Женька упомянул Купальские ночи. Он больше не вернется к этой теме, а ведь он страстно любил ночи на Ивана Купала – однажды мы проговорили об этом чуть не целый вечер. Женька вообще любил все дикое, сказочное, потаенное… Луну и полнолуние, костры и факелы, фонарики в темных зарослях, ночные купания, картину Врубеля «Пан»… Сам он был пропитан высокогорным солнцем. Его стихиями были простор, свет и ветер, но нельзя сказать, чтобы он их любил, – они были его повседневностью. А ко всему, что связано с ночью – влажной травянистой ночью, полной лунных теней и шелестов, – у него было особое, какое-то романтическое отношение. О своих самых ярких ночах он иногда рассказывал.

Он странно обращался с воспоминаниями. Он жил здесь и сейчас, одним сегодняшним днем (или одной сегодняшней ночью), но свои лучшие воспоминания хранил. Случайное, мелкое, скучное не задерживалось в его памяти. Наверное, он, как и все люди, оформлял какие-то документы, ходил в поликлинику и в Сбербанк, оплачивал коммуналку, мыл посуду, с кем-то ссорился и мирился… Но у большинства людей жизнь из этого и состоит, и они с удовольствием рассказывают, как они ходили к врачу и как им нахамили в домоуправлении… Ложась спать, они вспоминают эти жалкие события дня, и им снятся плохие сны… Женька попросту не помнил о таких вещах, они проходили мимо него. Зато он хранил в памяти картины лучших виденных им восходов и закатов – за многие годы – и рассказывал о них так, как люди рассказывают о театральных спектаклях. Он с восторгом описывал куст вьющихся роз, встреченный им в Евпатории пятнадцать лет тому назад… Этот куст был для него так же значим, как коралловые рифы и затонувшие корабли, на которые он нырял с аквалангом в Красном море. Он воспринимал жизнь как непрерывную череду приключений в великолепных декорациях. Он ценил свои лучшие воспоминания, и для него прошлое состояло именно из них.

Одним из таких воспоминаний была его первая ночь на Ивана Купала – Женьке тогда исполнилось восемь лет… Их было человек десять взрослых и примерно столько же детей – большая компания москвичей, выбравшихся в лес и поставивших палатки на берегу небольшой равнинной речки.

…Мальчик шел по ночному лесу, сжимая в руках маленький лук и две стрелы, и ему было страшно. Он только что расстался с товарищами – все вместе они перешли по бревну заросший камышами ерик, и здесь их пути разделились – каждому предстояло идти в одиночку. Сзади едва доносилось трехголосое женское пение – это пели русалки. Мальчик был достаточно большим, чтобы понимать: три фигурки в мокрых белых рубахах, танцевавшие на мелководье под луной и манившие к себе путников, – это кто-то из своих, и он даже догадывался кто. Это было таинственно и красиво, но это игра… То, что происходило дальше, игрой не являлось: он действительно шел один по едва заметной в темноте тропинке, а вокруг шумел кронами настоящий ночной лес. Мало ли какое чудовище может здесь водиться. В Бабу-ягу и Змея Горыныча он, конечно, уже не верил, но все-таки… А еще бывают разбойники и страшные лесные звери. И уж точно бывают привидения и ожившие покойники – он так много про них читал, не может быть, чтобы все оказалось враньем.

Но возвращаться обратно было стыдно. Кроме того, это было так интересно – идти одному, без взрослых; бояться было еще интереснее. Мальчик знал, что где-то в лесной чаще спрятано яйцо, а в нем – игла, на конце которой таится смерть Змея Горыныча. Змея надо было истребить по двум причинам: во-первых, он воровал и заточал в подземелье девушек, а во-вторых, охранял подступы к цветущему папоротнику, под которым зарыт в землю волшебный клад. Взрослые предупредили, что яйцо светится и найти его в темноте будет нетрудно. Тот, кто это сделает, должен засвистеть в волшебную дудочку и собрать всех остальных участников похода.

