Когда рабочая нянька закончила ночное кормление личинок, Ван взял на руки Волосатика и докормил его сам из кувшинчика.

Королева-матка сделала кладку на следующий день после того, как половина стада пала в карусели смерти, а Вана назначили новым стремянным. Яиц было очень много, но Вану сразу же показалось, что они мелковаты, а некоторые и вовсе выглядели помятыми, деформированными. Как будто королева, стремясь восстановить поголовье, отложила яйца слишком судорожно, поспешно. Личинки тоже словно бы торопились появиться на свет до срока. Они вылупились день назад, недоношенные и слабые, и половина сразу погибла. Ван скормил полупрозрачные скрюченные тельца рабочим нянькам, чтобы те переварили умерших в питательное пюре для выживших.

Волосатик был самым слабым из новорожденных, но при этом самым мохнатым, словно вся отмеренная ему Великим Джи сила ушла в волоски. Ел он плохо, но Ван терпеливо, крошечными порциями, вливал ему в рот полезный теплый бульон. Он специально разогрел бульон в котелке – в бурлящей грязи над горячим подземным источником.

Вообще-то бульон предназначался крылатой Ведьминой нимфе, сидевшей в отдельной камере. Виктор заключил ее туда сразу же после спаривания прошлой весной, так что она мучилась уже почти год. После оплодотворения самки откусывают себе крылья, это инстинкт. Этой же нимфе мешал воротник-намордник. Ни дотянуться до крыльев, ни впиться в них жвалами она не могла. Ван находил эту меру крайне жестокой. Ради чего так мучить животное? Ради какой-то дурацкой древней традиции. Ведьмина нимфа. Самка, предназначенная для сбрасывания ведьмы в вулкан. Разве нельзя эту чертову ведьму просто повесить, как они повесили его маму?..

Ван так хотел бы снять с нее воротник. Дать этой нимфе возможность избавиться от опостылевших крыльев, сделать первую кладку, положить начало новому стаду… Нет, невозможно. Староста за такое отругал бы его и уволил. Староста Чен чтит традицию. В стаде должна быть плененная нимфа. Либо на случай сбрасывания ведьмы в вулкан, либо для нужд королевы. Королева обожала летать верхом на крылатых мурах, и они у нее постоянно дохли. За здоровую нимфу, предоставленную ей взамен павшей, королева щедро платила – и не только золотом, но и своей благосклонностью.

Так что Ван, сын Леи, просто поил эту нимфу теплым бульоном, а остатки бульона скармливал Волосатику. Ван ведь дал ему имя, а значит, являлся его хозяином.

Хорошо, что у личинок нет глаз. Они могут спать хоть круглыми сутками и во сне набираться сил. А вот взрослым мурам, чьи стойла располагались рядом с загоном личинок, досаждал свет от факелов. Каждый раз во время ночного кормления малышей муры просыпались. Ведь они не умеют закрывать свои фасеточные глаза. А попробуй поспи с широко распахнутыми глазами. Попробуй поспи как мертвец.

Глаза муров, когда они спали, походили на глаза его повешенной матери.

Прижимая к себе личинку – отчего-то Вану казалось, что смерть не сможет забрать Волосатика, пока он держит его на руках, – стремянный направился по проходу вдоль стойл. По ночам он решил набрасывать мурам на головы легкие покрывала. Чтобы им покрепче спалось. И чтобы не видеть их немигающих глаз.

Ван дошел до стойла Обсидиана и даже успел занести в воздухе тряпку, чтобы прикрыть ему фасеточные глаза, прежде чем обнаружил, что игуменского мура в загоне нет. Зато есть свежевырытая яма. Обси сделал подкоп.

Ван засунул личинку себе за пазуху – мохнатое тельце защекотало кожу, – метнулся к матке в загон, погладил ее по животу, схватил факел и спустился в прорытый муром тоннель. Он быстро настиг Обсидиана. Мур отчаянно, исступленно прогрызал себе путь в промерзшей земле. Его усики были устремлены в сторону епископского поместья. В том же направлении он и рыл. Феромоны матки, которыми пахли руки стремянного, ни малейшего воздействия на игуменского мура не возымели. Он упорно продвигался к своей неведомой цели. Ван ни разу в жизни не видел мура, способного устоять перед манящим запахом матки. Он попробовал было потянуть Обсидиана назад за поводья, но тот не просто не подчинился, а еще и дрыгнул задней ногой, обозначая, что настроен решительно и будет лягаться.

