубя карниз ножом. Но все это было не очень важно.

– Тебя можно вытаскивать? – спросила она.

– Меня не надо вытаскивать. Ты сейчас ляжешь на ледоруб и будешь молиться, чтобы он не выскочил. Остальное я сделаю сам.

Ее голова исчезла, и я попытался упереться ногами в стенку, а руками взяться за веревку. Ни то ни другое у меня не вышло: деревянные от неподвижности, заледенелые ноги и руки не слушались. Пришлось-таки немного повертеться и помахать всем, чем получалось. Никогда в жизни у меня все так сильно не замерзало… Если бы у меня был жумар…[16] Но мне как-то в голову не пришло брать его в поход первой категории сложности. Кстати, какие идиоты оценили этот маршрут единичкой? Их бы в эту трещину…

Наконец я полез по веревке, упираясь ногами в лед. Ну почему я не надел кошки? И ведь были они у меня в рюкзаке. Впрочем, если бы я их достал, я все равно отдал бы их Ирине. Ноги скользили и срывались, а руки дрожали и были как ватные. К счастью, стена оказалась неровной, с большими выступами, и мне было за что цепляться ногами. Вот моя голова уже показалась над краем. Я ухватился рукой за нависающий сбоку обломок карниза. Еще один рывок, и я упал на снег. Я слегка отполз в сторону, попытался встать на ноги и не смог. Я дополз до Ирины – она ревела, лежа на снегу. Я вытряхнул ее рюкзак и в том, что из него вывалилось, нашел бутылку медовухи – не легкой браги, которую тоже так иногда называют, а настоящей, сорокоградусной. Отвинтил колпачок, приподнял голову Ирины и влил ей туда с полстакана прямо из горлышка. Потом выпил сам. И стал приседать, сгибаться, махать руками и ногами… Бегать я не решался, потому что провалиться куда-нибудь во второй раз за день – это было бы слишком. Но отжался я раз пятьдесят. И скоро внутри меня стало вызревать какое-то тепло, а потом по всему телу разлился жар и даже пальцы рук и ног пришли в нормальное состояние. Только голова немного кружилась.

Я с трудом выдернул из наста ледоруб и понял, почему остался в живых, – ледоруб застрял между большими, едва прикрытыми снегом камнями. Вот уж повезло так повезло…

Было еще совсем не поздно – вполне реально дойти хотя бы до твердой земли перед перевалом. Но я чувствовал, что сил на это у нас уже нет – по крайней мере, моральных. Я взял Ирину палатку и поставил ее на снег. Палатка у нее была так себе, не для ледника. Но что взять с водника! Я постелил внутри пустой рюкзак и каремат, сверху бросил спальник. Нормальные горники ходят со спальником типа «кокон» – он сужается в ногах, и в него вдвоем не влезешь. Но водники такими тонкостями не заморачиваются: у них там внизу тепло, а кроме того, вес спальника не имеет для них значения. Поэтому они берут, что под руку подвернется, и вечно экипированы всякой дрянью. У Ирины был обычный прямоугольный мешок на змейке, даже без температурной маркировки, – фигня для пикников, – но зато широкий по всей длине. Для двоих не самых толстых людей – то что надо.

Ирина встала, пошатываясь, подобрала брошенный мной котелок и наполнила его снегом и льдом. Закинула в палатку все, что я разбросал. Мы залезли внутрь, разожгли примус и поставили на него котелок. Все это время мы молчали. В палатке стало тепло. Я вернул Ире ее куртку, хотя она и сопротивлялась, но согласился взять ее свитер и ветровку; еще она дала мне свое запасное трико и майку, и я их надел под низ, потому что ночью наверняка ударит мороз, а мои шмотки болтались сейчас в потаенных истоках Мырды.

– У тебя был термос, – вспомнил я.

– Чай я весь выпила, пока… ну, пока все это длилось.

– Неважно, мы в термосе заварим новый чай. А в котелке сделаем суп.

Она заварила чай, а я порезал все, что у нее было из несладкой еды: колбасу, сыр, луковицу, морковку и головку чеснока, – и закинул в котелок, в который мы снова наскребли снега и льда.

Пока мы пили чай с сухарями, печеньем и конфетами, палатка наполнилась дивным запахом супа. Ложка у нас была одна, и мы передавали ее друг другу.

– Почему ты не подождал, пока я застрахую тебя? – спросила Ирина.

– А ты что, собиралась меня страховать? Ты же пошла вперед…

– Я думала, правильнее это сделать подальше от трещины. Надо было сразу?

