Ника вышла в коридор вслед за Семашко и Альбиной. В воздухе витал аромат кофе. В креслах у двери со стаканчиками в руках сидели Подставкины, старшая и младшая. Чуть поодаль пил кофе Якут, с недовольным видом изучая какие-то бумаги. Наверняка показания Бобрикова. Сам Бобриков уже сбежал. Сестра Сергея, Ксения, болтала по телефону, расхаживая взад-вперед и приковывая взгляды стройными ногами.

– Стерва малолетняя, – проворчала Семашко, направляясь к автомату.

– Прекрати, – одернула ее Альбина.

– Ладно-ладно, не малолетняя. Пусть будет стерва в самом расцвете лет. Так лучше?

Альбина поморщилась, но отвечать не стала.

– Я там подожду. – Она указала на открытое окно.

– Кофе точно не будешь?

– Точно.

Альбина направилась к окну, а Ника последовала к автомату за Семашко.

– Я смотрю, вы недолюбливаете сестру Сергея?

Семашко скормила аппарату пятисотрублевую купюру.

– А за что мне ее долюбливать? Всех подставила, и хоть бы хны.

Во время допроса Ксения рассказала, что это она придумала «мертвые души». Жаловалась на низкую стипендию, объясняла, что мать содержит ее в одиночку, а потому денег вечно не хватает. Приходится подрабатывать в ущерб учебе, экономить каждую копейку – в общем, жизнь студента тяжела, хоть вой. Альбина согласилась ей помочь и отдавала всю фиктивную зарплату, не оставляя себе даже процента. Но тем не менее это не снимало с нее вины. Она нарушила закон, а чем руководствовалась – уже вторично.

Семашко понажимала кнопки. Вожделенный круассан упал в ящик выдачи заказов.

– Давай договоримся…

Она ткнула на иконку капучино, аппарат загудел, перемалывая зерна, и остаток фразы превратился в звуковую кашу.

– Извините, не слышу. – Ника указала на уши. – Слишком много шума.

Семашко кивнула и забрала круассан. Они молча наблюдали, как аппарат готовит кофе. Когда шум стих, Семашко продолжила:

– Говорю, хватит мне выкать. Меня это нервирует. Когда я нервничаю, то много ем. А когда много ем, то толстею и снова нервничаю. – Она забрала стаканчик. – В общем, переходи на «ты», так всем спокойней будет.

– Договорились.

– Вот и ладненько. Я тебя не жду, круассан просится к мамочке в пузо. Так что догоняй.

Семашко направилась к Альбине. Ника передернула плечами: круассан просится в пузо. Надо же такое ляпнуть! Она купила двойной эспрессо, забрала стаканчик и тоже подошла к окну.

Через открытую створку дул приятный ветерок, солнце пряталось за облаками, а потому было не жарко. Семашко уже жевала круассан, Альбина наблюдала за людьми, прогуливающимися в сквере. Ника облокотилась на подоконник и опустила маску на подбородок.

– Наконец можно снять эту штуку. Учитывая, сколько времени мы проводим вместе, все бактерии и вирусы давно перемешались.

– Согласна. – Альбина уже была без маски. – Мне кажется, я скорее умру от кислородного голодания, чем от ковида.

– А я при любом раскладе помру от инфаркта. – Семашко отпила кофе. – Так что могу жрать круассаны, не заботясь о фигуре. Тем более что я стремлюсь к идеальной форме. Форме шара.

Ника улыбнулась лишь из вежливости. Понятно, что Семашко прикрывает комплексы юмором, но это скорее грустно, чем забавно. Налегать на сладости при такой работе вполне нормально. Нужно же как-то бороться со стрессом. Папа вон тоже пьет чай и с конфетами, и с сахаром, зато в очередной раз бросил курить. Лучше уж углеводы, чем никотин.

Альбина вовсе проигнорировала шутку, возможно, слышала ее не в первый раз. Повисла пауза. Все трое смотрели в окно, погруженные в свои мысли.

Ника думала о сообщении, которое якобы видел Бобриков.

– Интересно, было все-таки сообщение или нет? – Она глянула на Альбину и поспешно добавила: – Я не к тому, что ты его отправляла. Но, может, отправил кто-то другой? А Бобриков все неправильно понял?