Ван не знал, как заставить обезумевшего мура вернуться назад в муравник. Упустить его было никак нельзя, поэтому мальчик пошел за ним.

* * *

Сначала из тьмы явилось чудовище – четырехногий мур с человеческими глазами и волосами. Тварь склонилась над Каем и обдала его смрадным дыханием преисподней.

– Ну вот ты и пришел ко мне, пастырь, – раздался голос чудовища у игумена в голове. – Садись на меня верхом.

– Кто говорит со мной? – безмолвно вопросил Кай.

– Скакун из мертвого стада.

– Кто пасет твое стадо?

– Сокрытый народ.

– Откуда ты явился?

– Я шел из преисподней, но по дороге сгинул под снегом.

– Изыди! – не проронив ни звука, воскликнул Кай и открыл глаза.

* * *

Высоко над собой Кай увидел плотный темный сугроб. Почему этот снег не падает? Как такое возможно? Если сугроб у Кая над головой, откуда же он на него взирает? Из преисподней?

Только когда Обсидиан ткнулся Каю в лицо холодной и влажной мордой, все вдруг будто перевернулось и встало на свои привычные и проверенные места. То, что Кай принимал за сугроб, оказалось ночным темным небом, а в сугробе игумен как раз таки и лежал – на спине, раскинув руки и ноги, как издохшая морская звезда, вынесенная морем на берег. От того, что мир перекувырнулся, как карусель, игумена затошнило. Он закашлялся. В горле саднило, будто он наглотался толченых кусков стекла. Кай с усилием сел и только тогда увидел рядом с собой озабоченного старосту Чена и его сына. Из-за пазухи у мальчика слепо высовывалась истощенная, больная личинка.

– Слава богу, ты жив! – воскликнул староста Чен. – Когда мы нашли тебя в кухне и вытащили на воздух, ты даже не шелохнулся. Я решил, что ты отравился насмерть! Ой… простите, пастырь. – Староста виновато потупился. – От волнения я перешел на «ты». Я так за вас испугался!

– Все в порядке, Чен. – Кай не узнал свой собственный голос, так хрипло он прозвучал. – Как я понимаю, ты спас мне жизнь. Отныне обращайся ко мне на «ты».

– За свое спасение скажи спасибо стремянному Вану, – староста с гордостью взглянул на сына. – Это он тебя нашел и забил тревогу.

– Нет, не я… – Ван смутился и прижался к отцу. – Это Обси меня привел. Он так рвался к вам, пастырь, как будто чуял беду и знал, что вам нужна помощь.

Обси, словно догадавшись, что речь о нем, сунул Каю в ладонь трепещущий усик. Ван уставился на это, вытаращив глаза.

– Он вас любит, пастырь! – изумленно произнес мальчик. – Ваш мур вас любит.

– Да, пожалуй.

Игумен поднялся на ноги.

– Я не знал, что муры умеют любить людей. – Ван опустил глаза на свою личинку. – Вдруг Волосатик тоже меня полюбит?

– Зря ты дал ему имя, – сказал игумен.

– Почему? Вы же тоже назвали мура Обсидианом.

– Когда я это сделал, он был здоров. А твоя личинка не выживет. Слишком слабая. – Кай окинул Волосатика опытным взглядом. – Не сможет даже окуклиться. С тем, кому ты дал имя, труднее расстаться.

– Я не собираюсь с ним расставаться! – Ван прижал личинку к груди.

– На все воля божья. – Кай протянул к Волосатику обе руки. – Дай-ка его мне, Ван, сын Леи.

– Вы ему поможете, пастырь? – с надеждой спросил стремянный.

– Я постараюсь.

Мальчик отдал ему личинку.

– Возвращайся в муравник, Ван. У тебя там скот без присмотра. И возьми с собой Обси.

– Он со мной не пойдет. Он меня не слушает.

– Будет слушать, если я прикажу. – Кай похлопал мура по черной спине. – Иди с Ваном, Обси. И не вздумай брыкаться и его сбрасывать.

Когда Ван верхом на черном муре скрылся во тьме, Кай тихо сказал:

– Я хочу закончить свой опыт.