– Да нет… Просто ты так бойко ломанулась… Даже рюкзак не сняла… Я думал, ты так и пойдешь… Надо было заранее договориться… Но в конечном итоге все получилось правильно. Чудом, но получилось. Нам повезло, что мост рухнул не сразу и рывок получился слабый.

– Я вообще везучая, – хмыкнула она. – …Давай допьем медовуху.

– Я только хотел это предложить…

– За то, что мы живы!

– Нет, за тебя! Потому что я обязан тебе жизнью. О таком особо не говорят. Но помнить это я буду.

– Спасибо!

Она смутилась и спрятала нос куда-то в воротник.

Мы допили медовуху.

– Ты себя в зеркале когда в последний раз видела? – спросил я.

– А ты?

Она достала пудреницу, раскрыла и протянула мне – из зеркала на меня глянула изрядно покоцанная физиономия. Ну мне-то это было параллельно. Потом она посмотрела на себя, расхохоталась и никак не могла остановиться. Я сначала удивился, а потом мне тоже вдруг стало смешно, и мы прямо катались по палатке от хохота, пока не опрокинули примус и стоящий рядом с ним котелок, – к счастью, котелок был уже пустым, а примус от такого обращения погас сам…

Я снова зажег примус – для тепла.

– Ты не боишься, что у нас кончится газ? – спросила Ирина.

– Ничего, время от времени будем подтапливать, а то мы здесь вымерзнем. Газ оставим только на утренний кофе… У тебя ведь есть кофе? Такие приключения два раза за поход не повторяются; завтра к вечеру мы спустимся в лес, там будет хворост. Думаю, дух ледника Мырды доволен подношением, которое я ему сделал: прекрасный новый рюкзак с палаткой, шмотками, флягой коньяка и шоколадкой. Больше он нас не тронет.

– А дух ледника Гвандры? Ведь нам завтра идти через Гвандру…

– Мы бросим в первую же трещину самую большую конфету. Отложи ее.

Она фыркнула, но повиновалась: поковырялась в кулечке с конфетами, вытащила какую-то фигню в яркой обертке и засунула в карман.

– Кстати, мы забыли о Кузьмиче, – сказала Ирина.

Она взяла бутылку из-под медовухи – там оставалось еще несколько капель, – открыла палатку и вытряхнула их на снег.

– Спасибо тебе, Кузьмич, за хорошую погоду! Пожалуйста, пошли нам и завтра сухой и теплый день. А когда мы дойдем до леса, тогда уж будь что будет, хотя бы и дождик.

– Кто такой Кузьмич? – спросил я.

– Ты что, не знаешь про Кузьмича? – удивилась Ирина. – Может, к нему только водники обращаются? Хотя он горникам тоже вроде помогает. Странно, что ты не слышал. В нашем клубе его все знают. Говорят, был такой метеоролог на Кавказе, на какой-то забытой богом метеостанции. Звали его Кузьмич. И ему туристы звонили (или, может, тогда еще радиограммы слали), чтобы узнать, какая будет погода. Ну и просили: ты уж, Кузьмич, не подкузьми, пошли нам солнышко и все что надо… Потом Кузьмич умер, но к нему, по традиции, все равно обращаются. Только теперь не радиограммы шлют, а наливают на землю чего-нибудь выпить и просят или благодарят. Сколько я ходила в водные походы, Кузьмич ни разу не подводил, если ему вовремя наливали. А пару раз забывали налить, так потом и дождь начинался, и мороз мог ударить в мае месяце…

Спиртного у нас больше не было, но я тоже высунулся из палатки, произнес благодарственную речь в честь Кузьмича и налил ему немного горячего чаю из термоса.

Мы еще посидели и поболтали о горах и о реках, о целебных свойствах шоколада и о волшебных свойствах мандрагоры, о взятии Трои и о строении нашей галактики, о кошках, собаках и о ручной крысе, которая у меня однажды жила… А еще о ракушках и о том, как за ними нырять, – Ирина когда-то зарабатывала этим себе на жизнь.

А потом мы выключили примус, кое-как втиснулись в один спальник и сразу уснули. Под нашей палаткой ревели подледные реки, а над нашей палаткой горы склоняли свои гордые головы. А когда стемнело, ее осветила полная луна – она сияла в небе, которое Кузьмич очистил от туч специально для нас. А мы спали, как ангелы… Я, правда, не совсем точно знаю, как спят ангелы, наверное как голуби, засунув голову под крыло и слегка подрагивая перьями.