Мальчик шел озираясь. Что-то шелестело в чаще, там слышались тихие шаги, трещали ветки. Может, это кто-то из своих. А может, что-то страшное, чему нет имени, что таится в глубине темных чердаков и подвалов, что прячется в ночных зарослях и безмолвно выходит на тропу, чтобы заколдовать, убить, утащить в свое логово… Снова затрещали ветви, и впереди на тропе появилась фигура, закутанная в белое. Мальчик едва не вскрикнул, но удержался, потому что всем им было строго велено не произносить ни слова и не издавать ни звука, пока волшебное яйцо не будет найдено. Он догадывался, что таинственная фигура – это кто-то из взрослых, закутавшийся в простыню. А вдруг нет? Он замер в ужасе, потом вспомнил, что у него есть с собой оружие, поднял лук и натянул тетиву. Фигура бросилась обратно в заросли, но стрела настигла ее. Привидение тихо выругалось и исчезло. Только тут мальчик вспомнил, что стрелять было велено не раньше, чем они найдут светящееся яйцо. Ну да ладно…

Победа над привидением придала ему сил, и он смело пошел вперед по тропинке. Вдруг слева послышались нестройные звуки дудочки. Неужели кто-то нашел яйцо раньше него? Это было досадно, тем более что он уже перестал бояться и был готов к активным поискам. Мальчик сошел с тропы и стал продираться сквозь заросли. Скоро показался неяркий красноватый свет. Подойдя ближе, он увидел висящий на ветке шар величиной с арбуз. Шар светился изнутри, а рядом стоял невероятно гордый семилетний Андрей и дудел в деревянную флейту, привязанную к ветке.

Искатели приключений один за другим подтягивались на звуки флейты. Многие были напуганы и шепотом делились друг с другом теми ужасами, которые им довелось пережить, и теми подвигами, которые они совершили в пути. Из кустов вынырнул кто-то в маске, в пестрых лохмотьях, расшитых листьями и увитых травой, с пылающим факелом в руках – леший! Он поставил на тропу жестянку с керосином, и дети, помня данные им инструкции, смочили наконечники своих стрел… Десять лучников натянули тетиву, десять горящих стрел прочертили темноту. Яйцо вспыхнуло, как бумажное, и мгновенно сгорело. Внутри оказался штырь с насаженным на него фонариком. Леший затоптал горевшие на земле стрелы и торжественно обломил конец штыря. А тем временем чьи-то невидимые ноги затоптали две-три горящие стрелы, пролетевшие мимо яйца.

Из-за дерева вышел Саша, Женькин дядя, в венке из полевых цветов. Он взял у лешего факел, и леший канул в темноту.

– Приветствую вас, витязи! – сказал Саша. – Хорошо справились. Осталось победить Змея Горыныча. Но это будет нетрудно – теперь, когда яйцо сгорело, а игла сломана, он не очень опасен. Но вы все-таки поосторожнее. И главное, не стреляйте попусту. Мало ли кто на тропе покажется – не сразу же в него палить! Берегите стрелы. – Он с укоризной посмотрел на Женьку и потер плечо.

– У меня стрел уже не осталось, – признался Женька.

– Держи! Но это последняя…

Идти всей толпой, да еще вместе с Сашей, было уже совсем не страшно. Луна и факел освещали их путь. Они вышли на огромную поляну, на которой не раз собирали землянику. Вдруг в верхушке высокого дуба на другой стороне поляны что-то зашуршало и затрещало. Женька поднял голову: оттуда прямо по ночному небу на них несся гигантский дракон. Он раскачивался, растопырив крылья, три головы его болтались в воздухе, шесть глаз горели, моргали и гасли, задуваемые ветром. Это было настолько страшно, что все, включая и совсем взрослого тринадцатилетнего Димку, закричали от ужаса. Змей Горыныч остановился посреди поляны, в трех метрах над землей. Трос, по которому он съехал на блоке, провис, и казалось, что чудовище сейчас спикирует прямо на своих врагов.