– Я делаю ставку на то, что он врет, – жуя круассан, пробормотала Семашко. – Скорее всего, никакого сообщения не было.

– Но ведь в записке Подставкин признался, что изменял жене. Может, все-таки свидание намечалось, но с кем-то другим? Ведь с кем-то же он ей изменял.

Альбина откинула волосы за спину.

– Точно не со мной. Я не спала с Максимом и никакое сообщение не отправляла. И я не убивала его, если уж на то пошло. Махинации с зарплатами – да, моих рук дело, я сразу это признала.

– Зря, – вставила Семашко.

– Нет, не зря! Я виновата, вляпалась, как последняя дура. Сама напортачила, самой отвечать. Это я должна сидеть за решеткой вместо Сережи.

– Вот еще! За мошенничество с зарплатами? Учитывая, что все деньги отдавала этой девахе и ее дружкам?! – Семашко кивнула в сторону сестры Сергея.

– Не начинай! – Альбина развернулась спиной к подоконнику и скрестила руки на груди.

Но Семашко не отстала:

– Вечно тебе нужно всем помогать. И все вокруг этим пользуются.

Альбина не реагировала, но Семашко, похоже, требовался зритель. Она продолжила, обращаясь к Нике:

– У них там не больница, а шоу акробатов. В том смысле, что каждый крутится как может. Сын секретаря якобы работает экономистом на полставки. Кадровичка устроила сестру на вечно свободную вакансию документоведа. Медсестры, санитары, лаборанты числятся на двух-трех должностях и по бумагам работают по сто двадцать часов в неделю.

Альбина покачала головой.

– По-другому в больнице бы вообще никто не работал. Попробуй проживи на оклад медсестры.

– А я и не пытаюсь выставить твоих коллег негодяями. Пусть воруют, мне-то что? Я лишь говорю, что ты ничего выдающегося не сделала. Просто попала под раздачу, потому что следователю нужен был мотив.

– Меня это не оправдывает.

В этом Ника была согласна с Альбиной. Нельзя нарушать закон просто потому, что все вокруг так делают. Интересно, не об этих ли махинациях писала таинственная Милена?

Семашко махнула рукой.

– Тони в своем чувстве вины, если тебе так легче. А я выпью за обезвреживание Бобика. Между прочим, я это заслужила. – Она отсалютовала стаканчиком.

Ника пожалела, что оставила стример прикрепленным к трибуне. Без него приходилось быть очень внимательной. Постукивание в висках сигнализировало, что ей тоже скоро понадобится обезболивающее.

Альбина все еще стояла, скрестив руки на груди. Семашко доедала круассан. Похоже, для них в порядке вещей были такие перепалки, их отношения явно выходили за рамки «адвокат – клиент».

– Судя по всему, вы давно знакомы?

Семашко облизала испачканный в шоколаде палец.

– Ага. Росли в одном дурдоме.

Ника вопросительно вздернула брови. Она опять не расслышала?

– В детдоме, – пришла на помощь Альбина. – Дружим с младших классов.

– Это заметно.

– Что мы детдомовские? – заржала Семашко.

Ника потихоньку привыкала к ее чувству юмора.

Альбина закатила глаза.

– Ты невыносима.

– Но за это ты меня и любишь, правда? – толкнула ее бедром Семашко.

Альбина положила голову ей на плечо.

– Без тебя я бы уже давно рехнулась.

Таких разных людей, как эти двое, стоило поискать, но при этом они вели себя как сестры: ссорились, тут же мирились, поддерживали друг друга.

– Прорвемся, Аль. Я обещала, что вытащу тебя из этой жопы. Значит, вытащу. Бобика размазала, Якут вон до сих пор в шоке. И остальных размажу. Не дрейфь.

Якут словно почувствовал, что говорят о нем: бросил на них быстрый взгляд и снова уткнулся в бумаги.

– Спасибо, – вздохнула Альбина. – Впереди допрос Шевченко. Не представляю, как это вынести.

Показания второго охранника были не менее важны, чем показания первого. Папа, в отличие от Семашко, не собирался никого размазывать и решил пока придержать информацию о штрафе за превышение скорости. Надеялся, что, предъявив доказательства в конце процесса, не оставит прокурору возможности их опровергнуть.

