Обычное кладбище было отгорожено от Кладбища бездушных стеной из туфа. Трех свежих покойников – младшего брата, племянника и бывшую жену – епископ распорядился зарыть рядом с Леей. У самой стены. В знак того, что от бездушных их отделяет совсем немного. На похороны он не явился, сославшись на то, что не может держать поводья, а пешком не дойдет, но все понимали, что это была отговорка, причем нарочито нелепая – кто мешал епископу добраться до кладбища в карете? Он не пришел, чтобы продемонстрировать пренебрежение и неуваженье к усопшим.

Однако же стараниями старосты похороны вышли вполне достойные. После того постыдного срыва Чен больше не прикладывался к псилоциновой настойке, взял себя в руки и организовал для Магнуса, Юлфы и Алекса и торжественную процессию, и оркестр, и позолоченные надгробные яблоки.

– …И сойдет Господь в слепящем сиянии на Блаженные Острова, чтобы дать последний ответ, и живые станут мертвыми, ибо зададут последний вопрос, а мертвые поднимутся из могил, и целителен станет им синий яд небес…

Кай закончил читать псалом о встрече живых и мертвых, перекружился, поцеловал Священное яблоко и подошел к Чену. Тот стоял у могилы доктора.

– Их убил синий яд небес, – сказал Кай. – Это не может быть совпадением.

– Конечно, это не совпадение, – легко согласился Чен. – Алхимик-еретик назвал сотворенный им яд словами из Священного текста, чтобы поглумиться над верой.

– Я не об этом! – Кай покраснел. – Небесновидная краска, которой были обработаны ведьмины платья, – и яд небес. И то и другое изготовил алхимик. Это не может быть совпадением. И там и там – наверняка одно вещество, просто разная концентрация. Понимаешь, Чен? Если в платьях все-таки была не порча, а яд, это изменит ход моего расследования!

Староста взглянул на Кая с недоумением:

– Какая разница, пастырь? Что так, что сяк – Анна все равно виновата в хвори.

– Но мы же должны знать правду! – воскликнул Кай.

– И что эта правда изменит? – печально осведомился Чен. – Способ казни? Не вулкан, а виселица?

Чен смотрел не на Кая, а на четыре свежие могилы, и Кай кожей почувствовал, как староста сдержался, чтобы не сказать еще кое-что: «Если бы не эта твоя никому не нужная правда, если бы ты сразу просто ее казнил без всяких расследований, все они сейчас были бы живы – и доктор, и Юлфа, и Алекс, и моя Лея». Невысказанные слова нависли над старостой тяжелым снеговым облаком, навалились ему на плечи, и Каю вдруг мучительно захотелось обнять его, похлопать по спине, чтобы это облако все же лопнуло черными снежинками слов, чтобы Чен произнес их, и ему бы от этого стало легче. Вместо этого Кай холодно и сухо сказал:

– Задача инквизитора – установить истину. Мне нужен эксперт, который из краски, содержащейся в ткани, выделит яд. Ты знаешь такого, староста?

– Нет, пастырь. Я с такими экспертами не якшаюсь.

– А тот человек, что расписал Золотую церковь, – может, он мне поможет?

– Господь с тобой, пастырь! Это Густав, иконописец, он не сможет сделать из краски яд, это совершенно исключено!

– Почему же исключено? Это просто химическая реакция. Человек, который разводит краску из золота, должен знать химию.

– То, о чем ты говоришь, называется алхимия, пастырь. Это богопротивное дело. Густав – набожный человек, он на такое не согласится. А даже если б и согласился – откуда ж он возьмет краску, платьев же больше нет?

– Есть платье. – Кай опять покраснел. – То, которое я перекупил у паромщика. Я не сжег его.

– Но ведь… так нельзя, пастырь!

– Нельзя уничтожать вещественные улики, представляющие ценность для следствия! – заорал Кай.

Могильщик Виктор обернулся на голос Кая и с ненавистью выдохнул в его сторону тонкую, плотную струйку ягельного дыма.

– Тише, пастырь, – прошептал Чен. – Не стоит кричать, что вы ослушались епископа Сванура и прячете ведьмино платье. На вас могут пожаловаться. Вас тут многие невзлюбили в Чистых Холмах.

– А ты, Чен? Ты тоже меня невзлюбил?