– Быстрее! Он опасен! – закричал Саша.

Откуда-то из темноты вынырнул леший со своей жестянкой и, выхватывая у перепуганных детей стрелы, стал сам совать их кончики в керосин.

– Стреляйте же! – орал Саша, поджигая тряпичные наконечники. – А то он украдет кого-то из девочек и унесет в свое логово!

Пылающие стрелы взвились в черное небо, две или три из них попали в чудовище, но Змею Горынычу было хоть бы что. Шестилетняя Маша заплакала.

– Не бойся, я убью его! – заорал Женька.

Он подбежал прямо под брюхо крылатого зверя и почти в упор выпустил свою стрелу туда, где были натянуты воняющие керосином тряпки. Стрела застряла в них, рассыпая искры. Чрево Горыныча задымилось, а потом вдруг вспыхнуло тусклым огнем. Пламя побежало кверху, пережгло трос, и Змей рухнул на землю, корчась и извергая вонючий дым, искры и всполохи огня. Его добили деревянными мечами, которые висели на поясе у каждого.

Пламя затоптали. Факел у Саши погас. Пахло гарью и керосином. Высокая полная луна освещала картину побоища. Поверженный дракон обратился в обожженную корягу с консервными банками вместо глаз. Дети стояли, потрясенные совершенным подвигом. Маша схватила Женьку за руку, прижалась носом к его плечу, и он преисполнился гордости. На шум битвы сбежались взрослые с поздравлениями. Женьке трясли руку, сравнивали его с Иваном-царевичем, Бардом Лучником и каким-то непонятным Вильгельмом Теллем. Потом Саша сказал:

– Теперь путь свободен, можно искать цветок папоротника. Напоминаю: папоротник цветет раз в году, в ночь на Ивана Купала. Он зацветает над спрятанным в земле кладом. Если вы не найдете его сегодня ночью, к утру он увянет и клад останется в земле. Так что смотрите в оба!

Цветок искали все вместе – Саша сказал, что папоротник должен расти недалеко от тропы, поэтому по лесу разбредаться не надо. Это было понятно: здоровенный Горыныч не мог спрятать свой клад в чащобе – он бы туда попросту не пролез, с такими-то крыльями. Группа растянулась по тропе. Женьке очень хотелось первому увидеть цветок, он протолкался вперед и спешил, чтобы его не обогнали. Маша почти бежала, держа его за руку.

– Женька, – зашептала она, – я так хочу найти цветок! Яйцо не я нашла, и обе стрелы у меня мимо пролетели. Я совсем бесполезная…

– Ты очень полезная, – возразил Женька, – если бы не ты, я бы в Горыныча не попал.

– Почему?

– Потому! Потому что я так сказал.

Маша притихла и еще крепче сжала Женькину руку. И вдруг Женька боковым зрением увидел справа от тропы, в кустах, какой-то свет. Он замер и стал вглядываться. Кусты загораживали обзор, ветер шевелил листья, пятна лунного света играли в подлеске, и все-таки в глубине леса угадывалось красноватое сияние… Или не угадывалось?

Маша запрыгала от нетерпения.

– Женька, ты что-то видишь?

– Ничего я не вижу, – буркнул Женька, – темно совсем. Может, ты увидишь. Пойди глянь за теми кустами.

Маша полезла в заросли и довольно долго там шуршала. А потом из темноты раздался восторженный вопль:

– Цветок! Цветок папоротника! Я его нашла!

Сердцевинка цветка светилась ярким желтым светом, озарявшим алые лепестки. Красноватые блики играли на листьях. Маша стояла перед цветком на коленях, сжимая его стебель дрожащими пальцами.

– Можно мне его сорвать?