– Шевченко заявит, что тем вечером видел Сергея в больнице, – напомнила Ника.

Альбина выпрямилась, убирая голову с плеча Семашко.

– Не верь ему! Сережа был у мамы в Кабардинке. Это подтверждают данные с его телефона и штраф.

– Вот бы ты себя с таким энтузиазмом защищала! – Семашко скомкала упаковку от круассана и бросила в урну. – Штраф и в самом деле может сработать. Семен Анатольевич предъявит квитанцию в конце процесса и этим осюрпризит прокурора. Не терпится посмотреть на это шоу. А вот данные с телефона мало чем помогут. Следователь умудрился трактовать их самым извращенным образом.

– Присяжные не идиоты, – заметила Ника. – Должны понять, что Сергей оставил рабочий телефон в кабинете, а личный взял с собой.

Семашко криво улыбнулась.

– Ну как тебе сказать? Может, они и не идиоты, но кто знает, что у людей в голове? Если Шевченко окажется таким же горе-свидетелем, как Бобик, то план Семена Анатольевича сработает. Но если присяжные поверят охраннику… – Она не договорила. И без того было ясно, что в этом случае Сергея ждет тюрьма.

Альбина обняла себя за плечи.

– Мама Сережи подтвердит, что он был в Кабардинке.

– Ну да, ну да. Я не то чтобы очень хорошо разбираюсь в мамах, но слышала, что многие из них сделают что угодно, чтобы своему дитятку помочь. К Шевченко в этом смысле доверия больше: с точки зрения следствия ему, как и Бобрикову, врать незачем.

– Но он врет!

Семашко развела руками. Она права, присяжные быстрее поверят непричастному к делу охраннику, чем матери подозреваемого.

– Нужен еще один свидетель… – пробормотала Альбина. – Тот, кто видел Сергея тем вечером в Кабардинке и сможет это подтвердить.

Ника отпила кофе и скривилась. Мало того что тот остыл, так еще и ощущался привкус бумажного стаканчика.

– Да уж, такой свидетель нас бы выручил. Но Сергей не помнит, чтобы с кем-то встречался. Столько времени прошло.

– Да, конечно… но я могу позвонить Егору.

Ника и Семашко ответили одновременно:

– Кто такой Егор?

– Никому ты звонить не будешь! Ты под подпиской, помнишь? Хочешь стать ближе к мужу и тоже загреметь в СИЗО?

До Ники только теперь дошло, что именно предлагает Альбина.

– Нет, это не вариант. Врать мы не будем.

– Но Егор в самом деле мог видеть Сережу! Это его школьный приятель. Владеет сетью аптек на побережье. Сережа иногда у него подрабатывает. Может, в тот вечер он был в аптеке? Может, у Егора остались какие-то записи?

«Или он сумеет эти записи сфабриковать», – добавила невысказанное вслух Ника. Если бы Сергей и в самом деле работал тем вечером в аптеке, он бы давно об этом сообщил.

Семашко смяла стаканчик.

– Повторяю еще раз: ты никому звонить не будешь.

– Я сама решу.

– Аль, ты наш уговор помнишь? Я работаю, ты мне не мешаешь. Так что завязывай.

В этой перепалке Ника была на стороне Семашко. Не хватало еще, чтобы Альбина уговорила свидетеля соврать.

– Давайте поступим проще. Я поговорю с папой, и он сам свяжется с этим Егором.

«Так, по крайней мере, мы будем уверены, что никто не обеспечит Сергею ложное алиби».

– Согласна. – Семашко пристально смотрела на Альбину. – Аля?

Альбина облокотилась на подоконник.

– Хорошо. Я найду для вас телефон Егора.

– И? – не отставала Семашко.

Альбина сжала губы и с явной неохотой продолжила:

– И не буду сама ему звонить.

Ника подозревала, что она согласилась, только чтобы от нее отстали, но на деле своего решения не изменила – позвонит другу Сергея при первой возможности.

– Ой! – внезапно спохватилась Альбина и умоляюще посмотрела на Нику. – Только, пожалуйста, не говори Сереже, что это я про Егора рассказала. Он не знает, что я в курсе его подработки.

