Первое из сохранившихся писем Филипа от 19 сентября 1917 г. Френсис не включил в мемуары. Оно сообщает почти легендарную историю о храбрости посла: когда десятитысячная толпа под черными знаменами анархии двинулась к посольству, чтобы разгромить его, Френсис затребовал у слуги пистолет, заявив, что прежде, чем они войдут, он уложит двух-трех.[25] По другому источнику, посол, вооруженный револьвером, появился в дверях и заявил озверевшей толпе, что за порогом – территория Соединенных Штатов Америки и каждый, кто пересечет эту границу, получит пулю в лоб. После этого толпа отхлынула и больше попыток захвата посольства не было.[26] Мы не можем с уверенностью сказать, было ли это событие на самом деле, но, изложенное в письме Фила, оно как нельзя лучше характеризует решительность посла.
Следующее письмо было написано через месяц, уже после Октябрьского переворота. Оно рисует мрачную картину послереволюционной анархии: убийства, грабежи, паралич хозяйственной и экономической жизни города. Впрочем, о самом перевороте почти ничего не сказано, всего лишь: «в прошлый вторник большевики захватили город, должен сказать, что это нечто ужасное». В письме верно подмечена одна из кровавых реалий революции: уничтожение офицерства, которое, по словам большевиков, подслушанным Филом на Невском, «могут все испортить».[27]
Тему революции продолжает письмо, написанное в самом конце ноября. Здесь обозреватель дает волю собственным впечатлениям от революции. Это и описание боя между казаками и солдатами, без жалости убивающими друг друга в самом центре столицы неизвестно за чьи интересы, и взятие Зимнего дворца, и роль военных кораблей в решающем событии переворота.
На рынке Фил попал под экспроприацию, когда купленные им продукты были конфискованы на дело революции. Он с гордостью пишет, что вытребовал назад деньги. Возможно, это случилось в знак пролетарской солидарности с угнетенным негритянским населением Америки, о чем знали красногвардейцы, но не догадывался американский негр. Не понимая, что такое инфляция, слуга возмущается требованиям русских служащих увеличить зарплату.
Забавен полуанекдотический рассказ о восьмичасовом рабочем дне – работать с 8 утра до 8 вечера, не лишенный, впрочем, в условиях малограмотности населения реального смысла. Филип панически боится черносотенцев, понимая под этим словом, скорее всего, матросов-анархистов, одетых в черные бушлаты. «Черная сотня – самая страшная банда России», – утверждает Джордан. Он верно отмечает жуткие штрихи революции: утопление людей в реке Неве, отсутствие реальной исполнительной власти и законности. Из всего перечисленного следует совсем неожиданный вывод: «На свете существует только два места, где можно нормально жить; первое – рай, второе – Америка».[28] Какой патриотизм, хотя жизнь цветных в США того времени еще далека от равенства и благополучия!
Парадоксально, что в письмах этого периода осталось место протокольной дипломатической жизни. На приемах еще ели бутерброды и пирожные, пили пунш и шампанское, персиковый чай со льдом…
Русское пьянство описано подробно в письме от 20 дека-бря. Там же упоминается княгиня Кантакузен, с которой посол однажды ужинал. Эта дама была урожденной американкой, внучкой президента Гранта, вышедшей замуж за русского аристократа и ставшей графиней Сперанской, княгиней Кантакузен.[29] Впоследствии, вернувшись в Америку, она издаст мемуары, где опишет свое знакомство с послом Соединенных Штатов.[30]
В письме от 20 декабря находим сведения о суровой русской зиме, довершившей паралич коммунального хозяйства Петрограда, о разложении русской армии, немецком засилии в Петрограде. На этот факт следует обратить особое внимание. Фактически задолго до заключения Брест – Литовского мирного договора правители большевистской России открыли режим наибольшего благоприятствования недавним противникам, предав тем самым союзнические договоренности.
Интересна этнографическая зарисовка из жизни слуг, которые часами мерзнут в очередях за продуктами, для того чтобы гости их хозяев в считанные минуты съели приобретенные с неимоверным трудом продукты. Филип единственный раз проявил классовую солидарность, написав, что ему приходилось видеть этих несчастных слуг, добывающих пропитание для господских гостей и падающих в голодный обморок прямо на улице.[31]
Начало нового, 1918 г. дало России надежду на перемены. В письме от 17 января Филип сообщил, что сегодня открывается Учредительное Собрание и уже произошли столкновения между его сторонниками и противниками. Интересно его описание военной обстановки в Петрограде. Большевики были готовы к самым решительным мерам.[32]
В это время в жизни дипломатического корпуса произошло важное событие. Посол Великобритании Джордж Бьюкенен отбыл на родину[33], и его место старшины дипломатического корпуса занял американец Дэвид Френсис.
C первых же дней старшинства ему пришлось решать вопросы экстраординарного характера. Советское правительство в ответ на интернирование русских солдат в Румынии арестовало румынского посланника Диаманди. Был нарушен главный международный принцип дипломатии – неприкосновенность членов дипкорпуса. Френсис решительно встал на защиту румынского посланника…[34]
Последнее письмо из Петрограда датировано 12 февраля. Интересно, что дата поставлена по Григорианскому календарю и соответствует 30 января, предпоследнему дню Юлианского летоисчисления, употреблявшегося в России с 1700 г. В ночь с 31 января на 1 февраля большевики упразднят старый календарь в пользу общеевропейского, и в России вслед за концом января сразу наступит 14 февраля. В этом письме Филип сообщает об относительном спокойствии в городе и неуклюже бравирует по этому поводу.
Большое впечатление на слугу произвело распоряжение большевиков, заставившее представителей имущих классов убирать снег на улицах города: «Подумать только, человек, который несколько месяцев назад занимал высокое положение и обладал миллионами рублей, сегодня расчищает улицы от снега за 8 рублей в месяц!» – восклицал Джордан.[35] Френсис внес в эту часть письма дополнение, которого нет в оригинале. Он от имени Филипа написал, что программа по расчистке снега коснулась и посольства. Впрочем, приказание большевиков об общественных работах было отвергнуто.[36]
Филип сообщает в конце письма, что Петроград практически блокирован. Мосты и железнодорожные пути повсюду взорваны, и никуда не выехать. Несмотря на это, в последних числах февраля посольства из опасения быстрого захвата немцами Петрограда покинули город по железной дороге. Одни уехали на запад, в Финляндию, другие ретировались в восточном направлении. По стечению обстоятельств, они еще встретятся в маленькой провинциальной Вологде…[37] В очередном письме приведены некоторые подробности этого отъезда. Сборы были поспешны. Посол велел взять с собой только то, что можно унести в руках. В качестве запасного варианта, на случай, если железнодорожное сообщение будет нарушено, планировался отъезд, вернее, прорыв из города на автомашине «форд». Оставить в здании посольства пришлось многое. Особой строки в письме удостоился запас вина, который тоже остался в Петрограде. Джордан завершает петроградскую тему очередным пассажем о голоде, проникнутым искренним сочувствием к голодающим жителям, и сообщением о немецких бомбардировках города с аэропланов. Впереди у него была очередная смена впечатлений.[38]
В первом вологодском письме он выскажется на эту тему с большим чувством юмора, обращаясь к мисисс Френсис, желающей в Америке перемены обстановки. «Губернатор, если это то, чего хочет миссис Френсис, тогда ее нужно переправить сюда, и за одну неделю у нее будут такие перемены, которых хватит на всю жизнь».[39]