– Не срывай, а то он погаснет! – закричал леший, до сих пор хранивший молчание, и Женька узнал голос дяди Юры.

Все столпились вокруг цветка и с благоговением смотрели на светящееся чудо. Саша достал складной нож.

– Ну, кто будет выкапывать клад?

– Можно я? – пискнула Маша.

– Нет, ты еще маленькая с ножом обращаться. Но ты нашла цветок, ты сегодня самая главная. Решай, кто будет доставать клад.

– Женька, – прошептала Маша и смутилась почти до слез.

Женька тоже смутился и опустился на колени перед цветком.

– Пусть левее копает, а то он провод перережет, – зашептал леший.

Саша стал на колени рядом с Женькой и ножом очертил на земле круг. Потом он вложил рукоятку в Женькину ладонь. Земля была рыхлой, и скоро лезвие ударило по чему-то твердому. Все столпились вокруг Женьки и завороженно смотрели, как он достает из ямки маленький металлический сундучок. Женька раскрыл его неловкими грязными пальцами, и при свете горящего цветка все увидели груду монет, колец, сережек и сверкающих драгоценных камней.

Леший заиграл на флейте, Саша зажег новый факел, и торжественная процессия направилась в лагерь. Маша шла впереди и несла открытый сундучок. Женьке позволили нести факел. Отблески огня играли на драгоценностях… В лагере был накрыт праздничный стол. На ветках висели бумажные фонарики со свечками. Женщины увенчали победителей пышными венками и помогли им по-братски разделить сокровища. Женьке досталось несколько монет с надписями на незнакомых языках, ярко-красный драгоценный камень величиной с ноготь и золотое солнце с торчащими во все стороны лучами. К солнцу прилагался шнурок, и Женька сразу надел его на шею.

После долгого и веселого пира, на котором немало кубков с яблочным соком было поднято за доблестных победителей и лично за Женьку, все отправились к реке. Здесь, под корягой, лежало два десятка венков с крестовинами, в центре которых были вставлены маленькие свечки. Надо было зайти в воду, загадать желание и пустить венок по течению. Женька, несмотря на окрики взрослых, выплыл на середину реки и только там отпустил свой венок. Очень скоро двадцать маленьких огоньков свернули за поворот. Женька, которому было видно лучше, чем остальным, наблюдал, как огоньки гасли один за другим, задуваемые ветром. Некоторые венки приставали к берегу, некоторые застревали в камышах. И только его венок, выпущенный прямо на стремнину, продолжал плыть по черной воде и светиться ровным пламенем, пока не исчез вдали.

Женька, очень счастливый, вылез на берег, проглотил нотацию от Саши и сел на корягу осмыслить все, что с ним сегодня произошло. Тело горело после ночного купания, лунный свет омывал лицо. Незаметно подошла Маша и села рядом. Смущенно поерзала по коряге, потом сунула что-то ему в руку. Женька открыл ладонь – на ней лежало кольцо с голубым камнем. Камень мягко светился под луной.

– Это тебе, – шепнула Маша.

– За что? – смутился Женька.

– Ты победил Горыныча. И цветок, если по правде, это ты нашел… А ты что загадал?

– Это тайна.

– А я загадала, чтобы выйти замуж за настоящего принца, из страны, где они еще есть. Можно за английского. Ты за моим венком следил?

– Да, – соврал Женька. – Он очень далеко уплыл, за поворот и еще дальше, и не погас. Так что будет тебе принц.

Счастливые, они пошли в лагерь, где уже звучали гитара и флейта, и Юра-леший, так и не снявший своих лесных одежд, схватил их за руки и потащил к костру – танцевать вокруг огня.

– А что ты загадал? – спросила я Женьку, когда он замолчал, глядя в другой костер, зажженный в другом месте через двадцать с лишним лет.

Он ответил не сразу. Мы сидели в ночном лесу; невдалеке грохотал и пенился Индрюкой, от него поднимались клочья тумана и таяли, выплывая на нашу поляну. Женька поднял голову:

– Смотри, звезда упала.