Щеки Альбины порозовели. Семашко склонила голову набок:

– Та-а-ак, это уже интересно. Я бы хотела услышать всю историю.

Альбина глянула на Нику, словно решая, стоит ли говорить при ней. Ника не ушла бы ни за какие коврижки. Семейные секреты перестают быть личным делом, когда речь заходит о судебном процессе. Сергей подрабатывал где-то втайне от жены, это может быть важно.

– Господи, я такая дура. – Альбина закрыла лицо ладонями, отворачиваясь к окну.

Ника и Семашко обменялись взглядами и почти одновременно облокотились на подоконник слева и справа от Альбины.

– Рассказывай! – потребовала Семашко.

Альбина пробормотала что-то, все еще закрывая лицо. Семашко положила ладонь ей на спину.

– Я, конечно, не знаток семейных отношений, но вроде ревновать – это нормально. Признак большой любви, все дела.

Альбина убрала руки от лица, и теперь Ника ее понимала.

– Я не просто ревновала. Я была уверена, что он мне изменяет. Сережа каждые выходные мотался к маме, и я подозревала… господи, какой стыд.

– Все нормально, никто тебя не осуждает. Наталья права, в ревности нет ничего постыдного. – Ника и в самом деле так считала. Ну приревновала Альбина Сергея, что тут такого?

– Да не в ревности дело! Я за ним следила. Купила билет на автобус и поехала в Кабардинку. Прокралась к дому его мамы, думала, увижу, что Сережа там, и уеду.

– Но его там не оказалось? – догадалась Семашко.

Альбина кивнула.

– Он был в аптеке. Подрабатывал грузчиком. – Она сжала кулаки. – Три года прошло, а я ему так и не призналась. Сережа пахал как проклятый, чтобы помогать маме и сестре, все деньги им отдавал, а я вела себя как дура!

Семашко обняла ее за плечи.

– Знаешь, я даже немного разочарована. Подумаешь, впала в паранойю и устроила слежку за мужем. Вероника не даст соврать, мы ожидали большей драмы.

Альбина в самом деле преувеличивала. Да, ситуация не из приятных, но далеко не конец света.

– Я одного не пойму, – продолжила Семашко. – Как ты поняла, что он в аптеке? Почему вообще туда пошла?

Альбина шумно выдохнула.

– Ксюша застукала, как я вокруг дома брожу. Обо всем догадалась и отвела меня в аптеку.

Ника глянула на сестру Сергея, устроившуюся в кресле недалеко от Подставкиных. Семашко тоже обернулась.

– Значит, эта малолетка поняла, что ты шпионишь за мужем? – Она перевела взгляд на Альбину и прищурилась. – Только не говори…

Альбина опустила голову.

– Да твою ж мать! – Семашко стукнула ладонью по подоконнику. – Ты серьезно?

Ника уже ничего не понимала. Альбина снова закрыла лицо руками, из ее бормотания было понятно лишь: «Дура».

Ника вопросительно посмотрела на Семашко.

– Эта дрянь ее шантажировала. Ты поэтому согласилась на «мертвые души»?

Альбина не ответила, но это и не требовалось. По ее красным щекам и опущенной голове все было ясно.

Надо же, на допросе Ксения выглядела робкой, взволнованной, вызывала жалость историями о тяжелой студенческой доле. Сложно поверить, что эта девушка шантажировала Альбину.

– Аля, это просто… гр-р-р! – Семашко растопырила пальцы, словно хотела кого-то задушить. – Я же просила все мне рассказывать! Что еще ты скрываешь? Эта стерва была знакома с Подставкиным? Может, это с ней у него был роман?

Альбина открыла рот, застыла на пару секунд и прошептала:

– Что ты несешь?

– Ну а как я должна реагировать?! Сколько раз объясняла, что между нами не должно быть секретов! Иначе я не смогу тебя защитить.

– Но что бы изменило, если бы я…

– Я бы по-другому построила допрос. Показала бы, что эта девица не святая. Намекнула, что в ее сторону тоже стоит посмотреть. Может, она прикончила Подставкина, чтобы скрыть вашу аферу?