– Поначалу – да, – признался староста. – Но потом я увидел, что человек вы хороший. Вы епископа от смерти спасли. Меня с того света вытащили. И Лее помочь хотели… Я не стану рассказывать Свануру про ведьмино платье. Но вы должны его уничтожить.

– Только после того, как выделю яд!

Лицо у Кая горело. В голове и ушах взбесившимся колоколом стучал пульс. Он почувствовал, как две горячие струйки вытекли из ноздрей, полились по губам и по подбородку. Кровь закапала в снег, как будто вскипела в лице, перестала помещаться под кожей, и излишки выплеснулись наружу.

Чен, заохав, схватил ком снега, приложил игумену к носу и запричитал:

– Вот поэтому, пастырь, вы в последнее время без аппетита и такой бледный! Из-за ведьминого платья, которое вы храните. А теперь еще носовые кровотечения! У епископа ровно так же хворь начиналась.

– Убери! – Кай резко оттолкнул руку старосты и принялся обтирать себе лицо снегом.

– Вот зачем вы так? – расстроился Чен. – Ведь я же хочу помочь.

– Хочешь помочь – приведи мне иконописца.

* * *

Иконописец оглядел игуменский флигель и мрачно уставился на небесновидное платье. Один его глаз был целым, другой почти зарос неровными буграми сожженной кожи и постоянно слезился, как будто иконописец неустанно оплакивал всех, кто отошел к Господу.

Лицо Густава напоминало испорченное глиняное изделие, которое создатель небрежно слепил, потом, не высушив, сунул в печь, и там оно, прежде чем застыть, кипело и пузырилось.

Кай положил небесновидное платье в таз с талой водой и принялся полоскать. Вода окрасилась голубым.

– Вот видишь, Густав? Небесновидная краска легко выходит. Мне нужно, чтобы ты попытался выделить из этой краски смертельный яд.

– Вы испытываете меня, пастырь? – Иконописец отшатнулся от таза.

Покрытые темной коростой губы Густава, когда тот говорил, механически смыкались и размыкались, точно две обугленные деревяшки, закрепленные на шарнирах. Удивительным образом это почти не отражалось на его дикции.

– Я не занимаюсь алхимией. Сие есть великий грех.

– Как служитель Церкви, я благословляю тебя совершить этот грех в интересах следствия, – сказал Кай.

Мимика на застывшем лице иконописца отсутствовала, однако, чуть прищурив здоровый глаз, он умудрился выразить недоверие. На фоне общей глиняной неподвижности малейшее мышечное сокращение – на вес золота.

– С чего вы взяли, пастырь, что из краски может получиться смертельный яд?

– С того, что тот, кто придумал рецепт этой краски, приготовил также и яд, представлявший собой белые гранулы. И эти белые гранулы он почему-то назвал «синий яд небес». Я думаю, дело в том, что яд он произвел на основе небесновидной краски.

– И кто же этот «он»? – глухим голосом спросил Густав.

– Алхимик, – ответил Кай.

– Тот самый, которого казнили? – Глаз Густава метнулся к старосте Чену за подтверждением.

– Да, тот. – Чен осенил себя яблочным кругом. – Алхимик Альвар, сын ведьмы Элены.

– Мать алхимика была ведьмой? – заинтересовался игумен.

– Да, пастырь, – подтвердил Чен. – Епископ Сванур казнил ведьму Элену, когда Альвар был еще маленьким. Но порченое яблоко от порченой яблоньки недалеко падает. Хоть мать его и не растила, он все равно вырос ведьмаком и еретиком.

– Я не стану повторять бесовские опыты даже под пытками. – Густав решительно отодвинул от себя таз.

– Я не собираюсь тебя пытать, – поморщился Кай. – И не призываю проводить бесовские опыты. Я прошу тебя помочь мне в проведении следственного эксперимента.

– Даже если бы… даже если теоретически я бы мог такое проделать… – Густав зажмурил здоровый глаз и выпалил: – К тому, что сделано рукой алхимика Альвара, я в жизни не прикоснусь!

Игумен с досадой вздохнул:

– Ему отрубили голову. Альвар умер. Нет смысла его бояться.

– Нет, зло не умирает совсем, – возразил иконописец. – Зло жаждет бессмертия. Уж я-то об этом знаю.

Чен при этих словах принялся суетливо осенять себя яблочными кругами.

