Не обидно тебе, что перед таким неудачником ноги свои раздвигала?

Я старательно, умело перенаправляла её гнев в сторону Толи. Взращивала в ней, как в бешеной собаке, готовность броситься на того, кто её так разочаровал и подвёл.

- Ты бы последовала совету, - снова раздался голос Николя Антоновича. - В ближайшее время я и так тебе обеспечу интересную жизнь, дорогая. Не усугубляй.

Страх перед мужем стал для неё последней каплей.

И вот теперь она поставила свою подпись на документах. Чтобы исключить малейшие проволочки в будущем — Николя Антонович так же подписал согласие на дарение. Мы сделали все, чтобы к этой дарственной невозможно было подкопаться.

Из офиса нотариуса я вышла с ощущением, что с плеч свалилась огромная гора.

Хотя предстояло ещё уладить дела с регистрацией автомобиля в ГИБДД, техосмотром, номерами и прочим, все это казалось уже сущей мелочью.

Мила выбежала из кабинета нотариуса первой. Никто останавливать её не стал.

Мы с Николя Антоновичем вместе вышли из здания, остановились на крыльце...

- Спасибо, - просто сказала я. - Вы мне очень помогли.

- Ненавижу предателей, - ответил он хмуро. - Так что... сделал, что мог. Налог, уж не обессудьте, но оплатите сами.

Я кивнула. Учитывая стоимость машины, налог за получение её в дар должен был получиться солидный, но у меня, к счастью, были на это деньги — те, что я получила вместо Толи тут как раз очень пригодятся.

Распрощавшись, я пошла к припаркованному неподалёку Порше, ключи от которого мне передала Мила. К счастью, у неё имелся при себе и весь пакет документов на машину — она ведь воображала, будто едет её продавать...

Сев в салон, я выдохнула. А потом завела двигатель и отправилась дальше по делам.

Что самое страшное в насилии?..

Наверно, то, что о нем невозможно забыть. То, что оно рождает страх. Страх, что это снова повторится.

С момента, как Толя бросился на меня, ударив в итоге дочь, а потом сбежал, я не могла ощущать эту квартиру по-прежнему безопасным местом для себя и детей.

Уходя из дома, каждый раз теперь волновалась, что увижу, когда вернусь. Не встретят ли меня вскрытые замки, не окажется ли, что Толя решил вернуться, чтобы продолжить кошмарить меня и детей.

Я даже думала о том, чтобы уехать из квартиры, переждать время до развода и раздела имущества в другом месте. Знала точно, что нашу с детьми долю впоследствии хочу продать. Не желаю иметь с этим человеком больше ничего общего. Даже номинально.

К счастью, сегодняшний день прошёл, в целом, спокойно. Покончив с делами, связанными с машиной, я забрала детей из школы и направилась домой.

Тайком выдохнула, когда поняла, что замки на двери не тронуты. Тщательно заперлась изнутри...

Но потрясение поджидало меня позже.

Дело шло к полуночи, когда за дверью у меня раздался шум — словно что-то упало.

Встревоженная, я осторожно подошла, посмотрела в глазок...

Не успела ничего понять — раньше послышался вскрик. В дверь нервно, требовательно забарабанили. Донёсся голос соседки — истеричный, срывающийся на крик...

- Полина! Полина! Открой скорее!

Испуганная, я распахнула дверь.

Он лежал на пороге. Не человек — настоящее кровавое месиво...

- Помоги, - прохрипел отчаянно, надсадно тот, кого я когда-то называла мужем.

27.

Ранее

Этим утром ему звонил участковый и вежливо, но весьма настойчиво вызвал к себе на беседу.

Но Толика напугало даже не это. А то, что жена дошла до того, что заявила на него. Он и ранее не питал наивных надежд на то, что Поля простит, но теперь окончательно понял – она объявила ему настоящую войну. И он в ней заранее проиграл.

Весь этот день он только и мог, что думать о том, как ему оправдаться. Перед участковым, женой, детьми... перед собой самим.

Он ведь не был жестоким по своей натуре. Жадным - да, эгоистичным - тоже, но только не жестоким.

Он знал, что больше никогда и ни за что не обидит своих детей, не поднимет руку на жену, не повторит совершенных ошибок. Вот только кто ему теперь поверит?..

Уходя из офиса, он думал о том, что пора увольняться. Теперь ему не нужно было это прикрытие — Поля уже знала о его настоящих доходах и деятельности. А значит, он может полностью сосредоточиться на создании игр и приложений, не теряя времени на то, чтобы трудиться на левого дядю.

Может быть, если он покажет Поле, что готов измениться, быть щедрым... она хотя бы позволит ему видеться с детьми?..

Толик и сам не мог понять, почему его так пугает мысль, что прежней жизни пришел конец. Что от него отвернутся дочь и сын.