– Что за бред…

– Почему же? Она бывала в больнице. – Семашко принялась загибать пальцы. – У нее имелся мотив. Она могла забрать записку.

– Да кто угодно мог ее забрать! – Альбина умоляюще посмотрела на Нику. – Хоть ты ей скажи! Ксюша не убийца.

После истории о Титове, обеспечившем подозреваемой алиби, Ника была готова поверить в самые невероятные сценарии.

– Речь давно уже не о том, кто убийца, – хмыкнула Семашко, отряхивая крошки с платья. – Главное, чтобы присяжные поверили, что это не ты. Лично я, чтобы заставить их сомневаться, готова ткнуть в первого встречного. Хоть в жену убитого, хоть в этого Бобика, хоть в сестрицу твоего мужа.

– Не надо тыкать в Свету. И в Ксюшу тоже.

Семашко закатила глаза.

– Господи, дай мне сил это вынести. Все вокруг белые и пушистые. Так получается? Бобик, по-твоему, тоже святой?

Альбина помассировала пальцами лоб.

– Я не знаю. Я уже ничего не понимаю. Он врет, но я не думаю… не знаю. С другой стороны, кто-то же это сделал.

– То есть ты допускаешь, что Подставкина убил Бобриков? – спросила Ника.

– Наверное, да. Если кого-то выбирать… то Бобрикова или Шевченко. Они не были друзьями Максиму, скорее, как стервятники, тянули его на дно. Максим мучился из-за той ошибки, знал, что виновен в смерти пациента, боялся потерять работу или получить срок. Он и раньше пил, но после того случая совсем скатился. Я просила его остановиться, все просили, но… – Альбина сжала пальцами переносицу. – Он напивался, засыпал в кабинете, любой мог туда зайти и забрать записку. Сережа уверен, что все это время она хранилась там. Он сам отдал ее Максиму после той попытки повеситься.

– Да, он рассказывал. И про записку, и про то, что ты часто отвозила Подставкина домой.

Альбина закрыла глаза.

– Мы были друзьями. Я просто хотела помочь. Будила его, как могла приводила в чувство, просила остановиться. Я и с Сашкой Бобриковым говорила, умоляла не подстрекать Максима, но ему было наплевать. Ему и Шевченко. Они всегда крутились рядом, приносили выпивку, устраивали совместные посиделки. Максим не мог этому противиться. Я не знаю, кто его отравил, но та попытка Максима повеситься – на совести Сашки и Шурика. Если бы только они его не спаивали…

«Ничего бы не изменилось, – подумала Ника. – Подставкин бы попросту нашел других собутыльников».

Однако откровение Альбины натолкнуло ее на еще одну мысль. В вечер убийства Подставкин пил в чьей-то компании. Учитывая, что он часто зависал с Шевченко и Бобриковым, кто-то из них вполне мог принести ту бутылку. Так что возможность налицо, но как быть с мотивом? Если бы речь шла о непреднамеренном убийстве, то вопросов бы не осталось: напились, что-то не поделили, и все закончилось плачевно, – папа рассказывал, что такие истории не редкость. Но убийство спланировали заранее: подмешали нитроглицерин, подменили бутылку, опоили Подставкина, подложили предсмертную записку. Зачем это Бобрикову и Шевченко?

К слову о Шевченко, странно, что он до сих пор не явился. По-хорошему, уже должен сидеть под дверью, ожидая допроса, однако новых действующих лиц в коридоре не прибавилось.

Семашко вдруг хлопнула ладонью по подоконнику. Ника с Альбиной вздрогнули.

– Вот же ж! Простите, девочки, но я вас оставлю. Мне нужно кое-что обсудить с Якутом.

Она запустила стаканчик в урну и направилась к прокурору, все еще погруженному в изучение документов.

Ника вопросительно посмотрела на Альбину, та пожала плечами.

– Понятия не имею. Наташа настаивает, чтобы я ей все рассказывала, но в обратную сторону это не работает. Может, пойдем в зал? Заседание вот-вот начнется.

Ника глянула на экран телефона: отведенные Ханеш пятнадцать минут практически истекли. Она аккуратно поставила стаканчик в мусорку, чтобы не расплескать почти нетронутый кофе.

– Идем.