– Побойся бога! – вскинулся староста. – Какой еще опыт, пастырь?

– С краской и ядом.

– Эта краска и этот яд чуть тебя не убили! – возмущенно воскликнул Чен.

– Потому что я кое-чего не учел. Я проводил опыт неправильно. Кислота и кипячение – это еще не все! Надо сделать подобие перегонного аппарата! Надо брать пример с алхимика Альвара!

– Пастырь, что ты городишь?.. – В голосе Чена зазвучала тревога.

– Перегонный аппарат! Помнишь, твой иконописец нам рассказал? Нужно действовать, как алхимик. Тот сначала собирался расплавить и лед, и золото, довести до кипения, а потом пропустить по венам – и опять заморозить!

– Это бред… Это ересь… – Староста осенил себя яблочным кругом. – Ядовитые пары помутили тебе рассудок!

– Нет же, Чен. Мой рассудок предельно ясен. Я добавил кислоту в небесновидную краску, при нагревании произошла реакция, и выделился яд – но не твердый, а в виде газа. Этот газ я не должен был выпускать наружу. Его нужно было направить в трубку, как в вену. А потом пропустить через раствор, наверное, щелочи… Да, вероятнее всего, нужна щелочь: подойдет зола, размешанная в воде… И дальше – выпарить воду! Вот тогда можно рассчитывать на получение яда в виде кристаллов.

– Это же алхимия, пастырь! – ужаснулся староста Чен.

– Это химия! – Кай закашлялся, и из носа его закапала кровь. Он вытер ее рукой.

– Это черная магия, пастырь. И она тебя убивает.

– Не магия, а наука!

– Наука – удел безбожных.

Кай прижал к губам Священное яблоко, и на позолоте осталась кровь.

– Мне нужна древесная зола, небольшой бочонок, смола для герметизации и глиняная или стеклянная трубка. Подойдет, наверное, та, что использует повитуха для прослушивания сердцебиения плода. Принеси мне все это, староста Чен, как можно быстрей и без возражений.

– Кто я такой, чтобы возражать. Я принесу вам, пастырь, все, что изволите.

Староста развернулся и пошел прочь. Кай погладил личинку. Она была мохнатая, с густыми длинными волосками. На них осталась кровь с его рук.

* * *

Когда все было кончено, Кай ссыпал оставшиеся кристаллы «синего яда» (были они, впрочем, пепельно-белыми) в мензурку и спрятал в кармане рясы, а личинку завернул в покрывало, отнес в муравник и отдал стремянному Вану.

– Я подумал, ты захочешь похоронить своего Волосатика.

Ван отдернул край покрывала и взглянул на личинку. Она больше не казалась мохнатой: волосинки прилипли к телу, и теперь было видно, какой Волосатик на самом деле тощий, полупрозрачный. К уголку его застывшего рта прилип белесый кристаллик.

– Вы сказали, что поможете ему, пастырь! – Рот стремянного по-детски скривился в плаче.

Кай покраснел.

– Я помог. Избавил его от страданий. Все равно он был не жилец.

Мальчик молча прижимал к себе сверток и растерянно глядел на игумена. Словно ждал от Кая каких-то инструкций, которые следует выполнить, чтобы Волосатик воскрес здоровым и полным сил.

– Дозволяю тебе установить на могиле надгробное яблоко, хоть животным это и не положено. Для твоей личинки мы сделаем исключение, она это заслужила. Волосатик потрудился на благо следствия и науки… И конечно же, Бога! – спохватившись, добавил Кай. – Я уверен, Великий Джи с любовью примет его в раю.

Кай увидел, как растерянность в глазах Вана сменилась гневом.

«Вот еще один человек, который теперь меня ненавидит, – сказал себе Кай. – Может быть, он ненавидит меня даже больше, чем та женщина из Кальдеры, чье бездушное дитя я казнил перед тем, как сюда приехать».

Почему-то Каю подумалось, что раскосыми глазами этого мальчика на него сейчас смотрит сам Бог. Смотрит плохо, без всякой любви, и вот-вот совсем отвернется. И тогда, в Кальдере, Бог тоже смотрел на него глазами той женщины. Так смотрел, что не было у Кая ощущения правоты и господнего благословения. Так смотрел, будто Кай просто убивал без всякой причины новорожденного ребенка.