Следующее письмо он напишет только 8 сентября из Архангельска. За прошедшие 6 недель произошло множество событий. Прежде всего это отъезд из Вологды в Архангельск, путешествие в Мурманск под защиту американского флота и снова возвращение в Архангельск, уже освобожденный союзниками от большевиков, или, с точки зрения последних, оккупированный ими.[53] Все эти события Джордан излагает основательно и подробно, сообщая важную и разнообразную информацию для поколений будущих историков интервенции, флота и железной дороги. Впрочем, для него это было чем-то вроде приключения, опасного и интригующего своей неизвестностью.
Описывая отъезд из Вологды, Джордан почему-то серьезно ошибается, называя дату отбытия – 20 июля. На самом деле, и это подтверждено несколькими источниками, отъезд состоялся в час ночи 25 июля.[54] В письме от 8 сентября Филип, видимо, повторяя слова хозяина, называет хрестоматийную причину отъезда посольств из Вологды: «Большевики предупредили посла, что, пока он и все его окружение не переедет в Москву, они не могут гарантировать им никакой защиты. Естественно, посол не собирался ехать в Москву, чтобы там большевики могли бы сдать его немцам».[55] Подобное объяснение, при всей наивности, содержало одно истинное обстоятельство. Посол Френсис боялся, что в Москве дипломаты окажутся на положении заложников, и, зная о ближайших планах Антанты об интервенции на Севере, согласиться на подобное не мог.[56]
26 июля дипломаты прибыли в Архангельск, где местная большевистская власть, не получив инструкций из Центра, отправила дипломатов через Белое море в сторону Мурманска. Там находились войска и флот Антанты. Если бы архангельские большевики задержали представителей дипкорпуса, они получили бы мощный рычаг давления на союзников и вполне могли отсрочить интервенцию. Но этого не случилось. Вообще поездка в Архангельск накануне начала интервенции, которая мало для кого была секретом, – решение со стороны дипломатов авантюрное и недальновидное. Окажись архангельские большевики людьми, чуть менее уважающими международное право, – и русская одиссея американского посла и его приближенных могла бы кончиться весьма печально.[57] По сравнению с этой перспективой, которую не могли не понимать руководители посольств, все тяготы пути, красочно описанные слугой, казались сущим пустяком.
2 августа 1918 г. в Архангельск вошли военно-морские силы Антанты. Большевистская власть покинула город. В подготовленной к публикации главе, видимо, Френсисом или редактором от имени Филипа помещено следующее описание большевистского бегства: «Когда большевики оставляли город, они напоминали дьявола, изгоняемого из рая. Они взяли с собой все, что только смогли».[58] С 5 августа по 6 ноября, как пишет Джордан, посол находился в Архангельске. «В очередной раз мы обосновались и сейчас живем благополучно». Впрочем, это благополучие было скорее номинальным. Френсис тяжело болел. Простатит не давал ему покоя и лишал возможности выполнять дипломатическую работу. В последнем письме из Архангельска болезнь посла является главной темой. Если месяцем раньше Френсис, по словам Фила, и не думал об операции, то теперь, когда его страдания многократно усилились, мирился с этой мыслью, втайне надеясь быть прооперированным дома в Америке, а не на полпути, в Лондоне. Впрочем, доктор, пользовавший посла, настаивал на операции «чем быстрее, тем лучше».[59]
В архангельских письмах Джордана есть раздел большой важности – его рассказы о покупке продуктов и ценах на различные виды продовольствия. Он фиксирует не официальную статистику, а местные рыночные реалии. По существу, это может быть единственным свидетельством о ценах в Архангельске в первый месяц интервенции. Жаль, что слуга не уточнил, какими деньгами он расплачивался за товары. Денежная масса в Архангельске этого периода была очень разнообразна. Сам американский посол имел отношение к реформированию местной валюты. Записку об этом мы нашли в его архиве в Сент-Луисе.[60]
Восьмого ноября 1918 г. посла Френсиса эвакуируют на специальном судне из Архангельска. С ним уезжает и преданный слуга Филип Джордан. Впереди у них был тяжелый переход по океану в обход Скандинавии, операция в Лондоне и счастливое возвращение в Америку. Френсис, как уже сообщалось, проживет еще десять лет. Его слуга Филип останется верным Френсису до конца и после смерти хозяина проживет до 1941 г., получит – неслыханно по тем временам – свою долю наследства, специально оговоренную в завещании.[61]
Наивные письма Филипа Джордана, как и другие материалы Френсиса, были переданы в архив Миссурийского исторического общества и использовались в сочинениях американских историков как иллюстративный элемент. Первым обратил внимание на ценность писем как исторических источников исследователь Д. Фогельзонг. Для него Филип – «первый чернокожий обозреватель Америки».[62] Отбросив некоторую ангажированность этого тезиса, согласимся с автором, добавив для уточнения слово «невольный», т. к. публиковать эти письма Фил никоим образом не собирался. Это планировал сделать его хозяин, мистер Френсис, но, как мы уже знаем, глава с письмами слуги была изъята из готового макета книги. Наиболее полно письма Джордана использовал в своей книге Харпер Барнс.[63] Но для него письма слуги – прежде всего иллюстрация к биографии американского посла Д. Френсиса. В 1997 г. автор побывал в России и объехал те места, где пришлось побывать в годы революции главному герою его книги. Был он и в Вологде, присутствовав на открытии первой экспозиции Музея дипломатического корпуса. Его обстоятельное интервью о музее и работе вологодских исследователей во главе с автором этих строк вошло в заключительную часть монографии о Д. Френсисе.[64]
Ниже мы публикуем неизданную главу книги Д. Френсиса «Россия из американского посольства» и тексты писем Филипа Джордана. Сравнив тексты оригинала и планируемой публикации, читатели увидят, насколько далеки они местами друг от друга. Это работа редактора времен сегрегации в Америке. Но и эти исправления оказались чересчур радикальными и в конечном счете не устроили кого-то из тех, о ком говорят – «принимающий решения». Он и приговорил рукопись главы к уничтожению.
Публикация подлинников писем дает важнейший материал исследователям истории России в целом и Русского Севера в особенности. Богатый событийный и этнографический материал писем делает описание русской революции очень живым – не бесспорным, но всегда искренним. Ряд фактов, сообщаемых Джорданом из других источников, неизвестен. Таким образом, предлагается введение в научный оборот нового, очень ценного нарративного источника о России 1917–1918 гг.