В зале все было по-прежнему: папа читал какие-то документы, Сергей скучал в «клетке». Его сестра уже заняла свое место и, покачивая ногой, что-то изучала в телефоне.

Спустя пару минут вошли Подставкины, старшая и младшая, вскоре вернулись присяжные. Дверь судейского кабинета открылась, Ханеш, как всегда, явилась в сопровождении табачного «аромата». Якут и Семашко последними поспешно заняли свои места.

Ханеш дождалась, пока они сядут, и продолжила заседание:

– Секретарь сообщила мне, что свидетель Шевченко не явился. Обвинение, вам известно, что произошло?

Якут поднялся.

– Известно, ваша честь. Свидетель только что позвонил и сообщил, что его госпитализировали с подозрением на коронавирус.

Ника непроизвольно поправила маску и заметила, что папа сделал то же самое.

Ханеш постучала ручкой по столу.

– Что ж, будем надеяться, обойдется без осложнений, и он сможет присутствовать на следующем заседании. Получается, у нас осталось время. Закончим пораньше или, возможно, обвинение или защита желают зачитать что-то из материалов дела?

– Разрешите, ваша честь? – поднялась Семашко.

– Что у вас?

– Я бы хотела вызвать свидетеля. Он не указан в обвинительном заключении, но тем не менее явился в суд, и я бы хотела задать ему пару вопросов.

Это было неожиданно. Ника не видела в коридоре посторонних. Может, свидетель только что подошел?

Ханеш облокотилась на стол.

– Где ваш свидетель? Почему его нет в списке?

Папа рассказывал, что судья обязана вызвать свидетеля, уже явившегося в суд. Адвокаты этим пользуются и приводят на заседание тех, чьи показания очень важны для защиты и невыгодны обвинению. Если заявить о таком свидетеле заранее, судья может его отвести, но когда человек пришел на заседание – будь добр, выслушай.

Однако в пандемию лазейка перестала работать: в суд теперь пускали по утвержденным спискам. Как Семашко удалось обойти систему?

– Я не планировала его допрашивать, – объясняла она. – Но сегодня всплыли новые обстоятельства. Вы верно заметили, у нас осталось время, а свидетель уже здесь. Я бы хотела допросить Ловкину Веронику. Вот она, рядом со мной.

Ника вскинула голову, папа подскочил.

– Возражаю, ваша честь! – Он повернулся к Наталье. – Ты что творишь?

– Ничего личного, Семен Анатольевич. Защищаю своего клиента.

– Адвокат, я услышу основание для протеста или мне самой догадываться? – поинтересовалась Ханеш.

По лицу папы было видно, что он перебирает все возможные варианты.

– Ваша честь, Ловкина присутствовала на процессе с самого начала и слышала всех свидетелей, а значит, ее показания не могут быть объективными.

Ханеш повернулась к прокурору.

– Ваше мнение?

– УПК рекомендует суду удалять свидетелей из зала заседания до момента допроса. Но это рекомендация, а не требование. Думаю, в данном случае мы можем сделать исключение и свидетеля допросить.

В отличие от всех остальных, Якут не выглядел удивленным. Не об этом ли Семашко так внезапно решила с ним поболтать? Неужели они сговорились и поэтому он не возражает?

Папа попробовал зайти с другой стороны:

– Ваша честь! Ловкина является моей помощницей, а значит, связана адвокатской тайной и не может раскрывать сведения, полученные от подсудимого.

Но и на этот аргумент Семашко заготовила ответ:

– Мои вопросы будут касаться сведений, полученных свидетелем до того, как она стала помощницей по этому делу. Хочу напомнить, что именно Ловкина управляла автомобилем, под колесами которого погиб Подставкин, так что она может прояснить некоторые детали.

– Еще возражения будут? – Ханеш взяла молоток.

Папа вернулся в кресло. Этот бой он проиграл.

– Нет, ваша честь.

Сердце в груди Ники бешено стучало. Что происходит? Что задумала Семашко?

Прокурору явно нравилось происходящее, даже маска не скрывала его довольную улыбку.

– У меня тоже нет возражений, ваша честь.

Ханеш стукнула молотком по подставке.

– Тогда к свидетельской трибуне приглашается Ловкина Вероника.