– Откуда тебе знать, иконописец? – устало спросил игумен.

Глаз иконописца дерзко блеснул.

– Я был когда-то хорош собой. Меня изувечил алхимик Альвар. Да, именно он облил меня своим жутким кислотным варевом – за то, что я осмелился встать на его пути. – Густав попробовал усмехнуться; на безволосой коросте, заменявшей ему лицо, чуть заметно приоткрылась и снова захлопнулась щель. – На пути к бессмертию.

– Алхимик Альвар пытался создать эликсир бессмертия?

– Не эликсир. Философский камень. Кусок чистейшего льда, начиненный чистейшим золотом. Альвар хотел заменить им свое настоящее сердце и таким образом войти в вечность и вечно творить богопротивное зло.

– Злой брат Кай и его ледяное сердце… – пробормотал игумен.

– Что, пастырь?

– Не обращай внимания, Густав. Каким образом он планировал произвести операцию по замене сердца?

– Я не знаю точно. Альвар соорудил какой-то магический перегонный аппарат, который должен был расплавить и лед, и золото, довести до кипения, пропустить по его венам, а потом опять заморозить.

– Продолжай. Как ты ему помешал?

– Альвар попросил, чтобы я продал ему для этой цели золото самой чистейшей пробы. Видите ли, пастырь, золото для своих красок я из руды добываю сам…

– В Чистых Холмах разве есть золотые месторождения?

– Нет, пастырь. Я добываю золото в Эльдиланде.

– Хорошо. И что же ты сделал, Густав? Отказал алхимику?

– Нет. Я продал ему неочищенное, грязное золото с примесями, надеясь предотвратить создание философского камня. Альвар взял слиток и потребовал, чтобы я ему ассистировал. Я не хотел, но он угрожал мне, и я согласился. Я надеялся, от грязного золота он умрет.

– Он бы умер и от чистого, если бы довел его до кипения и пустил себе по венам, – невозмутимо заметил Кай.

– Нет, пастырь. Чистое золото в сочетании с чистым льдом ведьмаку бы не повредило!

– Хорошо, допустим. Но как же он выжил с грязным?

– Альвар не стал его применять. Он заметил неладное, пришел в ярость, добавил в кипящее варево муравьиную кислоту и облил меня, навеки обезобразив. Имеющий уши да услышит: кислота и кипячение – лучший способ превратить красивое в безобразное. – Иконописец вперился здоровым глазом в игумена. – Это не только лица касается.

* * *

Кай дождался ночи, убедился, что служанка Эльза ушла к себе, и прошел на кухню. Перелил в котелок небесновидную жидкость, натекшую с мокрого платья, туда же плеснул кислоты, которую загодя принес из муравника, и поставил котелок на огонь.

…имеющий уши да услышит…

Кай был уверен: иконописец не только поведал ему собственную историю. Он еще и подсказал, как сделать из небесновидного платья смертельный яд.

…кислота и кипячение – лучший способ превратить красивое в безобразное…

Сам отказался делать, но игумену намекнул. Кай помешал содержимое котелка и усмехнулся, чувствуя, что краснеет: подумать только, служитель Церкви готовит зелье!

Когда поверхность варева покрылась мелкими пузырьками, вдруг резко запахло какой-то пряной приправой, хотя игумен ничего такого не добавлял. Возможно, специи прилипли ко дну котелка, а он не заметил? Что, если они отразятся на ходе эксперимента?

Зелье запузырилось, над котелком заклубился пар, и запах пряностей испарился так же внезапно, как и возник. Зато появилась горечь во рту, защипало язык и горло и замутило – как будто специи мистическим образом оказались Каем проглочены, причем в слишком больших количествах. Потом заныло в груди, дыхание сбилось, и, судорожно пытаясь выцедить из висящего в кухне пара обычный воздух – просто самый обычный воздух, которого всегда было вдоволь, а сейчас не хватало, – Кай понял, что яд удался. Вот только в процессе приготовления он упустил один важный этап, и получились в итоге не гранулы, а ядовитый газ, и он его только что вдохнул. И продолжает сейчас вдыхать.

Он сделал шаг к выходу, осеняя себя яблочным кругом, но кухня завертелась по часовой стрелке вслед за рукой, и Кай пошатнулся и упал на каменный пол, который почему-то оказался черным сугробом и облепил его густой, непроглядной тьмой.