Казалось бы: нет детей — нет проблем. Полная свобода. Никто не мешается, ничего не требует, не отвлекает от отдыха...

И никто не обнимет. Не скажет, что любит. Не поздравит с праздником нелепой, но трогательной открыткой, намалеванной от руки.

Мысли о будущем не внушали ему ничего, кроме страха и уныния.

С трудом дождавшись конца рабочего дня, он отправился в участок.

Там выслушал лекцию о том, что так нельзя обращаться с женой и детьми, и что в следующий раз меры будут пострашнее, чем просто профилактическая беседа...

На все слова кивал. Обещал, что больше так не будет — совсем, как провинившийся ребёнок...

ЕГО пытались пристыдить, но ему просто не могло стать хуже, чем уже было. Он сам себя ругал, сам себя ненавидел.

Из участка ноги сами привели его к дому, ставшему таким родным.

Толик кружился по двору не один час, не решаясь зайти внутрь, подняться наверх...

Он никак не мог найти подходящих слов. Он вообще никогда не был в этом силен.

Общение с компьютером всегда было для него куда проще, чем с людьми. Понятнее...

Время перевалило за десять, когда он наконец отважился подойти к подъезду. По-прежнему не знал, что станет говорить, не был уверен даже, что его пустят на порог.

Такой неловкий в своём раскаянии. Все, что он в этот момент знал — это что должен сделать хоть что-то, если не хочет остаться за бортом жизней своих детей.

Погруженный в эти мысли, он нырнул в подъезд. Не сразу заметил, что за ним вошли двое, чьи лица были обмотаны шарфами..

Не успел ничего сделать перед тем, как его скрутили и потащили к двери в подвал, что находилась недалеко от входа.

Рот оперативно заткнули чем-то вонючим. От страха у него свело все внутренности.

Стало ясно — его пасли. Напали отнюдь не случайно.

И нетрудно было догадаться, по чьему заказу. Такие люди, как Николай ничего не забывают.

Он практически не сопротивлялся. Было страшно, но он понимал - все это заслужил.

Они били больно, долго, чувствительно. Его лицо быстро превратилось в бесформенную маску. Рот заполнился кровью. Но худшее ещё было впереди...

Ему стали ломать пальцы. Медленно, методично, со вкусом. Очевидно, в наказание за то, что он посмел трогать Милу. Чужую игрушку.

По этой же причине ему отбили все, что было ниже пояса. Толик корчился и умирал от боли, мычал и плакал, зная, что все равно никто его не услышит.

Он даже почти желал умереть. Но понимал — его хотят не убить. Его хотят наказать. А для этого он должен жить и мучиться.

В какой-то момент он просто не выдержал пытки - отключился...

Сколько провалялся вот так — в луже собственной крови, не знал. Боль его вырубила и она же — заставила вновь очнуться.

Сломанные пальцы не слушались. Потеряли всякую чувствительность. Он еле как оперся на локти, отчаянно пополз вверх.

Сумел доползти до лифта. Доехал до нужного этажа...

Буквально по стенке подобрался к родной двери. Но позвонил в соседскую, ожидая, что Поля может даже не открыть, а соседка хотя бы поднимет шум...

И после этого мешком свалился у своего порога...

Я смотрела на того, кто беспомощно лежал у моих ног.

В нем едва узнавались Толины черты. Едва узнавался человек.

Пугало ли меня то, что я видела? Да.

Было ли мне его жаль? Как бы ужасно это ни звучало, но — нет.

Он не жалел ни меня, ни детей. И я теперь отвечала ему взаимностью.

Он сделал слишком много того, чего я никогда не смогу забыть. Лгал, предавал, обкрадывал, готов был даже убить..

Не было ни единой причины, по которой я теперь могла его жалеть. Он получил по заслугам. И от кого — было достаточно очевидно.

Уж конечно, не от Милы, которая полностью осталась без денег. И явно не обладала нужными связями, чтобы натравить на человека таких умельцев...

Было глупо со стороны Толика перейти дорогу такому, как Николя Антонович.

Пока в моей голове пролетали эти мысли, рядом причитала и безостановочно крестилась соседка.

- Кто ж его так?! Что за звери?! Что же делать, Полина, что делать?!

Именно эти звуки заставили меня быстро прийти в себя.

- Зоя, ступай к себе, я разберусь, - проговорила я твёрдо.

Дважды просить не пришлось. Она тут же скрылась за дверью, а я.

Нет, я не собиралась тащить его в дом. Во-первых, это было опасно — перемещение могло только усугубить его состояние. А во-вторых, и это — самое главное.

Мне нужно было думать в первую очередь о своих детях. Они не должны были видеть отца в таком состоянии. Лиза и так до сих пор переживала из-за того скандала и удара, а Паша — пытался смириться с тем, что отец — какой бы он ни был плохой — больше с нами не живёт.

