В первом письме Фила из Вологды содержится описание очень важного события – вселения американского посольства в пустующий клуб приказчиков. Это решало главную проблему дня – возможность работы посольства – и послужило отправным пунктом для долговременного пребывания дипломатов в Вологде. Описание Джордана настолько красноречиво, что мы позволим себе привести его в цитате: «Боже, какой превосходный дом! Полностью меблирован, комнаты все такие просторные, как в первоклассных апартаментах, и очень чистые. Готовит нам повар, столовую и спальню убирает горничная. Мэр прислал нам продуктов на месяц вперед, так что теперь ведем хозяйство и живем в гранд-стиле». Заключая восторженное описание вселения, Филип восклицает: «Мэр Нью-Йорка не смог бы сделать больше, чем этот бедный большевистский мэр!»[40]
На этом возгласе следует остановиться подробнее. Вологодский городской голова А. А. Александров был социал-демократом-меньшевиком. Его политические воззрения существенно отличались от большевистских, и желание помочь с размещением посольства было не только искренним человеческим порывом, но и решением вполне в духе партийной политики.[41] К сожалению, чернокожий слуга не смог уловить принципиальную разницу между партийными направлениями и ввел в заблуждение адресата, приписав большевикам чужое благодеяние. В свое время репутации хозяина Филипа, посла Дэвида Френсиса, немало навредило брошенное как бы мимоходом замечание британца Локкарта, что «американский посол не может отличить левого социал-демократа от картошки».[42] Как показывают письма Филипа Джордана, грех политического невежества он вполне мог бы взять на себя.
В первом письме из Вологды Филип попытался описать город. Вышло это у него с некоторыми историческими и литературными погрешностями, зато очень искренне. Сам того не сознавая, Джордан применил метафору, которая сделала бы честь любому литератору: «Здесь есть то, чего почти не было в Петрограде, – это яркое солнце».[43]
Надежды на лучшее будущее не покидали и самого посла. Из письма видно, что он деятелен и ни о чем не жалеет. Факт, что американцы оказались в Вологде почти в полном политическом одиночестве, нимало не смущает его. Единственная опасность, постоянно звучащая в разговорах, – немецкое наступление: «… если немцы решатся взять Петроград, им потребуется совсем немного времени, чтобы добраться сюда»; «…мне так надоело убегать от этих немцев, но ничего не поделаешь». Скорее всего, это слова самого Френсиса, повторенные слугой в письме уже от своего имени.[44]
Следующее письмо было написано через неделю – 15 марта. Оно представляется нам чрезвычайно важным. К сожалению, оно было подготовлено к печати с большими купюрами, исказившими первоначальный смысл. Поэтому, вернувшись к оригиналу, рассмотрим темы, интересовавшие американское посольство в середине марта 1918 г.
Важнейшей проблемой для Френсиса был анализ политической ситуации. Большевики продолжали находиться у власти, более того, заключили с немцами сепаратный мирный договор, известный как Брестский мир. Интересы Антанты оказались попраны, но, и это показательно, Френсис не осуждает русских, более того, он пытается их понять: «Конечно, несчастная Россия подпишет все что угодно, т. к. у нее нет ни армии, ни солдат, чтобы довести дело до конца. Из 180 миллионов, очень печально, но все солдаты отправились по домам, и, я боюсь, их уже не удастся собрать». Эти слова хоть и написаны слугой, но принадлежат, безусловно, его господину. Они были сказаны послом на обратном пути с вологодского телеграфа, где Френсис имел связь с Главой американского Красного Креста полковником Робинсом, находившимся в Москве на мирной конференции.[45] Это был порыв, а не холодный расчет – расчет начался позднее, и при редактировании главы это важнейшее сообщение оказалось вычеркнутым из текста, сохранившись, по счастью, в оригинале письма.
Была искажена и этнографическая зарисовка о русском поваре. По каким-то причинам Френсис оказался им не вполне доволен. Он предпочел кушаньям, приготовленным «по-русски», стряпню Филипа, похвалив в его исполнении «очень хороший кофе».
Сократив важные детали письма, составитель оставил для публикации только распоряжение о подготовке торжественного обеда в честь вологодского мэра. Этот обед состоялся, имел важные политические последствия и, видимо, поэтому был включен Френсисом в публикацию.[46] Вскоре посещение посольского особняка стало для вологжан традицией. В связи с этим отметим сообщение о субботних пятичасовых чаепитиях, которые устраивались в здании посольства.
Известны еще два эпизода, не вошедших в подготовленную главу, но очень красноречиво свидетельствующих о реалиях эпохи. Оставим их без комментариев: «В письмо я вложил просьбу кучера о прибавке к жалованию. Посол не разрешит. Бедные люди, они почти в полном изнеможении. Они умирают тысячами»; «…сегодня я купил прекрасное кружево, которое плетут крестьяне и которое я хочу привезти домой».[47]
Письмо от 28 апреля почти полностью посвящено болезни Френсиса и его лечению. Это едва ли не главный источник сведений о событии, которое могло самым существенным образом повлиять на мировую политику в отношении правительства большевиков. Френсис получил сильнейшую форму желудочной болезни с внутренним кровотечением, рвотой и поносом, способное свести в могилу и более молодого человека, но выжил, опираясь на свое превосходное здоровье и лечение вологодского доктора С. Ф. Горталова.[48] Особенность ситуации заключалась в том, что в случае летального исхода наиболее реальной кандидатурой на пост посла США в России становился полковник Раймонд Робинс, находившийся в Москве и игравший в то время, благодаря личным контактам, важнейшую политическую партию. Робинс, будучи наблюдателем, активно контактировал с правительством Ленина-Троцкого и был сторонником сближения с большевиками.[49] Получи такой человек посольское кресло – и история могла бы пойти по совершенно иному направлению. Но Френсис выжил. Для Робинса, интриговавшего против посла и генерального консула М. Саммерса, это означало конец политической карьеры, для мировой политики – верность прежнему курсу дистанцирования от большевиков.
По всей вероятности, Френсису очень хотелось поместить рассказ об обстоятельствах своей болезни в мемуары. Письмо Филипа как нельзя лучше подходило для этого. Как мы уже упоминали, отношения между слугой и господином были далеки от принятых в американском обществе в те годы. Скорее всего, их следует расценивать как большую личную взаимную привязанность. Филип непрестанно заботится о Френсисе, тот, в свою очередь, питает к чернокожему слуге самые добрые чувства. Их взаимоотношения с известной долей условности можно назвать дружескими. Для Америки начала ХХ в. с ее тогдашними законами – это редчайшее исключение. Неслучайно поэтому Френсис помещает в заключение раздела о пребывании в Вологде слегка ироничное, но полное уважения мнение своих знакомых, состоятельных белых американцев, о слуге-негре.[50] Кажется, что он слегка опасается выглядеть «белой вороной» в глазах общества из-за своих отношений с чернокожим.
Записи о пребывании в Вологде завершаются кратким упоминанием о вечеринках в посольстве, «на которых собирается вся Вологда». Пятичасовые чаепития, о которых упоминает Филип, были частью светской жизни посольства, которая не прерывалась на протяжении всего пребывания дипломатов в Вологде.[51] Еще один любопытный сюжет, также не вошедший в редактуру главы, – сообщение о попытке задержания и обстреле в Вологде двух составов с продовольствием и забастовке на железной дороге. Составы, по мнению Филипа, следовали в Германию. «Подумать только – здесь, в Вологде, люди голодают, а русские посылают целые составы продуктов в Германию», – возмущался в письме Джордан.[52]