– А я не увидела!

– Еще увидишь. Август, они сейчас будут горстями сыпаться… Их будет больше, чем у нас желаний… А что я в тот раз загадал, я не могу рассказать – тогда не сбудется.

– А что, до сих пор не сбылось?

– Почему? Сбылось… И каждый день сбывается… Кстати, я потом, когда вырос, несколько раз встречал ночь на Ивана Купала в разных компаниях. С реконструкторами, со всякими любителями этнических игр. Иногда просто костры жгли, венки пускали… А бывало и по-настоящему… И все-таки та первая ночь была самой лучшей.

– А по-настоящему – это как?

– Ну как, сама же знаешь… Как у Тарковского… Сначала венки, костры, факелы… А потом обнаженные девушки бегут по лесу, и ты догоняешь, кого хочешь. Или кого сможешь… Я, если честно, в обычной жизни не связываюсь с женщинами, которых я не знаю достаточно близко. Ну, мне надо, чтобы у нас интересы были общие и все такое. Прекрасная незнакомка – это не для меня. Но Купальская ночь – совсем другое дело… Ты сливаешься с какими-то стихийными силами, чувствуешь себя их частью, и уже неважно, кого ты поймал в лесу и кинул на траву… Это волшебная ночь, и любая женщина – единственная, и в то же время она – воплощение всех женщин Земли. И совсем неважно, что наутро ты ее лица не помнишь и не можешь ее узнать среди всех тех, кто одетый и накрашенный рассаживается по машинам. Потому что ночью это была не она, а кто-то совсем другой.

– А ты тоже был не ты?

Женька удивленно посмотрел на меня:

– Откуда я знаю, который из этих двух – я?

В моей жизни тоже была Купальская ночь. «Настоящая» Купальская ночь, как выразился бы Женька. И я рассказала ему о ней, хотя обычно женщины не говорят о таких вещах с малознакомыми мужчинами. Но как было не рассказать о луне, которая полыхала в ту ночь над Танаисом – античным городом в дельте Дона, о запахе чабреца и полыни, о древних плитах, на которых мы пили дешевое вино, о строках Гомера и Блока, о черной воде, обрамленной камышами, о влажном луге, где пахло водяной мятой и где юноша с загорелым торсом впечатывал мое тело в прохладные ночные травы…

Танаис… Сейчас территория раскопок обнесена забором, там пищат датчики сигнализации и бродят охранники в камуфляже… Но двадцать-тридцать лет назад Танаис был островом свободы: свободы от государства, свободы от условностей – свободы быть собой. Археологи и художники, поэты и барды жили в маленьких хижинах, лепившихся сразу за рвом, окружавшим древний город сарматов и эллинов. Здесь мог поселиться любой, кто был готов променять дешевый комфорт совкового и постсовкового быта на роскошь степей, ветров и неба… А тот, кто не был к этому в должной мере готов, мог приезжать сюда, чтобы бродить по улицам, мощенным две тысячи лет тому назад, искать в отвалах античные бусины, а ночью слушать, как парень в белом хитоне играет на флейте, сидя на развалинах крепостной стены…

Мы встречали ночь в танаисском дворике, выложенном плоскими каменными плитами. Невысокие остатки стен не скрывали обзора, и весь город, залитый луной, был виден как на ладони. Откуда-то доносились звуки гитары и флейты… Отблески далекого костра… Сигаретный дым в распущенных волосах… Дешевое вино из горлышка… Нас было трое: я, мой приятель-физик из Москвы и малознакомый студент из завсегдатаев этих мест – высокий и жесткий парень с азиатскими скулами… Мы полулежали на камнях, еще теплых от недавно зашедшего солнца. Физик читал поэму Блока «В дюнах».

Он замолчал, вспоминая текст, потянулся к бутылке портвейна и отхлебнул из горлышка.