И я не собиралась пугать их ещё сильнее таким зрелищем. Я обязана была их защитить.

Выйдя на площадку, я закрыла за собой дверь квартиры. Достав из кармана телефон, позвонила в скорую.

А следом - свекрови. Этот мерзавец теперь был исключительно её заботой.

Не моей.

28.

- Поля...

ЕГО голос прозвучал тихо, надсадно, надтреснуто. Толик зашевелился, пытаясь зачем-то встать.

Я спешно присела с ним рядом, как можно аккуратнее удержала на месте.

- Не двигайся. Неизвестно, какие у тебя травмы. И силы тратить на разговоры, наверно, тоже не стоит.

Я придерживалась базового правила, известного любому водителю: пострадавшего нельзя перемещать без участия медиков, если нет на то острой необходимости. Не зная, что именно у него повреждено — можно сделать только хуже.

Поэтому я не трогала Толика, а просто стояла рядом, ожидая приезда врачей. И очень надеялась, что детей, которых уже уложила спать, не разбудил шум, и они не попытаются внезапно выскочить на площадку.

Последнее, что им нужно видеть - это отца в таком состоянии.

- Поля... - упрямо заговорил он снова, но хотя бы не пытался больше двигаться. — Поля, прости меня.

Я не успела никак отреагировать прежде, чем он продолжил — спешно, сумбурно.

- Я просто хотел попросить прощения... сказать, как мне жаль. как мне стыдно за все.. как я хочу исправиться. не знаю, смогу ли, но очень хочу..

Казалось, он торопился сказать мне все это, боясь, что другого шанса не будет.

Я верила, что он говорил это искренне — в таком состоянии обычно не лгут. Но я не верила, что он и впрямь способен измениться. Не меняются взрослые люди, как бы ни хотелось в это верить.

И если простить такого человека — первое время он, может, и будет шёлковым, будет искренне стараться, но заложенные в его натуре эгоизм, жадность и склонность к предательству никуда не денутся. Снова возьмут над ним вверх. Это неизбежно — в этом я уже убедилась за те годы, что с ним прожила.

Впрочем, если он по-настоящему захочет наладить отношения с детьми — тут я мешать не стану. Не в моих правах вставать между отцом и детьми. Паша и Лиза сами прекрасно разберутся, нужен он им или нет.

- Скажи. что-нибудь, - взмолился Толик и его рука с изуродованными пальцами беспомощно потянулась к моей.

В груди что-то дрогнуло. Уж чего-чего, а смерти я ему точно не желала. Как и подобных страданий.

- Поговорим потом, когда поправишься, - ответила ровным тоном.

Он закашлялся. Изо рта полетели брызги крови.

Это напомнило мне о том, что я не вызвала полицию.

Вызов срочной медицинской помощи казался куда более важным, чем все остальное, ведь от этого зависела его жизнь. Тем более, что скорая в любом случае сообщила бы в полицию, но, возможно, было критически важно, чтобы полиция выехала немедленно.

Конечно, преступников они уже не поймают - те явно сразу скрылись. Не факт даже, что их вообще найдут — камер у нас во дворе установлено не было. А Толик, возможно, даже не видел их лиц..

И все же это был мой долг — обо всем сообщить в органы.

Несомненно, меня допросят. И что мне тогда говорить? Не хватало ещё, чтобы этот Николя Антонович потом решил отомстить мне и детям.

А впрочем, вряд ли. Я ведь не могла дать против него показаний — просто потому, что ничего не знала. Догадывалась - да, но рядом не находилась во время нападения, ничего не видела. Никаких доказательств у меня не было. А подозрения на Агапова падут и без меня, как на самую очевидную версию, ведь мотив у него был. А вот смогут ли что-то доказать —другой вопрос...

Уж явно он наказал Толика не своими собственными руками.

- Я звоню в полицию, - сообщила Толе, снова хватаясь за телефон.

- Не надо! - простонал он испуганно в ответ.

Похоже, и сам прекрасно понимал, от чьих рук пострадал и за что. Вернее — за кого. И что заявлять на Николя может оказаться себе же дороже.

- Стоила она того? — вырвался сам собой наружу горький вопрос.

Ответом мне был дрожащий выдох. Одно короткое слово.

- Прости.

- Скорая все равно сообщит в полицию, - снова заговорила я. — Нет смысла тянуть.

Совершив ещё один звонок, я теперь могла только ждать.

Ловила взглядом то, как он дышал. Прислушивалась к хрипам, вырывающимся у него изо рта...

Подспудно боялась, что эти звуки, говорящие о том, что он ещё жив, внезапно стихнут.

Радовало одно — он оставался в сознании. Это казалось мне добрым признаком.

Периодически даже порывался что-то сказать...

Сирена скорой помощи, наконец послышавшаяся снаружи, принесла облегчение.