– Вы помните, что сегодня – ночь на Ивана Купала? – спросил студент.

– Да? То-то я смотрю, луна такая особенная… Так пойдемте купаться.

– У меня купальника с собой нет, – сказала я. В те годы я еще не стала завсегдатаем нудистских пляжей Утриша, и вопрос о купальнике меня не то чтобы смущал, но все же…

– Да какой может быть купальник! – возразил физик. – Ночь на дворе! Я тоже без плавок…

– Пойдемте! – сказал студент.

Мы встали и спустились к Мертвому Донцу. Когда-то, две тысячи лет тому назад, этот рукав Дона был главным руслом, и по нему из Меотиды – Азовского моря – поднимались к Танаису греческие корабли, груженные вином и оливковым маслом. Здесь купцы меняли свои товары на рабов-кочевников. Крепкие, вскормленные кобыльим молоком степняки высоко ценились на рынках Греции и Рима. Вот здесь, по этим плитам, через эти ворота, их гнали из города в порт – загорелых, крепких, пахнущих конем и потом полуобнаженных парней, закованных в железо.

С тех пор река обмелела и заилилась. Густые заросли камышей затрудняли вход. Но вода пахла свежестью, и лунная дорожка бежала по ней, разбрасывая искры. А мускулистые тела сопровождавших меня мужчин намекали на то, что не все так уж изменилось за прошедшие тысячелетия.

Мы разделись и пролезли сквозь камыши. Физик окатил меня веером брызг, я ответила ему тем же, потом нырнула и под водой поплыла прочь. Когда я вынырнула на поверхность, я увидела, что оба мужчины плывут за мною следом. Я снова нырнула и, изменив направление под водой, ринулась к другому берегу…

Это была неосознанная игра, инстинкт, закрепленный тысячами поколений предков, которые вот так же нагоняли в степи женщин – своих и чужих – и распластывали их на колючей траве. Десять веков христианства не могли заглушить зов древней языческой крови. Да и были ли они, эти десять веков? Мои слегка раскосые глаза явственно говорят о монгольском завоевателе, который настиг в степи мою прапрабабку-славянку лет этак пятьсот тому назад. Он выпрыгнул из седла, впечатал ее в горячую землю, и запах полыни смешался с запахом коня и пота… У него, наверное, были сильные загорелые руки и жестокое лицо завоевателя… Так ли искренне сопротивлялась та, чрево которой стало моей прародиной?

Я не думала, что будет дальше. Я просто плыла изо всех сил, но они плыли быстрее. Тогда я снова нырнула и затерялась в узкой протоке, в зарослях камышей. Но когда я выбежала на низкий, покрытый луговыми травами противоположный берег, погоня продолжилась. Физик отстал и шуршал камышами где-то вдали, но второй преследователь мчался за мной. В ярком свете луны его тело казалось черным, как на античной вазе. Я бежала вверх по невысокому склону, сбивая босые ноги о камни и корни, и голова моя кружилась от запаха водяной мяты.

…Он поймал меня за плечи и попытался швырнуть на траву. Все мои чувства были обострены, кровь стучала в висках и пульсировала в кончиках пальцев, тело горело от купания и бега, горели кровоточащие ступни, запахи разгоряченных тел и смятых нашими ногами трав вливались в ноздри… Он выкручивал мне руки, а я впилась ему в плечо зубами и неожиданно почувствовала соленый вкус крови. Он на мгновение отстранился и, задыхаясь, спросил – дань реалиям двадцатого века: «Ты согласна?» – «Да!» – выдохнула я. Он обрушился на меня всем телом. Мы покатились по траве, по колючим стеблям и острым камням. Я сопротивлялась, но он смял мою грудь и впился мне в рот своим жестоким азиатским ртом…

– …А если бы они оба догнали тебя? – спросил Женька.

– Я смотрела бы на их поединок, чтобы достаться победителю.